Текст книги "Мы – силы"

Автор книги: Вадим Еловенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– И поэтому я предлагаю просто идти, – сказал Серов. – И, командир… Даже в такой заднице, в которой оказался мир, не стоит думать, что все вокруг сволочи. Нам лучше поверить и пойти с ними.

Ханин подумал и кивнул. В конце концов, в чем-то Серов прав. Увидев кивок, мичман скомандовал роте строиться.

– Ну что ж… – сказал Ханин. – Если они правы, то свой долг мы выполнили… А, Серов?

Мичман, подгоняя бойцов, ответил:

– Вот доведем их до города… тогда и выполним.

Через минут десять, видя, что рота построена и готова, бойцы в камуфляже, никому ничего не говоря, двинулись по дороге на восток. Колонна, мерно шагая, последовала за ними. Замыкая колонну, шли Ханин и Михаил. Первый всерьез надеялся, что все закончилось и после долгого перехода они будут в безопасности. А второй ни на что не надеялся и просто шел. Он только с похолоданием в груди вспоминал, как же он мог додуматься уйти от командира да еще и увести с собой Романа.

5

Саня под присмотром надзирателя с автоматом за плечом старательно выметал лужи из их впадин на асфальт и размазывал их по подсохшей поверхности дороги. Недалеко трудившийся Павленко, над которым не стоял надсмотрщик, о чем-то переговаривался с таким же трудягой, как и он. Вдвоем они углубляли кювет, расчищая его от засорившего стоки мусора.

Прошла неделя с тех пор, как Александра допустили к работам. Буквально сразу им дозволили работать за оградой лагеря для беженцев. Пусть под присмотром, но все равно… Часто команды по наведению порядка доходили от лагеря до недалекого городка, где командование палаточного поселка брало многое необходимое для своих нужд. Здесь и работягам перепадало. Павленко, к примеру, больше не стрелял сигареты. Он разжился несколькими пачками «Примы» в одном из разбитых ларьков на автобусной остановке. И теперь, продолжая экономить, рассчитывал растянуть на долгий срок свой никотиновый запасец. Сам Александр не смог найти сигарет, но выменял пронесенную бутылку вина на пару пачек «Союз-Аполлона» и был доволен.

Очень заметно отобразилось наличие сигарет и других мелких радостей жизни на мыслях и поведении Павленко. Он уже не заявлял открыто, что готов бежать во что бы то ни стало. Даже наоборот. На любые намеки Александра он говорил, чтобы тот просто ждал его команды. А ему еще надо время, чтобы все продумать. Но Саня с усмешкой про себя уже понял, что, как только товарищу стало полегче, тот перестал думать о побеге. Ну и ладно. Сам Александр никогда особо не стремился к приключениям.

Вдалеке послышался звук приближающейся машины, и все работающие, а их было человек двадцать, подняли головы в ожидании. Из-за поворота, скрытого мелколесьем, выскочил уазик и подкатил к стоящему на обочине офицеру – начальнику конвоя. Вышедший из-за руля лейтенант милиции, закуривая, подошел к ожидающему его и о чем-то минут пять неторопливо беседовал. Когда он закончил, то отшвырнул окурок и, вскочив за руль, завел это чудо отечественного автопрома. Лихо развернувшись, уазик укатил обратно, а начальник конвоя зычно скомандовал, чтобы работающие собрались вокруг него.

Не спеша Павленко и его напарник вылезли на дорогу и направились к зовущему. Саня, тоже не обращая внимания на стоящего за спиной надзирателя, пошел за приятелем. Когда все со своим инвентарем в руках выстроились перед начальником конвоя, тот пояснил, зачем оторвал от работы.

– Только что поступило распоряжение из Министерства чрезвычайных ситуаций… наш лагерь готовят к эвакуации на Большую землю. Насколько я понимаю, их просто задолбало всех нас кормить на таком удалении. Решили лагерь поближе перенести и не рисковать судами на Ладоге в осенний период. – Начальник конвоя посмотрел на автоматчиков и сказал: – Давайте собираемся и двигаем в лагерь. Какой смысл от нашей работы, если все равно все уходим.

