Текст книги "Избранные труды"

Автор книги: Вадим Вацуро

M. Г.

Покорнейше прошу вас о напечатании в издаваемом вами журнале прилагаемого при сем отрывка моих беспечных досугов, излившейся из сердца элегии: она последняя; я простился с музами – и навсегда повесил цевницу – потому… потому что… слушайте, и сочувствуйте мне:

До прошедшей весны я жил по делу целые три года в Петербурге. Еще с первых дней юности расцветали во мне наклонности Поэта; по прибытии же в столицу новые, трогательные элегии и баллады пленили меня, и гармония романтической поэзии наполнила весь мой слух и душу. Баловни-поэты, воспевающие в тиши времена года, говор пернатых, родные края и приветы юных красот – очаровали меня, а послания их друг к другу и к юным знакомым подругам первых, незабвенных лет – наполнили чувства мои счастливою негою; кроткая спутница ее лень дала сердцу моему тихий приют в самом себе. Посвятив себя досугу, оставил я дело свое в небрежении и, одинок, на Петербургской стороне, в тиши Зеленой улицы, взирая на чащу развесистых берез, поверял в чужбине звукам цевницы моей тайные ощущения унылого поэта. Так миновали три весны: несколько элегий, послания к родным, друзьям, к рощам и зефиру юности и воспоминания о ней были плодами моего досуга. Не желая помещать их в журналах, и пленяясь беспечным разнообразием «Полярной Звезды», хотел я на немой привет ее отозваться ответным отголоском. Уже приводил я в порядок знакомые звуки сердечного рассказа, для помещения их в издании «Звезды» юного 1824 года, как вдруг со сжатым сердцем, коего безмолвных ощущений не могу передать вам, прочитал указ о потере моего дела. Сей переворот игривой Фортуны оставил меня не только почти без имения, но и без возможности наслаждаться уединением столицы! В тоске советовался я с сердцем – отзыв его мелькнул, как молния… и легкокрылый зефир, быстрым полетом, свеял со взоров моих уныние, навеянное указом.

 
К вам, к вам, ручьи, кусты родные!
Я понял ваш немой привет,
Призывы сердца молодые,
Призыв знакомых, прежних лет!
Душе любимые долины,
И прежняя родная сень,
И юности беспечной лень..!
Примите друга из чужбины! —
 

Я уложил книги и бумаги, бросил последний взгляд на гостеприимный кров и перенесся душою в любимый сердца край, к неоплаканной радости вечно памятных юных дней – златокрылых, мечтательных. Семь раз в пути ловил я очарованным взором улетающие утренние туманы; в осьмое утро кибитка вскатилась на знакомый пригорок; я въехал в рощу, пробираюсь…

 
Вдруг роща ветви растворила,
Открылся ряд родных домов…
И вот бывалый, верный кров,
Младенчества свидетель милый.
Вот скромных хижин красота,
Вот шум дубрав под тень зовущий,
И ручеек в тиши бегущий,
И лес, и леса пустота.
И вот Поэт, с душою мирной,
Спешит на голос ваш призывный.
 

Природа для меня обновилась. В домашнем углу повесил я моих Пенатов, и с растроганною душою предался пленительным мечтам, ласкающим воображение юных моих досугов.

Как сельская красавица, румянилась заря, когда рассеявшийся утренний туман открывал ей меня, уже сидящего на росистом пригорке; она же вечером провожала меня в рощу к ручейку, коего журчание, соглашаясь с говором пернатых, вторилось в моем сердце и лелеяло мысли. Иногда

 
С закатом летния денницы,
В прохладу рощицы густой,
Сзывал пастушек резвый рой
Призывный звук моей цевницы,
И – часто юные певицы
С ним глас сливали молодой.
 

Но переменчиво сердце Поэта – переменчивы и его досуги: часто —

 
Я одинок, в дичи лесов,
На утлый пень главой склонялся,
Глядел на сумрачный покров,
И тихой думе предавался.
На бледный солнца луч взирал,
Следил закат его унылой,
Дружился с будущей могилой…
Дней давних призраки сзывал.
 

