Текст книги "Таинственное пламя царицы Лоаны"

Автор книги: Умберто Эко

 
На Капо Кабана, вблизи океана,
Там женщины невозбранно
Царят…[237]237
  На Капо Кабана, вблизи океана… – Песня исполнялась Вандой Озирис. Певица произносила бразильский топоним неправильно – Капокабана (правильно – Копакабана). О перевранном названии пойдет речь в главе 11. Там же будет объяснена связь этой темы с именем Пипетто.


[Закрыть]
 

Примечание к рисунку[238]238
  Надписи на конвертах:
  «Танго возвращения». – «Закрытое окно». – «Песнь моя, лети по свету». – «Мария ла О».


[Закрыть]

Вдалеке проурчала машина, взвыл мотор, внезапно мое сердце протукало угрожающе и монотонно фразу: – Это Пипетто! – В ритме привычного ужаса. Кто-то являлся меня пугать, обыкновенный, зловещий, опасный. Пипетто? Конечно, Пипетто, спокойно отвечал я себе. То есть ответили губы. То есть услышался звук пустой, flatus vocis. А кто есть в действительности Пипетто, я не знал.[239]239
  А кто есть в действительности Пипетто, я не знал. – См. ту же тему в главе 119 «Маятника Фуко»: «Союзники заваливали бадолианцев всяким добром с воздуха по ночам, а перед этим вот уже два года непременно появлялся каждый вечер таинственный Пипетто, английский разведывательный самолет, неведомо что разведывавший, учитывая, что ни одного огня не было заметно на десятки километров окрест».


[Закрыть] То есть я хочу сказать, что часть меня знала, а часть не знала, и что-то вязко барахталось на месте пораненной зоны моего бедного мозга.

У, прекрасное название в духе «Библиотечки для юношества». «Тайна Пипетто», «Il segreto di Pipetto». Это, наверное, была итальянская переделка какой-нибудь там «Тайны Лантенака»? Тайна Пипетто терзала меня, притом что – кто знает – а существовала ли вообще тайна эта? И было ли что-либо кроме воркования радио в нарождающейся ночи?

Глaвa 9
Однако Пиппо знать не знал

Как я провел следующие пять дней (а может, семь, а может, десять)? Воспоминания слились. Как знать – верно, к лучшему, потому что выкристаллизовалась нагая суть, скажу иначе – «квинтэссенция монтажа». Я что-то комбинировал, резал, двигал, склеивал, то реконструировал естественную плавность мыслей и эмоций, то монтировал встык. У меня в голове выстроилось не то, что я видел и слышал, и даже не то, что я мог бы видеть и слышать в далеком детстве. Вместо этого образовался мираж. Муляж. Попытка в шестьдесят лет вообразить, чем дышал и жил десятилетний. Нет уверенности, что все «было именно так». Но есть хрупкое представление, есть значки на ломких папирусах – какие чувства я мог, имел возможность перечувствовать в давнем прошлом.

Снова на чердаке. Роюсь, опасаясь, что учебники не найдутся. Наконец передо мной коробка, облепленная клейкой лентой, с надписью «Начальная и средняя – Ямбо». Рядом «Начальная и средняя – Ада». Ну, реставрировать память младшей сестры не входит в мои планы. У меня невпроворот работы со своей собственной.

Не хотелось бы, впрочем, заработать себе и на этой неделе гипертонию. Я вызвал Амалию пособить, и мы вдвоем снесли ящик к деду в кабинет. Начальная и средняя – это значило с тридцать седьмого по сорок пятый. Поэтому вниз перекочевали и ящики «Война», «Сороковые» и «Фашизм».

В кабинете я растасовал находки по разным полкам. Буквари, учебники истории и географии, мои тетрадки с надписанной фамилией и номером класса. Газеты. С начала эфиопской кампании дед собирал «исторические» номера газет. Газета с речью дуче о восстановлении Империи. Газета с объявлением войны (10 июня 1940). И дальше, и дальше до Хиросимы. Открытки, плакаты, программки, буклеты и несколько разрозненных журналов.

Я решил работать по методу историков – сличать данные. То есть одновременно читать учебники за годы начальной школы (1940–1941), газеты за те же годы и слушать соответствующие пластинки.