Народ негромко зашумел, переваривая новость. Вообще-то все стоящие перед офицером, беженцы и конвоиры, были довольны услышанным. Одно дело – сидеть на месте и непонятно чего ждать от природы и от Центра. Другое дело – перебраться в нормальные районы, где возвышенности ни при каких условиях не затопит.

Быстро построившись в колонны по двое, беженцы направились в неблизкий обратный путь к лагерю. Павленко, несущий на плече лопату, выглядел, по меньшей мере, странным. Глаза его светились радостью, а с губ не сползала то ли саркастическая, то ли безумная улыбочка. Отвечая на невысказанный вопрос Александра, идущего рядом и осторожно заглядывающего в лицо приятелю, он пояснил:

– Дуристика. Знал бы, что нас эвакуировать будут, работать бы хрен пошел.

Пожав плечами, Александр ничего не ответил. Спрятав потрепанный веник под мышкой, он достал сигареты и закурил, пуская дым поверх строя.

– Сколько раз говорить, чтобы в строю не курили! – немедленно послышался голос начальника конвоя.

– А вам не все равно? – громко возмутился Саня.

– На ходу не курят, – сказал офицер, но на этом обыденная перепалка закончилась, и выкинуть сигарету Александра никто не заставил.

Павленко, да и некоторые другие, видя маленькую победу над порядками, тоже закурили и оживленно стали переговариваться. Сразу над строем понеслись названия городов и местностей, куда могли бы вывести лагерь. Гадание, ни на чем не основанное, было уже отличительной чертой всех эвакуированных. Ну ладно хоть тут был определенный разброс мнений. А вот в лагере такие гадания привели к тому, что девяносто пять процентов беженцев непонятно с чего решили, что наводнение закончится к лету следующего года. Ну, зимой и весной оно по умолчанию не может закончиться – рассуждали сторонники этого ни на чем не основанного утверждения, – а вот летом точно. Саня и Павленко посмеивались над такими заявлениями, но иногда им и самим хотелось верить, что все закончится через каких-нибудь девять-десять месяцев. Стараясь избавиться от общего припадка надежды, Павленко самостоятельно стал делать расчеты по спаду воды с учетом выпадения осадков, при условии, что таяние льдов прекратится хотя бы зимой. Признав бредовость и своих расчетов, и заявления о скором спасении от паводков и наступающего океана, он сдался на милость иллюзий.

Саня, который тоже хотел верить в неизбежный хеппи-энд, мечтательно рассказывал соседям по палатке, как он будет жить после катаклизма. Его слушали обычно не прерывая. Даже язвительный последнее время Павленко слушал его, словно сказки на ночь. Так было проще засыпать.

Пайки, оскудевшие до крайности, теперь выдавались только утром и вечером. Хорошо хоть проблемы с чистой водой были решены, и всегда можно было подойти к одной из каждый день заполняемых цистерн и набрать, сколько тебе надо. Если бы еще и воды было мало, никто не знает, как бы дожили несколько тысяч жителей палаточного городка до этой долгожданной эвакуации.

В лагере в палатке пришедшие услышали от соседей подробности и были несколько озадачены.

– Запрещено вообще что-либо с собой брать, – сказал Семеныч отчего-то шепотом. – Только то, во что одет. Говорят, будет всего пять барж. Но я даже не представляю, как можно всех на них эвакуировать.

Павленко высказал свои черные мысли:

– Как, как… забьют, как шпроты в банки, выведут в глубокое место и утопят вместе с баржами.

– Что ты, Витя, такое говоришь?! – возмутился Петр Николаевич. – Мы же не чумные и не заключенные какие-нибудь!

– Хе-хе… – сказал Павленко, падая на свою уже порядком расшатанную раскладушку. – А чем мы лучше? Или хуже? Или вы считаете, что заключенных можно?