Друзья-поэты посещали отшельника, и из них всех пламеннее, всех игривее, в унылых восторгах пестрой мечты, юный, шестнадцатилетний сын брата моего больше всех сочувствовал моему сердцу и сладкой бездейственности разнообразной лени. (Я для того упоминаю об нем, что вы его узнаете: он отзовется к вам; он поделится с вами душевными ощущениями). Что счастливее дружбы?

 
Когда сойдет туман на сумрачные горы,
И с ним в приютный мой, домашний уголок
Поэтов-баловней пленительный кружок
Придет – и принесет душевны разговоры,
И шутки скромные и дружеские споры;
Тогда за чашею пенистого вина,
За полной кружкою некупленныя брашны,
Во мне юнеет кровь, душа собой полна,
Блажу Пенатов я, блажу мой кров домашний!
 

Но бывали минуты, когда на одинокое сердце мое навевалась тайная грусть; когда обольстительница младость, отгоняя равнодушные мечты, нашептывала мне любовь.

 
Я зрел, манил тебя, о призрак черноокий!
Когда густых полей в священной тишине,
Как в легком облаке, спускалась ты ко мне;
Но отлетала ты – и, странник одинокий,
      Один с своей тоской…
Напрасно я искал твой образ молодой.
      Я слышал запах ароматный
      И легкий шорох твой в тиши,
      И нежный голос, сердцу внятный,
      И тихий, тайный вздох души;
      Не слышал лишь любви привета!
      Хотел небесную обнять,
      Искал, мой друг, тебя назвать;
      Но нет для друга эпитета!
 

Таковы были ощущения праздного сердца и рой моих мечтаний! Но что человек? Он стремится к невидимой цели, заходит за рубеж земного, вперяет взоры в сумрак будущего, ничего не видит… вдруг разверзается бездна… мысли его замирают, хладеют, читайте, читайте… вот абрис моей истории.

Однажды летом, любуясь резвою игрою мотылька, следил я его с ветки на ветку и играл с ним; я гонялся – а он, подобие зефира, шутил над моими усилиями. Полевой божок скрылся за кусточек; обманутый, хотел я обежать кругом, и всею силою ударился правым глазом об сук зеленой, развесистой ивы, сук – увы! отцветший. Сей удар навсегда лишил меня глаза.

Однако ж прогулки мои продолжались. Сын природы, питомец мечты, более всего любил я, в часы вечерние, под густым свесом дерев столетних, распростершись на мягкой, влажной траве, и опершись рукою на утлый пень – на пень, символ разрушения, свидетель лет минувших, уныло смотреть в туманную даль, и в мерцающих ее призраках искать взором таинственного – будущего. Но сии невинные упражнения погубили физическую мою оболочку: я получил сильные ревматизмы; и осенью, когда умирающая природа покрыла небо черными тучами, когда умолк напев пернатых, и я по целым часам взирая на бунтующие ветры, срывающие зеленую одежду с шумящих надо мною деревьев, предавался грустным размышлениям, крупный проливной дождь, промочив меня несколько раз, заставил слечь на одинокий, безбрачный одр и терзаться до конца протекшего года мучительными страданиями. Дух мой погас, я лишился способности устроивать в порядок мысли и упустил время издания «Полярной Звезды». Теперь не могу даже петь и моих страданий: боль во всем теле и почти совершенное лишение правой руки не позволяют мне более поручать бумаге душевных отголосков. С трудом мог я написать сие письмо и прилагаемую элегию. В ней мало искусства, но язык души не украшается. Прошу напечатать ее в вашем журнале. Я бы дождался издания «Полярной Звезды» будущего года, но болезнь моя усиливается и? может быть, гений смерти уже носится надо мною. Притом простите самолюбию поэта: я уже не столь желаю видеть стихи мои напечатанными в «Звезде», ибо не могу их там читать: лежа, и одною рукой, трудно мне держать сию прелестную, но почти кубическую книжку; а одним глазом трудно разбирать мелкую и бледную печать ее. Издание сего года племянник мой списывает для меня в тетрадь. Простите! Если возвратятся силы мои, и с обновлением природы обновятся прежние черты сердца – я еще отзовусь к вам.

