Текст книги "Убийство души. Инцест и терапия"

Автор книги: Урсула Виртц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я считаю оправданным сопоставление опыта сексуальной эксплуатации в детстве с тем, что Бруно Беттельгейм называл «экстремальными ситуациями»[83]83
  Bettelheim B. Erziehung zum Überleben. Stuttgart, 1980.


[Закрыть]. Под этим он понимал жизненные обстоятельства, которые лишают человека всей его системы защит и ценностных представлений и при которых привычные способы адаптации больше не могут функционировать как защита. В экстремальных ситуациях все структуры, составляющие нашу личность, оказываются под угрозой. Все, что было для нас важным и верным, оказывается ненадежным. Происходит тотальное нападение на психику.

Индивидуальные реакции на экстремальные ситуации

Индивидуальные ответные реакции на экстремальные ситуации сильно разнятся. В своей практике я смогла обнаружить три различные формы преодоления экстремальных ситуаций, которые идентичны совладающему поведению, описанному узниками концлагерей.

1. Группа тех, кто чувствует, что им нанесен непоправимый ущерб и что они разрушены. Они не верят в восстановление своей личности и затоплены ошеломляющими переживаниями. В определенных условиях они становятся психотичными.

Привожу высказывание моей клиентки, которое помогает ощутить это: «В основном я чувствовала, что лишена всех своих возможностей. Все уничтожено, все живое выжжено дотла. Вообще ничего не осталось, я будто пустая оболочка, и со стороны ничего не заметно, а значит – не на что жаловаться. Я боюсь, что не смогу все это вынести. Что же мне делать? Отключиться или сойти с ума. Ребенком я отключилась, так что мне осталось лишь сойти с ума».

2. Те, кто отрицает или полностью вытесняет, что инцест и связанные с ним глубокие психологические травмы психологически влияют на их дальнейшую жизнь.

«Минуло десять лет со дня смерти моего отца. Я прошла долгий путь и в своих повседневных мыслях давно избавилась от чувства грубо обманутого доверия, стерла образы, напоминающие о физической грубости»[84]84
  Armstrong. Ibid. S. 12.


[Закрыть].

Вытеснение может зайти так далеко, что отвергается любая взаимосвязь имеющегося психосоматического или чисто физического симптома с опытом перенесенного насилия. Часто на подавление травмирующих воспоминаний затрачивается очень много жизненной энергии. Это шокирует, когда я вижу, какой огромной затратой жизненной энергии сохраняется миф о нормальной семье, где чудовищного не бывает, потому что этому запрещено быть правдой. Однако, когда то ужаснейшее, что случилось, отрицается, то реальность и смысл отвергаются, так что ощущение себя живым становится шатким и искусственным, как это убедительно описывает Беттельгейм. В глубине души царит неуверенность, и нужно всегда быть начеку, не угрожает ли что-нибудь и без того недостаточной личностной интеграции.

3. Третья группа включает тех, кто активно противостоял эксплуатации и работал над интеграцией этого опыта, чтобы примириться с прошлым. Я имею в виду людей, которые в полной мере признают трагическое в своем жизненном опыте, но все же пытаются найти смысл в своей жизни. Об этом поиске смысла пойдет речь в следующей главе, так как потрясение в лагере смерти необязательно приводит к синдрому выжившего, а травма инцеста – к описанным отсроченным последствиям.

Часто говорят, что это такие раны, которые возникают снова и снова, что это такие шрамы, которые мы не ощущаем, пока они вдруг снова не заноют. Многие из моих клиенток вполне могли бы идентифицировать себя со стихами Готфрида Бенна[85]85
  Стихотворение называется «Мать». См.: Denn G. Sämtliche Werke. Stuttgarter Ausgabe. Stuttgart, 1986. I: Gedichte l.


[Закрыть]:

 
Я ношу тебя как рану
На лбу, и она не заживает.
Она не всегда болит. И истекает
Ею сердце не до смерти.
Лишь иногда я вдруг не вижу ничего и чувствую
Кровь во рту.
 