Тема про утопленных заключенных не сходила с вечерних дебатов не только этой палатки. В свое время в сто одиннадцатой по радио узнали, что на Ладоге затонул транспорт с заключенными одной из колоний, и ну никто не поверил в случайность произошедшего. Нет, было, конечно, несколько людей, которые говорили, что и в нормальных условиях баржи тонут, что говорить, когда такое вокруг… Но к их голосам никто не прислушивался. Вообще, странная логика нашего сознания. Всем хочется верить в хорошее, строить планы, рассчитывать выжить, верить в счастливый конец… но абсолютно не верить любимому государству, которое говорит, что гибель сограждан – роковая случайность. Трагическая, но случайность.

– Я не считаю, что заключенных можно топить! – зло сказал Петр Николаевич. – Я просто напомнил вам, что мы полноправные граждане и никто не рискнет нас губить. Это политический вопрос!

Павленко тихонько рассмеялся и сказал:

– Это вы автоматчикам на вышках расскажите и могилкам тех, кого они срезали при попытке бежать.

Петр Николаевич стушевался, а Семеныч в своем репертуаре принялся всех мирить:

– Ну что ты, Витя, так нас пугаешь. Все будет нормально. Ну, не дают ничего с собой брать, так это только из экономии места. Чтобы больше народа можно было за раз перевезти. Ну и кто, скажи, будет топить транспорты, когда и так много чего потеряно из такой нужной водной техники? Если бы хотели, то просто расстреляли бы весь лагерь пулеметами. А потом бы уцелевших заставили хоронить погибших.

Павленко и Саня одновременно посмотрели на Семеныча, и Виктор не без язвы заметил о подозрительной рациональности соседа.

– Витя, такое в нашей стране уже было. Да, было. Я думаю, оно бы могло и повториться в наших таких неудобных для власти условиях. Но раз будут баржи, значит, нас все-таки и правда вывезут.

– Ваши слова, да Богу в уши, – сказал с нервным смешком Саня.

Ночью они плохо спали. Слушали переклички на недалеких вышках. И следующую ночь сон плохо приходил к обитателям палатки. И только в день, когда к новым причалам подошли первые баржи и началась погрузка согласно спискам эвакуированных, у бывших синоптиков отлегло от сердца.

Погрузка протекала абсолютно бестолково. Более того, произошло то, чего никто не мог ожидать. На деревянный помост временного причала согнали почти тысячу человек, и они все там стояли, пока не разрешили начинать заполнять баржи. Но как только последовала команда и тысячи ног одновременно пришли в движение, временные сооружения не выдержали, и весь длинный причал на подломившихся сваях ухнул в воду.

Почти тысяча человек оказалась в воде сразу. Но и это было не самым страшным. Баржи пришвартованные по обеим сторонам исчезнувшего причала, начали сближение, грозя невиданными тисками сдавить несчастных в кровавую массу. Никто не знает, чем бы кончилась эта трагедия, если бы не единицы сильных духом и разумом людей, что, спохватившись, стали разворачивать всплывшие выломанные сваи, упирая их в борта барж. С самих судов мгновенно полетели вниз канаты, спасательные круги. Совсем к воде спустили трап, который только чудом не подломился и не оторвался под массой одновременно лезущих на него. Люди карабкались на борта. Но большинство разумно решило вернуться на близкий берег.

Спустя некоторое время на берегу запылали костры, и сотни людей, обогреваясь, «танцевали» вокруг них. Сквозь шум и крики изредка слышались стоны сильно пострадавших во время падения и давки в воде. После произведения переклички конвой недосчитался сорока двух человек. Организованные поиски помогли отыскать тела не более тридцати. Все они были выловлены из воды и захоронены совсем недалеко от берега.

Наши герои, которые тоже оказались в числе этой несчастной тысячи, к своей радости отделались несколькими ушибами и насморком, мгновенно поразившим всех «купальщиков». Стоя возле пламени выше человеческого роста, Саня и Виктор только и могли, что материться на конвой и на начальство лагеря вкупе с организаторами эвакуации.