Мотыльков.

* * *

Элегия

Мечта улетает от правил меры.

Разум сгорает в пламени сердца.

Зубин. Прогулка VI, стр. 25.

 
Ты заснуло навсегда
      Счастье лет заснувших;
Нет тебя… и нет следа
      Радостей минувших.
Мрачен мне и светлый день
      И небес мерцанье:
Скучна ночи грустна тень
      И луны сиянье.
 
 
      Где ты, образ златокрылой
      Пестрыя моей мечты?
      Где знакомый, где игривой
      Отголосок красоты?
      Юности беспечной младость,
      Счастье прежних бывших дней,
      Сердца девственная радость,
      Призрак памятный для ней?
      Миновалось, миновалось!
      Цвет увял души моей;
      Скорбь, как змий, мне в грудь закралась
      И грызет и точит в ней.
      Я напрасно взор тоскливый
      Простираю в темну даль;
      Бледен призрак молчаливый,
      Безответен, как печаль;
      И померкшими очами
      Кажет путь далекий мне,
      И манит с собой перстами
      И скрывается во тьме.
Уныл, взбираюся на сумрачную гору,
Гляжу на вид густой, на вид печальных туч:
Их сер навислый путь – и сед и мрачен взору!!
Угрюмые! где ж мне блеснет приветный луч? —
Нигде! – Иду один из дичи опустелой
И вторю отзывы души осиротелой.
            Страдалец, с тоскою
            Я встречу весну;
            И с сирой душою
            Я лето начну;
И – может быть – осень, бушуя в лесах,
Осыплется в листьях на хладный мой прах.
Быть может, к забытой могиле моей,
Когда зелениться вновь станет весна,
С душистой природой, с расцветом полей
            Придет и она.
 

Мотыльков <С. Д. Пономарева?>

 
Вы почиваете, а я давно не сплю;
Об вас все думаю, все вами занимаюсь —
Ах! С… Д…, как много вас люблю!
Я в Царское Село сегодня собираюсь
И тамо на коре дерев или древес
Тем карандашиком, что вы мне подарили.
      Писать я буду букву: S.
      Ах! если б вы меня любили…
 

1-го июня 1823.

* * *

 
            Навстречу мне толпы
            Различного народа.
Но на блаженнуюуже проходит мода:
Не служат панихид ей более попы,
      Поминок более не правят
      И на могилу свеч не ставят:
      Не приказал митрополит —
      И говорят, что он сердит
      На протопопа, плута, вора,
      Мошенника отца Егора.
 

11 июня 1823.

* * *

 
            Ах! Пожалейте обо мне!
Дрожащею рукой пишу я вам при свечке —
Я был на Выборгской сегодня стороне
            И где ж? на Черной речке!
Оттуда в самый дождь пришел теперь, измок!
      Как не измокнуть без шинели,
Без зонтика… болит ужасно левый бок…
Простите же… пора добраться до постели
      Боюсь, чтобы не занемочь…
            Простите… добра ночь!
 

13 июня.

* * *

 
Мы ели много, много пили,
Шумели, спорили, шутили;
Нас было пять, шесть остряков —
Другие же не отличались;
Но все от наших острых слов
До слез от всей души смеялись.
 

Злодей Каплюшкапреважно спросил меня: «вы ведь служили в Софийскомполку?»

 
      С сим словом пробка к потолку,
      Вино в покалах зашипело,
      Заискрило и забелело.
      Я ничего не отвечал,
      Вздохнул и, молча взяв покал,
      Вдруг выпил за здоровье ваше!..
Как жаль, что Общество разрушилося наше!
 