Я поначалу думал, честно говоря, что сколь тенденциозны учебники, столь же тенденциозными окажутся и газеты, все же знают, например, что «Правда» сталинских времен не очень-то много правды сообщала советским людям. Однако скоро мне пришлось изменить мнение. При всей своей зашоренности, итальянские газеты, даже во времена войны, как-то все-таки позволяли понять, что происходило в мире на самом деле. Из своего далекого прошлого дед преподал мне любопытнейший урок гражданской и исторической адекватности: умение читать между строк. Он-то умел это делать виртуозно. Я стал смотреть, что же дед подчеркивал в газетах. Главное внимание он уделял не крикливым заголовкам, а комментариям, сноскам, подвалам, врезкам, всему тому, что сразу не бросается в глаза. В «Коррьере делла Сера» за 6–7 января 1941 содержалась заметка: «На фронте в районе Бардии идут ожесточенные бои». Полстолбца сообщений из района боевых действий (эта колонка была постоянной: в ней деловито перечислялись цифры, например количество сбитых самолетов). Газета мельком добавляла: Некоторые плацдармы, после упорного сопротивления наших войск и нанесения врагу ощутимых потерь, оставлены. Некоторые плацдармы? Из контекста явствовало, что Бардия, оплот нашей армии в Северной Африке, рухнула под натиском англичан. На полях газеты красными чернилами дедушка приписал: RL, сдали Б. 40.000 пл. RL, естественно, означало – Радио Лондон, передача Би-би-си. Сорок тысяч пленных, по данным Би-би-си. Как видим, «Коррьере» не дезинформировал, а умалчивал. Тот же год, 6 февраля. Материал «Контрнаступление наших войск на северном фронте Восточной Африки». Какой еще северный фронт Восточной Африки? Во многих выпусках предыдущего года, при сообщениях о первых наших наступлениях в Британском Сомали и Кении, печатались детальные карты: читатель видел, где же именно мы победно наступаем. При сообщении о северном фронте Восточной Африки никаких карт не было. С помощью атласа мне удалось уяснить, что это значило: в Эритрею нагрянули англичане.

В «Коррьере» от 7 июня 1944 года красовался заголовок на всю первую полосу: «Обороняющиеся немецкие войска огненным шквалом отбросили союзников на берегах Нормандии». Как? Откуда вообще взялись союзники на берегах Нормандии? И немцы тоже откуда там взялись? Шестого июня был день высадки англичан и американцев, открытие фронта в Европе. Газета сделала вид, будто это само собою всему миру известно, а также известно и что маршал фон Рундштедт, естественно, готовил отпор союзникам, и именно поэтому в данный момент все побережье завалено трупами. Короче говоря, неправды газета не сообщала.

Так что имелась возможность получать информацию о реальных событиях в мире, при известном умении читать фашистскую прессу, том самом умении, которым, думаю, обладали все. Я зажег подсветку в радио, запустил проигрыватель и уселся проживать свое детство наново. Разумеется, результат был – как если бы я проживал чужое детство.

Первая школьная тетрадь. В те времена начинали с палочек. К буквам переходили только научившись заполнять всю страницу ровненькими палочками с одинаковыми промежутками. Ставили почерк, ставили руку. Каллиграфия имела большое значение во времена, когда пишущие машинки встречались только в конторах. Я перешел к учебнику первого класса, составленному синьориной Марией Занетти, с иллюстрациями Энрико Пиноки; издательство Libreria dello Stato, год XVI Фашистской эры.

Примечание к рисунку[240]240
  Текст на странице из учебника:
  «Балилла. Ты слышал историю Баттисты Перассо? Сейчас я тебе расскажу ее».


[Закрыть]

Параграф о дифтонгах io, ia, aia завершался возгласом Эйя! Эйя! и ликторским пучком. Этот фашистский клич в свое время изобрел, если я правильно помню, Д'Аннунцио. Какое лучшее слово на букву Б? Бенито. Рядом вся страница посвящена балиллам. «Б» учили с помощью Бенито и балилл, однако, как я слышу, мое собственное радио сейчас поет bа, ba, baciami piccina (по-по-поцелуй же, крошка!). Удавалось ли мне четко выговорить Б? – мой внучок Джанджо до сих пор путает Б и В и говорит «вомба» вместо «бомба».

Примечание к рисунку[241]241
  Текст на странице из учебника:
  «Черные рубашки. Младшие Черные рубашки, вы – будущее Родины. Сильные Черные рубашки, вы – оборона Родины».


[Закрыть]

Балиллы и Сыны Волчицы. На странице мальчик в форме: черная рубашка и белые перекрещенные на груди помочи с буквой М в центре. «Марио – мужчина» – гласила подпись. Рядом римская арка. Надпись: «На Рим! На Рим! На Рим, герои!» Следует страница в духе images d'Epinal, но на ней не зуавы и не французские кирасиры, а униформы фашистских молодежных союзов.

Букварь: «Сын Волчицы. Был день 24 мая. Гульельмо надел красивую новую форму, форму Сынов Волчицы. «Папа, я тоже солдат дуче, правда? Вырасту, буду балиллой. Буду носить значок, мне дадут вымпел, буду Впередсмотрящим.[242]242
  …буду Впередсмотрящим. – Впередсмотрящие (avanguardisti) – аналог советских комсомольцев, так же как балиллы – аналог юных пионеров. Милитаризованные отряды «впередсмотрящих» как «патриотическая смена» взрослых чернорубашечников были основаны в 1922 г.