Но как бы то ни было, через четыре часа по наспех сколоченным хлипким мосткам один за другим люди стали заполнять баржи.

Когда Павленко и Савин поднялись на борт и расположились на палубе возле сохнущих бухт незадействованных швартовых концов, они с удивлением отметили полное отсутствие на барже конвоя.

– Все на фиг, – сказал Павленко, поднимаясь и оглядываясь. – Самолет летит в Турцию!

– Ты чего, бредишь? – спросил Саня, дергая Павленко за штанину, чтобы тот сел обратно. – Сейчас конвой поднимется на борт, и будет тебе и Турция, и сам, как самолет, летать научишься.

Недобро усмехаясь, Павленко сел обратно на нагретую палубу и сказал негромко:

– Ты как хочешь, а я при выгрузке сматываюсь. – Подумав, он добавил зло: – Больше я в их концлагеря ни ногой.

Пожав плечами, Александр сказал:

– Я все равно не понимаю, что ты взъелся. Могло быть и хуже. Мы без этого лагеря с голоду наверняка бы сдохли.

Виктор, не смотря на Саню, обозвал того и сказал:

– Ты слепой. Мы даже в городе, когда грузили железо для лагеря, видели, сколько хавки еще осталось в нем.

– Не… – сказал Саня. – Мародерствовать не по мне.

– По тебе как раз в загоне жить, – сказал Павленко, снова поднимаясь и разглядывая суету на берегу. – Ну и оставайся. Нам просто охрененно повезло, что в лагере не вспыхнула эпидемия или еще что… При такой скученности никто бы не вырвался, не заразившись. А в лагерь, что нас везут… он наверняка крупнее нашего… Кто его знает, что там будет.

– Ничего там такого не будет, – уверенно сказал Саня. – Там и лекарства, и медики получше наших коновалов.

Не комментируя слов Сани, Павленко сел снова на палубу и стал вглядываться в работающих полуголых матросов.

Александр оказался прав. Конвой поднялся на борт судна самым последним. Но конвоем его можно было назвать условно. Всего четыре человека при оружии и, кажется, безоружный офицер. И это на больше чем двести человек на одной барже.

Заняв места на трапах, ведущих к мостику, и пропуская только членов экипажа, конвой держал автоматы, готовые к стрельбе. Судя по их лицам, они были не в восторге, что их так мало, но вполне верили, что справятся с любой попыткой бунта.

Через какое-то время палуба под эвакуируемыми загудела, завибрировала и словно качнулась. Самоходная баржа начинала отход от берега. С черепашьей скоростью она выполнила маневр разворота и, набирая ход, пошла прочь, оставляя за кормой дымный от костров берег. Через некоторое время следующая баржа повторила маневр и последовала за первой. Скоро весь караван в кильватерном строю следовал к неизвестной пассажирам цели.

В течение часа ничего особенного не происходило. У всех без исключения поднялось настроение. Солнце и мелкая сияющая волна делали свое дело по вливанию в души надежды на лучшее. Но спустя час произошло событие, чуть не положившее конец путешествию к новому месту содержания.

На следующем за баржей с нашими героями судне раздалась стрельба. Молниеносный ропот пронесся по кораблю, и Павленко невольно подхватил его, вскочив и спросив: «Что это там?» Стрельба усилилась, и уже не один, а два… три автомата короткими очередями наполняли воздух стрекотней. Но они странно быстро смолкли. А каких-либо других звуков с идущего следом корабля из-за шума мотора и плеска волн о борт расслышать было нельзя. Но когда корабль стал менять курс, показывая наблюдателям вместо кормы и носа свой борт, сомнений не осталось. Новый шумок пронесся по барже, и, даже не напрягая слух, Саня разобрал слова «мятеж», «бунт», «захват».

Конвоиры, которые мгновенно на себя примерили возможность мятежа, сняли автоматы с предохранителей и навели стволы на собравшихся на верхней палубе людей.

– Всем сесть на палубу! – скомандовал вышедший с закрытого мостика командир конвоя. – Повторять не буду. Кто не сядет, будет расстрелян, как за попытку спровоцировать бунт.