* * *

 
Вхожу и вижу тут хозяина жену,
      А на столе под образами
      (Никак уж не солгу пред вами) —
            Большого черта Сатану
            С престрашными усами,
            С предлинными сетями.
А у него в сетях мещане и купцы,
            Дворяне и крестьяне,
            Монахи и попы глупцы.
Епископы, цари – и все ведь християне.
            Еще я видел там
            Довольно сплетниц дам;
Поэтов не было – не только фабулистов,
      Но даже журналистов.
 

4 июня 1823.

* * *

 
Ну, хорошо же вас огрели,
Как в Волге-матушке реке
От бережка невдалеке
По шейку вы в воде сидели.
Что ж следал верный ваш Гектор?
О старый пес! какой позор!
Зачем тогда я не был с вами?
Уж как бы я отделал их!
Убил бы, право, обоих!
А вас… ну догадайтесь сами.
 

27 (?) авг. 1823

* * *

С. Д. П.

 
С Тимковским цензором осмелюсь вас сравнить —
Приличнее сего не знаю я сравненья:
Как он, выводите меня вы из терпенья;
Хочу, но не могу никак вас разлюбить.
Обезоруживал меня он добротою,
А вы любезностью своей и остротою.
 

21 сент. 1823.

* * *

 
Рассудок говорит:
«К С… не ходи»,
А сердце все твердит:
Зайди, зайди, зайди.
 

* * *

 
Подумаешь, вот в самом деле,
Как счастливы бывают и скоты.
      Я вас не вижу по неделе,
      И тут, злодей! всегда мне ты
      Во всем препятствуешь, мешаешь
      И письма все мои читаешь.
      Постыл теперь стал фабулист:
      Нет в сердце для него квартеры
      У новой ветреной Венеры —
      Вступил туда Кавалерист.
      Пора, пора принять мне меры,
      Пора, пора умнее быть,
      Не тяготить других собою.
      Прости, София! Бог с тобою! —
      О если б мог я разлюбить.
 

16 ноября 1823.

(ГНБ. ф. 310. № 2)

III
СТАТЬИ РАЗНЫХ ЛЕТ
1964–1999

К вопросу о философских взглядах Хемницера [825]825
  Печатается по изданию: Русская литература XVIII века: Эпоха классицизма. М.; Л., 1964. С. 129–145.


[Закрыть]

Философские взгляды И. И. Хемницера до сих пор не подвергались систематическому обследованию. В 1873 г. Я. К. Грот сделал достоянием общественности подлинное литературное наследие Хемницера, до тех пор известное русскому читателю в переделках первых редакторов баснописца – Львова и Капниста. Издание Грота включило и некоторые черновые заметки Хемницера и так называемую «записную книжку», откуда последующие биографы черпали материалы для жизнеописания одного из выдающихся русских писателей-вольнодумцев. Вместе с тем многочисленные записки, выписки, заметки, сделанные Хемницером для себя и, на первый взгляд, не имеющие непосредственного отношения к его литературному творчеству, остались за пределами издания Грота.

В Советское время часть этих материалов была введена в научный обиход (Г. В. Битнер, Л. Е. Боброва) [826]826
  Битнер Г. В.Хемницер. – В кн.: История русской литературы, т. IV, Литература XVIII века, часть вторая. Изд. АН СССР. М.; Л., 1947; Боброва Л. Е.1) Сборник И. И. Хемницера «Эпиграммы и прочие надписи». – Ученые записки Ленингр. гос. педаг. инст. им. А. И. Герцена, т. 168, ч. 1. 1958; 2) О социальных мотивах басен И. И. Хемницера. – Ученые записки Ленингр. гос. педаг. инст. им. А. И. Герцена, т. 170. 1956.


[Закрыть]. Г. В. Битнер обратила внимание на философские интересы Хеминцера, плодом которых были, в частности, басни «Народ и идолы» и «Муха и паук».

Однако в поле зрения исследователей попали не все черновые заметки Хемницера; не было обращено достаточного внимания и на первоначальные наброски басен, который дают в некоторых случаях интересный и принципиально важный материал.

В настоящей статье мы ограничимся рассмотрением только тех материалов, которые имеют отношение к философским взглядам Хемницера, оставляя до другого раза текстологические и биографические изучения.