Значение индивидуальной реакции пострадавшего имеет влияние на жизнь последующих поколений, которое не стоит недооценивать. В психоанализе уже неоднократно поднимался вопрос о передаче расстройств, вызванных травмами в концлагерях, детям выживших.

Дети выживших

В этом контексте представляет интерес групповой проект для переживших Холокост и их потомков, который был осуществлен в Нью-Йорке в 1975 г. Был задан вопрос о влиянии Холокоста на нынешнюю жизнь. Даниэли описывает четыре категории семей: семьи-жертвы, семьи борцов, онемевшие суровы ее семьи и семьи, которые «справились с этим»[86]86
  Danieli Y. The Treatment and Prevention of Long-term Effects and Intergenerational Transmission of Victimization. A Lesson from Holocaust Survivors and Their Children // Figley Gh. Trauma and its Wake. Ibid. P. 295–313; «victim families, fighter families, numb families», and families of «those who made it». P. 299; все переводы терминов с англ. У. Виртц.


[Закрыть]. Примечательно, что те выжившие, что вернулись из концлагерей, чаще всего встречались в группах семей-жертв и онемевших суровых семей, в то время как выжившие в семьях борцов были на войне партизанами или бойцами Сопротивления.

Послевоенную атмосферу в домах семей-жертв характеризуют как удручающую, депрессивную, симбиотическую, с высокой подозрительностью и страхом по отношению к внешнему миру. Семья кажется полностью закрытой системой, в которой взрослые и дети поменялись ролями. Дети преждевременно взрослеют и должны служить доверенными лицами одного из родителей и компенсировать его разочарование в супруге. Неурегулированные конфликты и агрессия являются следствием неспособности провести границы. Страх совершить ошибку и недостаточная поддержка самоутверждения блокируют развитие детей в таких семьях. Вина является важным инструментом контроля в ходе семейных коммуникаций. Большинство членов этих семей боялись привести детей в мир и были в ужасе от того, что могут нагрузить их своим бременем или же что оставляют их в мире, в котором может произойти второй Холокост.

Онемевшие суровые семьи можно описать так: подавляющее безмолвие, отсутствие чувств, утрата всякой спонтанности. Супруги часто были единственными выжившими в семье и цеплялись друг за друга, но у них не оставалось сил, чтобы заботиться о детях. Физические и речевые коммуникации с детьми были минимальны, что впоследствии проявилось в определенной жесткости и безжизненности, неустойчивой самооценке у детей, ведь они никогда не были в центре внимания и не могли переживать свое существование как по-настоящему важное.

В семьях борцов подавлено все, что похоже на слабость, роль жертвы и болезнь, потому что это приравнивалось к нарциссической ране. Для семейной атмосферы характерна почти компульсивная активность, пропагандирующая достижения и успех и призывающая к агрессии. Любые формы зависимости осуждались.

Четвертая группа – тех, кто с этим справился, – была наименее однородна. На первый взгляд, такие люди лучше всего приспособились к обществу в своем активном стремлении к социальному и политическому статусу, к деньгам, известности или образованности. Все это часто шло рука об руку с полным отрицанием прошлого, которое заходило даже так далеко, что дети лишь косвенно догадывались о прошлом родителей. Стратегия отрицания в таких семьях часто приводила к физическим симптомам или эмоциональному оцепенению.

Параллели с темой инцеста для меня очевидны. В исследованиях были поставлены вопросы о проявлении инцеста в нескольких поколениях семьи и об условиях, при которых это происходит. Алиса Миллер подробно описала тесную связь между преступниками и жертвами, что преступники сами были жертвами в своем собственном детстве и вынуждены были это повторять, так как это не было переработано психологически. Неурегулированные конфликты передаются из поколения в поколение, так что инцест становится своего рода семейной традицией.