Те, кто стоял, немедленно сели и не отрывали глаз от автоматчиков, которые в свою очередь напряженно рассматривали подконвойных.

Офицер скрылся на мостике, и Павленко тихо сквозь зубы процедил в его адрес ругательство.

Александр нахмурил лоб и о чем-то сильно задумался. Посмотрев на друга, Виктор сказал:

– Лоб не морщи. Все равно ничего неизвестно, что там произошло.

– Что ты докопался до меня? – выругался Саня. Чуть помедлив, он сказал: – Они же там стреляли. Наверняка убили кого-то.

– Угу. Убили, – согласно кивнул Виктор. – Сейчас везде убивают. Это только ты не слышишь и не видишь. Вон, сорок тел закопали на твоих глазах и забыли о них. А ты о какой-то там стрельбе думаешь. Ну, порешили сколько-то там охранения. При захвате десятка два погибло людей. И все. Зато они теперь свободны. Вон, на север идут. Думают, что там лучше.

– Но зачем?! – изумился Саня.

– Да потому что им надоело быть зэками! Они ни в чем не виновны. И когда их незаконно лишают возможности передвижения…

– Почему незаконно? Есть же правительство… Оно же постановило.

Покачивая головой, Виктор сказал:

– Ты какой-то не от мира сего. Кто и какое право дал этому правительству сажать меня за решетку… за колючку? Наводить на меня автоматы? Они идут лесом, это правительство, после таких вещей.

– Но ты представляешь, что будет, если вообще не контролировать такие вот толпы… Они же вооружаться… грабить начнут.

Чуть снова не обозвав друга, Виктор вдруг успокоился и спросил:

– Вот тебя выпустить на свободу сейчас… ты что… грабить пойдешь?

– Ну, я нет…

– Так чего ты тогда умничаешь?

Они отвернулись друг от друга, и Павленко закурил.

Через довольно большое время, за которое многие успели поспать, пригревшись на солнышке, сидящие на носу стали подниматься, всматриваясь вдаль. Их охрана не одергивала, сама тоже вглядываясь вперед по курсу корабля.

– Берег, – толкнул локтем Александра Виктор. – Скоро мы сойдем, и, вот увидишь, в какой гадюшник нас поселят.

Хмуро поднявшись, друзья всматривались в уже близкую береговую линию.

– Мы вроде все время на запад шли, – сказал Виктор. – Лодейнопольский район, значит. И куда нас тут? Такая глушь, я тебе скажу…

Александр рассматривал берег и думал, что, может, Виктор и прав. И насчет большого лагеря и его опасностей, и насчет того, что их, не виновных ни в чем, как скот перевозят в место следующего содержания. Из одного коровника в другой. Хорошо, что не на скотобойню.

Вскоре ему пришлось полностью признать правоту друга… да только вот сделать уже ничего было нельзя.

6

Интересный вопрос задал Павленко своему приятелю: «Ты пойдешь грабить?» Я могу задать по-другому вопрос: «Ты готов еще и убивать, чтобы выжить самому?» И как банально и просто прозвучал ответ Александра: «Я нет».

Как много людей, до этого думавших, что они не способны на преступление, что они выше низменных вещей, пришли к выводу, что они ничем не лучше тех… других… что шли на все, чтобы выжить в новых для них условиях.

Молодая мать из небольшого карельского села, полностью погрузившегося в воду, просидела неделю на чердаке своего дома. Своего грудного сына она пыталась кормить и скисшим коровьим молоком, от чего малыша постоянно рвало, и твердой пищей, которую он с криками выталкивал изо рта. У самой у нее на почве нервных переживаний уже несколько недель как пропало молоко, и подставляла она свою грудь жадному ротику, только когда становилось невмоготу от крика. Ребенок, давая матери пару минут передышки, снова начинал разочарованно кричать, не получая ни капли.