Естественно, что философские размышления Хемницера стимулировались в первую очередь чтением французских философов. В этом отношении он отнюдь не являлся исключением в массе русской дворянской интеллигенции второй половины XVIII в. При этом нужно иметь в виду, что философская мысль Хемницера развивалась не изолированно от «русского вольтерьянства», а впитывала как раз те проблемы, которые были для него наиболее характерными.

Философские заметки Хемницера сделаны в конце 1770 – начале 1780-х годов, уже после смерти Вольтера и Руссо и после восстания Пугачева, когда «русское просветительство» вступило в новую фазу, а правительственное отношение к идеям французских просветителей претерпело резкую и показательную эволюцию. Вольнодумство Хераскова, И. Богдановича и других идет на спад; резкие выступления против атеистов особенно учащаются. В то же время идеи просветительства удерживаются и культивируются в разных преломлениях, причем значительную роль здесь играют масонские журналы [827]827
  См.: Гуковский Г.Очерки по истории русской литературы XVIII века. Изд. АН СССР. М.; Л., 1936. С. 105–123; Тукалевский Вл.Из истории философских направлений в русском обществе XVIII в. – «Журнал Министерства народного просвещения», т. XXXIII, май, 1911.


[Закрыть]. Что касается официальной политики, то Екатерина, всю жизнь видевшая в Руссо своего личного врага и провозвестника смут (характерно, что позднее книга Радищева вызвала у нее ассоциацию именно с Руссо, равно как и события французской революции) [828]828
  См.: Кобеко Д.Екатерина II и Ж.-Ж. Руссо. – «Исторический вестник», 1883, июнь.


[Закрыть], теперь считает нужным противопоставить Руссо слишком резкому антиклерикалу Вольтеру, образ которого, впрочем, также приводится в соответствие с требованиями официально допустимого. Эта позиция отразилась в «Санктпетербургских ведомостях» [829]829
  Берков П. Н.Из русских откликов на смерть Вольтера. – Сб. «Вольтер. Статьи и материалы», Изд. Ленингр. гос. унив., 1947.


[Закрыть].

В такой обстановке мысль Хемницера обращается к наиболее остро звучавшей проблеме философии религии. Как известно, критика церкви и духовенства Вольтером находила отклик не только среди образованного дворянства, но и самых широких слоях населения, где «Вольтеро в а вера» была синонимом атеизма вплоть до середины XIX в. «Несодержание постов, бывшее доселе в домах вельможеских, – вспоминал Г. С. Винский, – начинало уже показываться в состояниях низших, как и невыполнение некоторых обрядов с вольными отзывами на счет духовенства и самых догматов, чему виною можно поставить теснейшее сообщение с иностранцами и начавшие выходить в свет сочинения Вольтера, Ж.-Ж. Руссо и других, которые читалися с крайнею жадностью» [830]830
  Мое время. Записки Г. С. Винского. Изд. «Огни», СПб., б. г. С. 45. См. об этом: Сиповский В. В.Из истории русской мысли XVIII–XIX вв. (русское вольтерьянство). – «Голос минувшего», 1914, кн. 1.


[Закрыть]. Характерно сопоставление в этой связи имен Вольтера и Руссо.

Круг чтения Хемницера мы не можем установить с точностью. Нужно думать, он был достаточно широк. Кроме Вольтера и Руссо, он несомненно знал и других представителей просветительской философии. В его памятной книге был реестр сочинениям, выданным друзьям для чтения; среди них значатся сочинения Фридриха II, «Система природы» Гольбаха, вышедшая к тому времени в нескольких изданиях под именем Мирабо, а также «Les trois imposteurs» и «Philosophiе de la Nature». Первая книга («Trait é des trois imposteurs») – известный атеистический трактат, изданный впервые в Амстердаме или Гааге в 1719 г. под названием «La vie et l’esprit de Mr. Benois de Spinosa»; с середины века он получил название «Трактат о трех обманщиках» и выдержал до 1789 г. не менее 6 изданий [831]831
  См.: Вороницын И.История атеистической книги. – В кн.: Трактат о трех об-маннщиках. М., 1930.