Согласно канадским исследованиям, последствиями пребывания в концлагере для потомков выживших является хрупкая структура семьи, а также то, что новое поколение не может формировать собственную идентичность.

Кроме того, и в литературе об инцесте речь идет о дисфункциональных, неблагополучных семьях, члены которых связаны симбиотически, а установление границ и автономия запрещены. Все, что имеет отношение к дифференциации и агрессивности, подавляется уже в детстве, и это значительно затрудняет последующее развитие способности к установлению границ. В своем выдающемся анализе кумулятивной травмы во втором поколении выживших после Холокоста Грубрих-Симитис описывает семейный климат тревожной гиперопеки, что затрудняет «способность выдерживать конфликты и переживание амбивалентности».

Часто родители не могут защищать детей и заботиться о них в должной мере, потому что адекватному подходу к детям мешают их собственные эмоциональные потребности, постоянная поглощенность собственной историей или тяжелые симптомы. Оставаться самой собой в ходе материнства и при этом опустошать себя – это может вызывать агрессивные импульсы у женщины по отношению к ребенку. Кроме того, часто возникает неуверенность в собственном материнстве и страх, что мать не сможет адекватно защитить детей от мира. Если в доме преобладает бездушная атмосфера и в чем-то механическое, безжизненное функционирование, то может случиться так, что члены семьи идентифицируют себя с этим чувством. В вышеупомянутом телефильме Фрухтманна дано слово взрослым детям пострадавшего. Кажется неслучайным, что и его дочь, и сын изучали психологию. Я вижу в этом попытку лучше понять семейные условия ретравматизации и справиться с ними. Аналогично передачу травмы инцеста, по моему мнению, можно по-настоящему предотвратить, если начат процесс осознания, будь то с помощью психотерапии или группы самопомощи.

При анализе переживших нацистский террор во втором поколении часто описывают изолированность таких семей, внутреннюю и социальную отделенность от окружения, что напоминает об изолированности инцестуозных семей и такую метафору для них как «параноидная крепость».

Возможно, из этих соображений стало ясно, что сексуальную эксплуатацию следует рассматривать и понимать в более широком политическом и социальном контексте.

II. На пути к исцелению

Разрушивший хоть одну душу равен тому, кто разрушил целый мир, а кто спас хоть одну душу, равен тому, кто спас весь мир.

Талмуд

1. Стратегии совладания с инцестом

Защитные механизмы и вопрос о смысле

Как женщины справляются с травматической ситуацией инцеста отца и дочери, какие стратегии совладания помогают им перерабатывать ее, какую роль играет в этом процессе поиск смысла?

Копинг – совладающее поведение, которое люди формируют в связи c определенной проблемой, – пристально изучается начиная с исследований стресса, проведенных Лазарусом в 1966 г. Под копингом он понимает процесс-ориентированное, постоянно изменчивое, зависящее от специфических требований поведение. В отличие от словарного определения, в соответствии с которым «копинг» означает «успешно справляться», Лазарус понимает под «копингом» не только активность, приводящую к успешному результату, но и любую попытку, каждое усилие в борьбе со стрессом. Совладающим может также быть поведение, которое мы описываем через концепцию «защитного механизма». Например, вполне эффективным может быть известное отрицание реальности, которое способствует адаптации к неконтролируемой ситуации. Таким образом, совладающее поведение лишь отчасти нацелено на решение проблем, но его самая главная функция – сделать эмоциональное бедствие человека более терпимым. Другие виды реагирования – избегание, обесценивание, дистанцирование, расщепление, демонстрирование позитивной ценности неблагоприятных событий – также можно рассматривать в этом контексте как эмоциональную саморегуляцию. Даже когда попытки совладания кажутся самообманом, они все же полезны как способ самосохранения и облегчают страдания индивида.