Сама мама тоже впроголодь существовала в полумраке чердака. Из пищи у нее были только сухари, запас дождевой воды в ведрах да засоленные в прошлом году огурцы с помидорами. Несколько банок, которые она успела спасти от прибывающей воды.

Оставшись одна, ее родители уехали за помощью на юг, да так и не смогли вернуться, а мужа у нее никогда и не было, девушка совершенно не знала, как ей выжить. Много страшных мыслей приходило ей на душном чердаке, наполненным хрипом кричащего младенца. Я не берусь говорить о ее рассудке, когда одной ночью крики младенца стали приглушенными, а вскоре и вовсе затихли.

Следующим утром молодая женщина спустилась с крыши в воду и поплыла, держась за пустое ведро, что плавало тут же во дворике. Пробыв в воде почти два часа, она выбралась, не чувствуя ни ног, ни рук, на пологий холм, еще не залитый водой, и без сил провалилась в беспамятство. Придя в себя, она долго терла глаза грязными руками, и, как следствие, уже к вечеру веки у нее распухли и из уголков глаз стал сочиться гной вперемешку с непрерывно идущими слезами. Почти ничего не видя, она кружила по небольшому островку, не зная, как избавиться от страшной головной боли и жжения в глазах. Непрерывно плача и постанывая, она несколько раз спускалась к воде, чтобы промыть раскаленные веки, приносящие адскую боль с каждым морганием.

К утру, после сна на земле, она уже кашляла тяжелым грудным кашлем и осознала, что заболела. Но мысли о болезни меньше всего идут в голову, когда все место там занимает голод. К вечеру девушка внезапно потеряла сознание от жара и еще спустя сутки умерла, так и не придя в себя.

Наверное, сидя на чердаке, она протянула бы дольше. Намного ли?..

Пожилой человек в одиночку брел по дорогам Псковщины. От поселка к поселку он передвигался без особых приключений. Но, на свою беду, на подходе к довольно большому городку встретился с командой подростков одного из детских домов, каким-то образом позабытого при эвакуации. Воспитатели давно покинули местность, предоставив детишкам выживать самим. Собственно, дети не особо расстроились. Превратив свой дом в своеобразную коммуну, где старшие мальчики добывали провизию, а старшие девочки выполняли роль воспитателей, они неплохо жили. Вот только в практику мальчишек вошел грабеж проходящих мимо их «разбойничьего логова» беженцев. Они не сильно распространялись об этом в детском доме. Это были их «взрослые игры», и девчонкам и мелюзге о них знать не надо было.

И конечно, повстречав на дороге одинокого пожилого человека, «шайка» направилась к нему, рассчитывая позабавиться и поживиться. Это был роковой день для всех.

Приблизившись и окружив тяжело дышащего мужчину, дети потребовали, чтобы он выворачивал карманы. Чтобы старик, как они его называли, поторапливался, его под общий хохот несколько раз пнули пониже спины.

Мужчина, у которого внуки были такого же возраста, попытался урезонить молодых людей. Видя, что старик не спешит и еще чересчур много разговаривает, один из бойких ребятишек подскочил и ударил ногой в голову. Все одобрительно загудели. Еще бы… какая растяжка. Какой красивый удар. А старик, лежа на пыльной дороге в своем старом темно-сером костюме, схватившись за голову, что-то еще говорил. Его стали избивать ногами, не давая тому даже шанса на спасение. Особенно детям нравилось бить по голове беззащитного человека.

В пыли и грязи мужчина уже почти не мог двигаться, когда мальчики отошли от него на несколько шагов, удовлетворенно осматривая свою работу. Минутной передышки хватило пришедшему в себя мужчине, чтобы чуть шевельнуться и потянуться к внутреннему карману пиджака.

Заметившие это движение подростки улыбались, думая, что старик решил выложить что-то ценное на дорогу.

Но старик, не поднимаясь, нашел, что искал, и удовлетворенно выдохнул, страдая от боли от поломанных старых ребер. Чуть повернув голову, он со странной горькой улыбкой посмотрел на довольно улыбающихся мальчиков.