[Закрыть]. Вторая – труд Делиля де Саля (Жана-Батиста Изоара – Jean-Baptiste Isoard, dit Delisle de Sales, 1743–1816), вышедший впервые в 1769 г. и в феврале 1777 г. навлекший на автора чудовищный приговор (один из них предусматривал наказание кнутом, клеймо и вечную каторгу; второй – позорный столб и публичное по-каяние) [832]832
  См. об этом: Иванов И.Политическая роль французского театра в связи с философией XVIII в. СПб., 1897. С. 148–149.


[Закрыть]. Список в достаточной мере рисует направление интересов Хемницера (и его друзей, бравших книги из его библиотеки).

Хемницера – философа и художника – занимает проблема бытия бога. И первое, с чем он должен был столкнуться в деистической литературе, – вопрос о существовании разумного начала в природе.

Доказательство бытия бога посредством телеологических доводов было одним из наиболее распространенных среди деистически настроенных философов.

Напомним, что долгая и не лишенная противоречий эволюция Дидро от деизма «Философских мыслей» и «Прогулок скептика» к атеизму «Мыслей об объяснении природы» в значительной мере шла через преодоление телеологического аргумента. Для Дидро-деиста, «разумность» и «целесообразность» явлений природы находит подтверждение в новейших достижениях естествознания, установившего согласованность функций различных органов в живом организме. В то же время в уста атеиста («Прогулка скептика») философ вкладывает серьезные и, по существу, неопровержимые возражения. Представление о миропорядке, говорит он, существует в уме наблюдателя, подобно тому, как муравьи, нашедшие жилище среди обломков и мусора в саду, стали бы восхвалять целенаправленную деятельность садовника. Анонимный предшественник блестящей плеяды французских атеистов, написавший «Трактат о трех обманщиках», пользуется тем же аргументом. Люди, говорит он, судят о гармонии в природе согласно своим представлениям о зле и добре, прекрасном и уродливом, разумном и неразумном. «Нельзя судить о совершенстве и несовершенстве бытия, не зная его сущности и природы» [833]833
  Трактат о трех обманщиках. С. 76.


[Закрыть]. На место разумного перводвигателя ставятся необходимые законы самой природы.

К последовательному отрицанию деистического бога французский материализм пришел в «Системе природы» Гольбаха (1770). Аргументы раннего Дидро в защиту мировой гармонии здесь оборачиваются против деизма. Провозглашая движение неотъемлемым свойством материи, Гольбах, естественно, исключает из мировой системы «бога-часовщи ка», «бога-пер-водвигателя», в котором он более не нуждается. Всеобщая детерминированность явлений природы для него – показатель действия присущих ей неизменных законов. «Порядок – продукт определенного рода движений, которые есть необходимое следствие законов материи» [834]834
  Гольбах П.Система природы. Соцэкгиз, 1940. С. 298.


[Закрыть]. «Пусть нам не говорят, – писал он далее, – что… мы приписываем все слепой причине, случайному (fortuit) столкновению атомов, случаю (hasard)… Природа не есть слепая причина; она не действует случайно… Все, что она производит, – необходимо, является всегда следствием ее неизменных, постоянных законов…» [835]835
  Там же. С. 303.


[Закрыть]. Что же касается соображений морального порядка, то «не лучше ли зависеть от рока или судьбы, чем от какого-то безрассудного бога, наказывающего созданную им тварь за недостаточный разум и знания, которые он сам же и сообщил ей?» [836]836
  Там же. С. 343.


[Закрыть].

Естественно, что деисты отнеслись к «Системе природы» резко критически. 8 августа 1770 г. Вольтер писал м-м дю Деффан: «Дьявол во плоти, по внушению Вельзевула, опубликовал книгу под названием „Система природы“, где на каждой странице пытается доказать, что не существует бога. Книга эта всех устрашает, и все хотят ее прочесть… Ее буквально пожирают» [837]837
  Voltaire. Oeuvres compl ètes, t. XIII, Paris, MDCCCLXVII. C. 46–47. О полемике см.: Pierre Naville. Paul Henry d’Holbach et la philosophie scientifique au XVIII siècle. Paris, 1943. С. 110.