Переживание инцеста является экзистенциально более угрожающим, чем обычный стресс. Сексуальная эксплуатация может объективно быть тяжелым, критическим жизненным опытом, который имеет место не однажды, а в течение нескольких лет жизни. Однако последствия такого жизненного опыта связаны не только с тем, насколько объективно тяжким было злоупотребление, но и с особенностями личного восприятия, оценки инцеста с точки зрения потерпевшей и ее способности справиться с этой ситуацией. В предыдущих исследованиях ученые обычно концентрировались на внешних факторах и спрашивали, например, было ли связано физическое насилие с инцестом, как часто происходил инцест, какими были отношения ребенка с преступником. Анализ всех этих факторов оказывался недостаточным для понимания конкретного индивидуального процесса переработки травмы. Мне видится полезным подход когнитивной психологии к этой теме, согласно которому существует соотношение между любым стимулом извне, мышлением и чувствами личности. Происходит процесс оценивания, зависящий от структуры личности, ее способностей и уязвимости. Это объясняет тот факт, что в одной и той же ситуации у разных людей возникает разное восприятие и оценка. К личностным факторам, в целом влияющим на значение и оценку ситуации, относятся личные цели и ценности, а также то, чем руководствуется человек в своей жизни и действиях. Такая система ценностей может в важных ситуациях оказать решающую поддержку, может вселить мужество в обстоятельствах, которые кажутся безнадежными, может стать опорой в экстремальных ситуациях. Истории выживших в концлагерях это подтверждают.

В детстве, когда эти ценности еще только формируются, сексуальное насилие – тотальное нападение наносит этим ценностям огромный ущерб. Естественное развитие эмоциональной сферы, мышления и поведения сильно нарушается, что может привести к фиксациям, полностью препятствующим дальнейшему созреванию. Сексуальная эксплуатация делает человека беспомощным и бессильным, уничтожает уверенность в своей способности контролировать ситуации; из-за этого глубоко нарушается способность действовать.

Обычно формируется негативный образ себя, также затрудняющий совладание с травмой. Воспоминания вороха унижений и разочарований, пошатнувшаяся вера в любовь, безнадежность и утрата доверия может привести к полной апатии. Вместо прогрессивных стратегий совладания, доступных здоровым, нетравмированным людям, верх берут иные копинг-стратегии. Я имею в виду целый ряд способов избегания, побег в фантазии, социальную отстраненность, капсулирование, беспрестанное мысленное перемалывание проблемы, самообвинение, капитуляцию или оральную стимуляцию. Сами пострадавшие знают, что эти попытки совладания, как правило, проблемы не решают, а могут стать источником новых сложностей. Часто они выбирают употребление алкоголя или наркотиков для снижения внутреннего напряжения.

В исследовании была сделана попытка обобщить различные типы совладающего поведения в виде перечня для самопроверки (Список способов совладания – Ways of coping checklist, WCC). Но я считаю, что он недостаточно отражает реальный опыт, поведение пострадавших и стереотипы их мышления, так как не учитывает уникальности их конкретной ситуации.

В рамках моих собственных исследований, которые не претендуют на какие-либо научные выводы, я в основном опиралась на углубленные интервью. При этом я хотела узнать об убеждениях и ожиданиях жертвы инцеста по отношению к самой себе, к другим и к жизни в целом. Эти установки, приобретенные в ходе раннего жизненного опыта, повлияли на более поздний жизненный опыт и оказались под его влиянием – происходил взаимный двусторонний процесс, определяющий то, как человек перерабатывал травмирующие жизненные обстоятельства.

В этих интервью я ориентировалась на модель, разработанную в ходе исследований травмы. Предполагается, что убеждения и ценностные представления жертв сексуальной эксплуатации сильно пострадали на одном или нескольких из пяти уровней. Эти уровни соответствуют пяти этапам развития, которые мы проходим один за другим, и были выделены в соответствии с этапами созревания в теориях психологии развития. Из работ Эриксона и Пиаже мы знаем об этапах развития, которое человек должен пройти, чтобы сформировать свою идентичность и достичь зрелости. Здесь я лишь кратко перечислю восемь жизненных периодов по Эриксону: базовое доверие, автономия, инициативность, осмысленный труд, идентичность, близость, креативность, целостность. При этом у людей, переживших тяжелые травмы, прежде всего, нарушены следующие пять этапов:

1) безопасность (security);

2) доверие (trust);

3) власть, контроль (power);

4) оценивание, система ценностей (esteem);

5) способность к близости (intimacy).