Раздался выстрел, и сразу за ним вскрик боли. Пуля, пройдя сквозь ткань пиджака, впилась в живот ловкого прыгуна.

Еще один выстрел. Мальчик, что казался младше всех в этой группе, осел на землю, держась руками за пробитую грудь.

Бросившиеся бежать от старика дети надеялись на спасение за насыпью дороги. Но старик метко посылал пули в мальчишеские спины. Он не думал о «красивости» попаданий, он делал так, как его учили сорок пять лет назад. Стрелял, лишь бы попасть. По торсу.

Спасшаяся пара мальчуганов прибежала в свой «недетский» дом и, задыхаясь, рассказала девочкам, что произошло на дороге. Когда девушки пришли осмотреть место происшествия и помочь раненым, они нашли мертвого старика, захлебнувшегося собственной кровью, троих убитых и двоих тяжело раненных мальчиков.

Наверное, только с этого момента, побледневшие, они почувствовали себя такими беззащитными и нуждающимися в опеке взрослых.

Когда спустя пару дней тяжело раненные мальчики умерли без должной помощи на глазах у всего детского дома, девочки приняли решение уходить на восток в поисках людей и защиты…

А в это время отрезанные от людей жители затопленного северного поселка, уже съев даже собак, учились быть каннибалами. Самое странное, что пример есть погибших сородичей подала преподавательница поселковой школы. Именно она первой на костре пожарила и попробовала мясо своего умершего от простуды мужа. Противно? А выхода не было. Надо было кормить двоих заболевших детей. Мальчик и девочка никогда не узнают, откуда появилось в доме мясо. Их мама скоро погибла при обвале подмытого дома. Сами они спаслись и нашли приют в соседнем доме, до которого их мать никогда бы не подумала плыть в ледяной воде. На чердаке детьми были обнаружены ПЯТЬ МЕШКОВ засоленной рыбы. На ней они протянули очень долго, несколько месяцев. Вплоть до случайного их спасения военным катером. Никогда в жизни они больше не ели соленой рыбы…

Гибли люди, и не только прижатые в угол обстоятельствами.

В Псковской области двое подростков, покинув незатопленную деревню, где оставались их родители, направились к новому руслу Великой и пустились в плавание на самодельном плоту. Они казались себе разве что не первооткрывателями Америки.

В этот раз они довольно далеко спустились по течению, помогая себе длинными шестами. Причалив у незнакомой полузатопленной деревни, они сошли на берег, объявив его островом Ямайка, и пошли осматривать новую для себя территорию. На их беду они попались на глаза стае одичавших собак. Почти без рыка и лая стая бросилась на мальчиков. Клыки вгрызались, не разбирая, где кости, а где мясо. Зубы голодной стаи срывали кожу с черепов. В шоковом состоянии один из мальчиков смог забраться на невысокое деревце, откуда наблюдал, как стая дорывает остатки его друга. Сам он скончался от потери крови спустя всего час. Но его тело так и не свалилось к жадно ожидающей своре собак. Даже мертвый, мальчик не ослабил хватки, которой вцепился в это дерево, надеясь спастись…

В Абхазии в Гагрском районе пожилой абхаз, наблюдавший за затопленным курортным городом со смотровой площадки на склоне горы, вспоминал, каким красивым был раньше город в летние дни. Пестрые от наплыва туристов Гагры были его родным городом. Он только ненадолго покидал их, когда Грузия оккупировала прибрежный город. С оружием в руках он вернулся, чтобы выбить захватчиков. А вот нового оккупанта даже с танками не выпрешь. Ласковое Черное море, из нежно-голубого превратившееся серо-буро-зеленое, пришло надолго. Забавным было почти месяц наблюдать за крышей городского рынка, которая превратилась в перевалочную базу спасателей… Лестницы, спускавшиеся к воде, были, как оказалось, значительно прочнее самой крыши. Вчера она проломилась, утопив под своими обломками нескольких спасателей.