[Закрыть]. На протяжении нескольких месяцев Вольтер в своих письмах постоянно возвращается к «Системе природы». Это и понятно, ибо через все философское наследие Вольтера – от «Трактата о метафизике» (1738) до «Невежественного философа» (1766) проходит идея о «высшем геометре», которому вселенная обязана гармонией и целенаправленной деятельностью своих элементов.

Сущность своих философских расхождений с Гольбахом он резюмировал в помете на книге «Le vrai sense du Système de la Nature» (1774), излагавшей идеи «Системы природы»: «Будь они (модификации материи. – В. В.) обязаны своим существованием только движению, то существовала бы лишь первичная материя, а никак не животные, растения, солнца, планеты, вращающиеся вокруг этих солнц согласно законам математики. Чем более являешься математиком, тем более следует признавать архитектора природы» [838]838
  См.: Люблинский В. С.Маргиналии Вольтера. – Сб. «Вольтер. Статьи и материалы». С. 150 (франц. текст см. с. 156–157).


[Закрыть].

Когда Хемницер читал «Систему природы», в поле его зрения, как уже сказано, были не только сочинения Вольтера. Гольбах в своем сочинении прямо нападал и на «символы веры» «савойского викария», изложенные в знаменитом «Profession de foi de vicaire savoyard» Ж.-Ж. Руссо. Книга Руссо вышла в свет раньше «Системы природы», но полемизировала она со взглядами Гольбаха и группировавшихся вокруг него энциклопедистов. Историю своей ссоры с «гольбахианцами» (holbachiens) Руссо рассказал в «Исповеди»; женевского гражданина отталкивали принципы атеизма, провозглашенные на вечерах у Гольбаха значительно ранее, чем они получили печатное выражение в «Системе природы». «Я верю, – писал Руссо, – что воля двигает вселенной и дает жизнь природе… Сколько нужно нагромоздить софизмов, чтобы не признать гармонию существ… Не в моей власти заставить себя верить, что инертная и мертвая материя могла произвести живые и чувствующие существа, что слепая судьба (une fatalité aveugle) могла произвести разумные существа» [839]839
  Руссо Ж.-Ж.Исповедание веры савойского викария. Перевод с франц. А. А. Русановой. М., 1903. С. 24–25; С. 31–32. Исправляю неточность перевода («une fa-talité aveugle» – «слепая судьба», а не «слепая случайность»).


[Закрыть]. Аргументация Вольтера и Руссо здесь сближается настолько, что современники не увидели в них никакой разницы. Сам Вольтер считал религиозную концепцию «савойского викария» непосредственным развитием своих собственных идей [840]840
  См.: Pomeau R.La religion de Voltaire. Paris, 1956. С. 342–343; см. также: Гeффдинг Г. Ж.-Ж.Руссо и его философия. СПб., 1898. С. 69.


[Закрыть].

В конце 1770 – начале 1780-х годов Хемницер создаст басню «Муха и Паук», где слышится явственный отзвук философских споров о происхождении вселенной. Философствующая муха, стараясь «входить в глубину вещей», задает глубокомысленный вопрос: кем создано здание, где она находится, и создано ли оно вообще. Это здание,

 
В котором сколько все искусством поражало
То столько ж простотой своей равно прельщало,
 

призвано, по мысли баснописца, символизировать вселенную. Собеседник мухи, паук, дает ответ согласно «здравому смыслу». Здание создано «искусством», чему свидетельство – «порядок в нем видимых вещей». Искусство же предполагает творца, расположившего элементы здания согласно законам гармонии. Такая космогоническая система не удовлетворяет муху, которая, в поисках «вещам и бытия причин», пришла к мысли о самопроизвольном возникновении «здания»:

 
Случилось некогда, что собственно собой
Здесь мелких камушков так много собралося,
Что камень оттого составился большой,
В котором оба мы находимся с тобой [841]841
  Сочинения и письма Хемницера. СПб., 1873. С. 285.