Эти уровни могут служить ориентирами для того, что человек переживает в отношениях с собой и своим окружением. Объясню подробнее, как конкретно это происходит[87]87
  McCann, Pearlman, Sakheim, Abrahamson. Assessment and Treatment of the Adult Survivor of Childhood Abuse within a Scheine Framework // Sgroi. Ibid. P. 77–99.


[Закрыть].

На первом уровне развития, имеющем отношение к безопасности, речь идет о том, может ли человек приобрести уверенность в способности защитить себя от травм, утрат или ущерба. Если эта уверенность не развита, возникает представление, что человек беспомощен перед превратностями судьбы. Это, например, может вести к избеганию опасных ситуаций из страха, что встреча с тем, чего боишься, неизбежна. Однако недостаток способности защищаться может также вести к тому, что пострадавший снова и снова обнаруживает себя в опасных ситуациях, например, в роли жертвы и приходит к убеждению, что он – изначально неудачник. Пережившие в детстве сексуальное насилие, вероятно, формируют убеждение, что люди злы и что от них невозможно защититься. Это может нам объяснить, почему такие женщины не защищаются, когда позднее сталкиваются в браке с насилием со стороны своих мужей.

Второй уровень связан с доверием. Чувство базового доверия есть только у тех людей, которые знают, что всегда могут положиться на родителей или родственников, опираться на себя и свое восприятие и адекватно оценивать ситуации. Сюда же относится доверие к другим людям, непременная предпосылка способности человека быть в отношениях. Люди, не уверенные в себе и не принимающие решений, пострадали на этом уровне. Психологически это проявляется как состояния тревоги и страха, сверхбдительность и нерешительность. Доверие женщин, которые детьми подверглись сексуальному насилию в семье, было полностью обмануто, и нередко они больше никогда никому не доверяют, впадают в изоляцию и вынуждены жить с мощной тревогой в связи с брошенностью, гневом и разочарованием.

На третьем уровне речь идет о способности контролировать свои чувства, мысли и свое поведение. Травмы привели к утрате контроля, к чувству бессильной покорности. Психологически это означает ощущение тщетности усилий, пассивность, капитуляцию и депрессию. Опасность такой установки сознания особенно возрастает, если человек пытается доказать правильность своих убеждений через саморазрушительное поведение. В сфере отношений такая позиция проявляется в том, что женщина чувствует себя беспомощной по отношению к мужчинам и, возможно, приходит к выводу, что мужчины – сильные, а женщины – слабые, что мужчины постоянно ее используют, ведь всегда есть кто-то другой, кто контролирует ее жизнь, а она не чувствует, что может это делать сама.

Четвертый уровень – ценностная сфера – имеет отношение к чувству собственного достоинства, к самосознанию. Сюда же относится ощущение того, что человека уважают и воспринимают всерьез. Сексуальная эксплуатация в детстве наносит этой сфере наибольший ущерб. Дети часто считают насилие доказательством того, что они злые, настолько плохие люди, что не заслуживают ничего лучшего; что они навечно отвратительны и ничтожны, прежде всего, недостойны быть любимыми. Ранее я уже говорила, что часто дети присваивают негативное отношение к себе, с которым им пришлось столкнуться в отношениях с другими людьми. Я также упоминала о психологических последствиях таких убеждений – это чувство вины и стыда, депрессивность, аутоагрессия, диссоциация и т. д. С другой стороны, чувство недостойности обратно проецируется на окружение, и на межличностном уровне происходит обесценивание других, часто в сочетании с презрением, с последующей горечью или цинизмом.