Непрерывно идущие холодные дожди мешали обзору, почти закрывая некоторые из стоящих особняком высоток. Но глаза у пожилого человека были хорошими, и он видел, что в девятиэтажках еще кто-то живет, несмотря ни на какие опасности обвала. То там, то там он замечал отблески света от свечей и фонариков.

Внезапно тяжелый гул сотряс гору и передался крепким ногам мужчины. Он повернулся и замер, видя, как, все набирая скорость, ломая деревья и кустарники, на него несется поток воды, камней и грязи.

Когда поток сошел, то ни мужчины, ни смотровой площадки больше не осталось на прекрасном когда-то склоне нависающей над Гаграми горы. Издалека место схода выглядело как серо-грязный язык, спустившийся к самой воде через густо стоящие дворики и дома. Вот уж и правда – языком слизано…

А в Приморском крае в это же время в пограничной зоне шел бой. Всего в нем участвовало чуть больше трех тысяч человек. Многие бы удивились, узнав, что ни на одной стороне не участвовали штатные вооруженные силы. Бой шел между ополченцами нескольких курортных деревушек возле Находки против… своих же селян. За власть в этих самых деревушках. За независимость от кого-либо. И это учитывая то, что почти весь Дальний Восток, за исключением Камчатки, объявил о своей независимости от России. Как давно известно, процесс дробления, если начался, очень сложно остановить. Вот и этот бой завершился только после того, как по участку столкновения пограничниками был открыт огонь из приданных им установок «Град». Количество погибших после такого ужаса осталось неизвестным.

После такой грандиозной своей единовременностью социальной драмы как-то незаметными становятся не тысячи, не десятки тысяч, а сотни тысяч погибших в одиночку или семьями. Сгоревшие в своих домах от упавших свечей. Ведь энергетический кризис ударил даже по тем областям, куда даже беженцы не дошли. Как-то перестали обращать внимание на участившиеся ночные набеги на одиноко стоящие дома. Только люди стали много осторожнее и недоверчивее к соседям. Сегодня он улыбается, а завтра ночью придет с топором, чтобы вырубить твою семью за пару лишних банок тушенки. В условиях погибшего сельского хозяйства голод и недопоставки продуктов очень быстро привели к упадку даже ОЧЕНЬ благополучные Краснодарский и Ставропольские края. По всем окраинам поднималась извечная головная боль Российской Империи – национальные бунты. Ингушетия, Чечня… Казачьи вольные сотни… Украина тоже хлебнула с черными отрядами крымских татар. Всем вошло… И не только у нас.

Правительство, которое никак не могло оправиться от шока, меняло премьеров, меняло министров. А толку-то… Один за другим они приходили и требовали ужесточения борьбы с бандами и мятежниками. Президент, который тоже себя неуютно чувствовал в условиях массового недовольства, объявлял своими указами амнистии тем, кто складывает оружие, приобретенное во время смуты. Народ, прильнувший к приемникам, а в некоторых счастливых местностях к телевизорам, только сочинял новые анекдоты, поглаживая свои законные и незаконные винтовки, карабины, автоматы… Некоторые поглаживали минометы, ПТУРСы и другую забавную смертельную технику.

В больших городах, наводненных беженцами, никто уже особо не обращал внимания на ночную стрельбу. И довольно спокойно воспринимали новости о ночных ограблениях соседей или магазинов. Так как грабителями частенько выступали милиционеры, единственные законные в это время обладатели оружия, то жаловаться на грабежи тоже особо никто не спешил. Жалобщиков грабили принципиально по два-три раза, с различными для них последствиями.

А что армия? О! Это отдельная песня. Командир спецобъекта номер, не скажу какой, в порыве заботы о близких покинул своих подчиненных, оставив заботу о них своему заместителю. Заместитель спустя сутки скрылся со своим помощником в неизвестном направлении. Солдаты, которым, как говорится, не надо было больше всех, разбрелись кто куда, оставив объект без какой-либо охраны. Две отсоединенные ядерные боеголовки остались в полном недоумении, как это так их оставили одних. Я бы на их месте подорвался из принципа.