[Закрыть].
 

Считая нужным определеннее указать на адресата своей басни, Хемницер добавил инвективу против «умов великих», которые

 
…весь свет случайным быть считают
Со всем порядком тем, который в нем встречают,
И лучше в нем судьбе слепой подвластны быть,
Чем бога признавать, решились [842]842
  Там же.


[Закрыть].
 

Легко заметить, что Хемницер оставляет в стороне разницу между категориями необходимости («слепая судьба») и случайности в космогонических теориях материалистов. И Дидро, и Гольбах для него – атеисты, оба они отрицают разумное организующее начало в природе и тем самым, по мнению деистически настроенного автора басни, вступают в противоречие со здравым смыслом. Согласно Хемницеру, теория естественного происхождения вселенной могла явиться лишь в результате спекулятивных размышлений, метафизических умствований философов, совершенно абстрагировавшихся от чувственной реальности. Фигура метафизика подобного рода появляется в баснях Хемницера неоднократно (знаменитый «Метафизический ученик», «Лисица и сорока», отчасти «Буквы»). Хемницер явно склонен разделять ту характеристику, которую давали «метафизикам» Вольтер и Руссо: «Эти пустые и ничтожные болтуны, вооруженные своими пагубными парадоксами, стекаясь отовсюду, подкапываются под основы веры, уничтожают добродетель. Они встречают презрительной улыбкой такие слова, как отечество и религия, и употребляют свои таланты и философию на разрушение и поношение всего, что священно для людей» [843]843
  Руссо Ж.-Ж.Рассуждение о науках и искусствах… – Цит. по кн.: Руссо Ж.-Ж.Избранные сочинения, т. 1. М., 1961. С. 54–55. См. аналогичные пассажи в начале «Исповедания веры савойского викария». Вольтер неоднократно утверждал, что ограниченность человеческого познания не дает возможности решить вопрос об атрибутах божества, конечной цели его деятельности и т. д. («Le philosophe igno-rant», «Dictionnaire philosophique», статья «Dieu» и т. д. – об этом см., например: Державин К. Н.Вольтер. Изд. АН СССР, 1948. С. 99 и сл.); Руссо в «Исповедании веры савойского викария» демонстративно отказывается отвечать на вопрос «для чего сущеcтвует вселенная?». Интересно в этой связи замечание Хемницера на полях фонвизинского «Послания к слугам моим»; против стиха «Мы созданы на свет и кем и для чего» приписано: «И кем весьма дерзкое сомнение в противность творцу: к тому же противуречит стихам „Создатель твари всей“… Чтобы не теряло прекрасное сие сочинение, изменить бы ето должно» (см.: Пигарев К. В.Творчество Фонвизина. Изд. АН СССР., М., 1954. С. 296). Вопрос «для чего», очевидно, сомнений не вызывал; можно думать, что Хемницер к нему присоединялся.


[Закрыть]. Читая рассуждения об атеизме в книге Делиля де Саля, Хемницер вновь затрагивает остро волновавший его вопрос.

«Rien de plus ridicule, – замечает он, – que de voir une infinité de volume remplis de disputes sur l’existence d’un Etre éternel. Eh! d’où viendroit donc la première idée d’un Etre suprême au premier qui l’a manifesté si ce n’est de cet Etre même. Fous que vous êtes cessez donc de raisonner» [844]844
  Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского дома) AН СССР (ИРЛИ), арх. Грота, 15957/XCVIIIб 13, л. 1 об. Перевод: «Нет ничего смешнее, чем видеть бесконечное число томов, заполненных препирательствами о существовании Предвечного. Ну, а откуда же явилась впервые идея верховного существа первому, кто провозгласил ее, как не от самого этого существа. Безумцы, перестаньте же умствовать!».


[Закрыть].