Пятый уровень – близость – связан со способностью человека переживать подлинную привязанность в партнерских отношениях, а также со способностью быть одному, не испытывая при этом одиночества, с умением себя утешить и восстановить свое душевное спокойствие. Тяжелые травмы, в том числе инцест, препятствуют этому. Вместо покоя внутри переживается пустота, вместо поиска близости происходит ее избегание. Сексуальность не приносит счастья и привязанности, а разрушает и разделяет. Воплощение смысла в другом человеке кажется невозможным, внутри царят отчаяние, одиночество и бессмысленность.

Сферы, которые я описала здесь по отдельности, на самом деле взаимосвязаны. Эти приблизительные категории охватывают широкое разнообразие и диапазон человеческих реакций. Эти категории являются вспомогательным средством, приближающим меня к мировоззрению и самопониманию моих клиентов и клиенток. Если в терапевтической работе мне стало понятнее, как моя визави воспринимает и оценивает себя и других, то мы сможем вместе попытаться сформулировать цели терапии. Каждый из тех, кто осмелился сделать хоть шаг к терапии, уже давно занят попытками овладеть своей жизненной ситуацией, как-то переработать мрак и тяжесть своего прошлого или настоящего. Очень важно признать ценность всех этих попыток, даже если они на первый взгляд кажутся патологическим поведением. Модель, представленная здесь, может способствовать процессу более точного истолкования совладающего поведения клиентки.

В комнате моего брата опущены шторы. На улице светит солнце, люди идут по своим каждодневным делам. А внутри… Я лежу на кровати моего брата, меня больше нет. Нет, еще какая-то каша, замешана под давлением бесчисленных рук. Руки везде. Не вырваться, они делают с моим телом, что захотят. Я больше не человек, а вещь, которую используют, лишь для того чтобы… я только «некто»… Занимать как можно меньше места, забиться в самый дальний угол собственного бытия. Ох, я совсем ничего не могу сделать, заключенная в темницу, задавленная многоруким, скользким, отвратительным Молохом. Решетка рук делает возможной это делать, не дает никакой возможности сбежать. Он оскверняет мой живот, трется везде. Жжет, я задыхаюсь. Ничего не поделать. Нет выхода, только перестать жить до тех пор, пока все не закончится.

Проиллюстрирую это с помощью примеров. Логика может быть такой: все, что происходит со мной, я стараюсь привести в соответствие с моими взглядами на жизнь и упорядочиваю это в соответствии с описанными пятью категориями. Мой опыт на «входе» либо согласуется с моими убеждениями, либо то, что происходит, расходится с тем, во что я верю. Если я убеждена, что мой отец – любящий и честный человек, который никогда не обидит беспомощного ребенка, но стала свидетелем его жестокого и злонамеренного поведения, то моя система ценностей расшатывается и я должна справляться с этой противоречивой картиной. Например, я могу просто вытеснить свои переживания или убедить себя, что своему восприятию нельзя доверять, ведь это неправда, потому что не может быть правдой. Или я наделяю своего отца правом так себя вести, потому что жертва это заслужила, она плохая, а отец хороший, и он прав. Чтобы согласовать внешнее событие с внутренней системой ценностей, происходит ценностный переворот. Ребенок становится отупевшим и беспомощным при сексуальном насилии со стороны отца. Затем, вероятно, в момент наибольшего страдания и невыносимой тревоги выход обнаруживается в том, чтобы после ценностного переворота подчинить свою волю преступнику, полностью предать себя и забыться, преображая внешнюю реальность через идентификацию с агрессором и находясь в своего рода трансовом состоянии.

Еще один вид совладающего поведения – диссоциативная защита. При этом переживаемый опыт не ставит под сомнение существующие убеждения, но ребенок пытается отделиться от своих эмоций. Вряд ли, конечно, у него сохраняется вера в любящих и защищающих родителей, но это иногда возможно ценой тяжелых психотических эпизодов или расщепления личности.

Таким образом, у каждой копинг-стратегии, у каждой попытки совладания с ситуацией есть свои преимущества и недостатки. В терапии мы имеем дело с тем, чтобы выявить все механизмы, имевшие важное значение для выживания, и рассмотреть, насколько они теперь мешают жить. В конечном счете в терапии речь идет о чем-то большем, чем выживание, ее цель состоит в том, чтобы «перерасти» выживание и начать жить. Для этого необходима гибкость по отношению к «схемам», которые я представила здесь, то есть так называемая «растяжка» (stretching)[88]88
  Idem. P. 80.


[Закрыть]. Суметь интегрировать в общий жизненный контекст тяжелые травмы – задача не из легких, настоящий вызов терапевту и личности клиентки/клиента. Как это бывает, я проиллюстрирую примерами терапевтической работы с жертвами инцеста. Сначала я приведу примеры защитных копинг-стратегий, а затем представлю совсем иной способ совладающего поведения: поиск смысла.

Защитные механизмы

Мы начнем с уже упомянутой выше защитной диссоциации, то есть с отщепления эмоций и отдельных частей тела от сознания.

Этот механизм иногда срабатывает бессознательно, чтобы защитить человека в ситуациях физических и психических страданий от болезненных чувств. В книге «Дом моего отца» Сильвия Фразер описывает, как невинная попытка ее друга взять ее за руку уже активирует эту защиту. «Данила взял меня за руку. Я позволила ему это, но в то же время перестала ощущать хоть что-нибудь, вполне автоматически, не зная, что я тут делаю. В его руке осталась лишь восковая рука, очень реалистичная, почти как у мадам Тюссо»[89]89
  Fraser S. Meines Vaters Haus // Idem. S. 98.


[Закрыть].

Во время насилия ребенок ошеломлен такими чувствами, как страх, боль, паника, замешательство; физическая гиперстимуляция может вызывать невыносимое чувство боли и в то же время странное и тревожное ощущение удовольствия. Ребенок или подросток должен как-то выстоять в этом подавляющем опыте, не утонув в нем, и отчаянно начинает искать способ выйти из этой опасной ситуации. Возможно, он бы сбежал, как любой человек в состоянии паники, но преступник-взрослый больше и сильнее, и нет никакой возможности спастись бегством.

Таким образом, жертва должна пытаться другим способом сохранить свою целостность, защитить себя от затопления угрожающими эмоциями. Если нельзя сбежать физически, надо постараться «сбежать» психологически и тем самым сделать ситуацию «нереальной», а собственное тело чужим, уже не ощущать его своим, чтобы умерить физическую и эмоциональную боль. Такой процесс называется диссоциацией.

«Когда я была в постели, он вернулся в комнату, а я просто подумала со скукой: „О Боже, вот он снова здесь“, – или что-то в этом роде и продолжила, скажем, читать книгу, и он был занят своим делом со мной, но так или иначе это было, скорее… ничего не произошло, этого просто не было. Все мои чувства, всё исчезло, я просто лежала тут и читала, пока он снова не пришел, а потом все закончилось, ко мне вернулось спокойствие, и я смогла спать»[90]90
  Цит. по: Rijnaarts. Idem. S. 301.


[Закрыть].

Самоотчеты переживших инцест полны такого рода описаний их опыта, при котором внутри возникает и с помощью своего рода «рефлекса мнимой смерти» распространяется впечатление, что «это» происходит не с ними, что они не вполне существуют. Некоторые женщины рассказывают, как они фиксировались на узоре обоев, рассматривали каждую деталь структуры и оттенки цвета, удерживаясь на этом узоре, как если бы их жизнь зависела от этого. Будучи взрослыми, они уже не помнят сам акт сексуальной эксплуатации, все это замещает узор на обоях. Для терапевтов очень важно правильно понимать эти фрагменты памяти и интерпретировать эти сигналы как покрывающие воспоминания – они заслоняют собой что-то еще. Такие фиксации на зрительном восприятии или на акустических раздражителях являются попытками справиться с ситуацией, оттащить себя в сторону от происходящего, искоренить его и сделать себя неуязвимой.

«Единственным спасением… было то, что когда для нее приходило время пробудиться, ей надо было вооружиться, сделаться бесчувственной ко всему тому, что, как она знала, наступит, и отделиться от своего тела в постели как от снятой с себя одежды»[91]91
  Wassmo H. Das Haus mit der blinden Glasveranda. Idem.


[Закрыть].

Это описание напоминает мне то, что в своем эссе Грубрих-Симитис называет «армированием» Я, адаптационной способностью личности держать оборону.

Из стихов немецкого классицизма и романтизма нам известен еще один защитный механизм. В те времена женщины падали в обморок, когда были эмоционально переполнены и не могли этого вынести. Потеря сознания является одним из возможных ответов на поток стимулов, угрожающих Эго. Однако обмороки вышли из моды, если выразиться грубовато. С часто повторяющимися атаками на психическую и физическую целостность ребенка сейчас пытаются совладать другие защиты, которые постепенно становятся хроническими моделями поведения и в дальнейшем омрачают жизнь.

Бесчувственность отдельных частей тела и особенно тех телесных зон, которые подвергались насилию, может проявляться вплоть до уровня чисто физиологических процессов. Одна из моих клиенток в течение длительных периодов ощущала всю нижнюю часть корпуса как «замороженную» и не могла удерживаться от мочеиспускания во время интенсивной работы над темой своей травмы. У нее были эти симптомы уже тогда, когда в раннем детстве она подверглась сексуальному насилию со стороны отца. Они возобновились, когда девушкой она стала жертвой изнасилования. Она описывает симптомы следующим образом:

«Это как паралич в нижней части тела, и я позволяю воде просто течь. Я не могу ее удержать. В последнее время, когда я стала над этим работать, это часто бывает. Чувство, что моя кровать сейчас загорится или что кто-то навалится на меня, а я не смогу шевельнуться. Будто кто-то отнял мои силы, отключил мое сопротивление. Я чувствую себя как робот, которым никто не управляет, но его сделали неспособным противостоять».

Это роботоподобное, безэмоциональное функционирование Меерло назвал «роботизацией», а Нидерланд – «автоматизацией Я», и я уже упоминала о нем при описании синдрома выжившего.

Многие женщины сообщают, что они просто «выложили на лед» свои чувства, потому что они были слишком опасны и поэтому невыносимыми. Они завершают свою учебу без эмоциональной вовлеченности. Это подобно объяснению Фразер: «…потому что только моя голова идет в колледж. Моя отрубленная голова»[92]92
  Fraser. Ibid. S. 141.


[Закрыть].

Другая женщина описывает свою защиту как странное смешение парализованности и усталости.

«Я лежу на кровати, как будто пустила корни. Все мои конечности тяжелые. Я тащила себя весь день и очень устала. Это как если бы мое тело замерло. А потом на меня накатывает волна сонливости. Я не могу больше ничего предпринять. Я как камень».

Ощущение себя жесткой в постели, как доска, и механическое функционирование, подобное автоматическому, характерны для состояния, которое психоаналитик Шенгольд в своем тексте об убийстве души называет «бытие заживо мертвым, жизнь „как бы“».

Насколько спасительным было такое внутреннее и внешнее «окаменение» в ситуации насилия, настолько этот механизм препятствует дальнейшей жизни. В полной мере это верно для всей сексуальной сферы. Часто защитный механизм расщепления срабатывает при любой сексуальной стимуляции. Пострадавшие описывают, что в момент сексуальной близости они отделяются от тела и смотрят «со стороны» на сексуальные действия. Другие отвлекаются на мысли о необходимой работе по дому, почти навязчиво составляют какие-нибудь перечни, чтобы отвлечь свое внимание от полового акта.