[Закрыть] Буду смелым воином. Буду сильнее всех, добуду награды».

Для закрепления группы согласных gl давались слова gagliardetto, battaglia, milraglia («вымпел», «битва», «пулемет»). Это шестилеткам-то. Это к которым «весна, танцуя, прилетает С дарами, с полными руками». На середине букваря авторы вдруг вспоминали об ангелах-хранителях:

 
Дорогой долгою малыш идет,
куда его дорога приведет?
Он невелик, равнина велика,
но Ангел с ним идет, в руке рука.
 

Куда этот Ангел держал путь вместе со мной? К вымпелам, битвам и пулеметам? У фашизма с церковью были подписаны Латеранские соглашения, соответственно которым, дрессируя нас на балилл, учителя обязывались время от времени поминать ангелов.

Я тоже носил фашистскую форму? Мечтал пойти на Рим, сделаться героем? Радио передавало героический гимн – шел парад чернорубашечников. И вдруг, когда менялась пластинка, в парад вступал нелепый Пиппо, обиженный природой и выставленный портным на всенародное посмешище. У Пиппо тоже была рубашка, но она была надета на жилет. Пиппо, так звали облезлого пса Амалии. Я представил его себе в нелепом наряде рассеянного прохожего: полуопущенный взгляд водянистых глаз, застывшли улыбка, заплетающиеся плоскостопые ноги… Но если есть руки и ноги, значит, это уже не пес? Значит, он не Пиппо комиксов (Пиппо звали в Италии того же персонажа, который у Диснея – Гуффи). Этот Пиппо не имел отношения к сокровищу коровы Кларабеллы. А к секрету Пипетто?

Пиппо – рассеянный прохожий – напяливал рубашку на жилет. Как забыть эту распевную «руба-а-шку» (растянутый звук, чтоб зарифмовать с «нараспашку»). В каком же еще в другом похожем случае полагалось таким же манером ввинчивать лишний слог в текст? Я попробовал напеть про себя «Джовинеццу»,[243]243
  «Джовинецца» – официальный гимн молодых фашистов. Музыка написана композитором Джузеппе Бланком в 1909 г. Изначально – студенческий гимн Туринского университета, «Джовинецца» превратилась в военный марш во время Первой мировой войны, в период кампании во Фьюме (Речице), которой командовал поэт Габриеле Д'Аннунцио, рьяный популяризатор «Джовинеццы». После похода на Рим 1924 г. Муссолини заказал поэту Сальваторе Готта новые слова. С 1944 г. исполнение этой песни в Италии запрещено.


[Закрыть] слышанную накануне, вставив лишнее «и» «Per Benito e Mussolini, Eja Eja Alalà». He «За Бенито Муссолини…», а «За Бенито И Муссолини все мы как один умрем». За Бенито Муссолини мы как один нараспашку наденем руба-а-шку.

Кто же все-таки проходит перед глазами всего города? Бенито или Пиппо? А над Бенито Муссолини не хохотали за спиной? Не было ли оттенка политической иронии в наивной песенке? Может, народный юмор изливался в полудетской форме, потешаясь над помпезной риторикой?

Думая об этом, я рассеянно долистал до страницы, полной тумана.

На странице была картинка: Альберто и его отец, два силуэта на фоне тумана, черные, четкие на сером небе, а вдалеке, тоже серые, темнеют абрисы городских домов. На странице рассказик, в нем говорится, что в тумане люди кажутся тенями. Туманы, значит, были сизого цвета? Значит, небу полагалось быть серым, а не белеть как молоко? Не белеть небу подобно смеси воды с анисовой настойкой?[244]244
  Не белеть небу подобно смеси воды с анисовой настойкой? – Отсылка к шансонье Паоло Конте, см. прим. к главе 1.


[Закрыть] Не забеливать людские фигуры? Ну нет, вот в моем собрании цитат туманы выглядели иначе. В моих цитатах люди не вычерчивались на фоне тумана, а формировались туманом, как сгустки, сливались с туманом, мерещились даже в тех местах, где людей вовсе не было, где не было вовсе ничего, а потом из этого ничего вылеплялись тени… Составители букваря переврали даже туман. Даже туман! Букварь полнился призывами к солнцу, к ясному солнцу, призванному развеять морок и хмарь. Туман, как гласил этот букварь, хотя и неизбежен, но совершенно нежелателен. Выходит, они учили меня не любить туманы, а в результате у меня выработалась к туманам тайная и сильная замаскированная приязнь?

 
Fuco di Vesta che fuor dal tempio irrompe,
con le ali fiamme la giovinezza va.
Fiaccole ardenti
sull'are e sulle tombe,
nol siamo le speranze
della nuova età.
 
 
Duce, duce,
chi non saprà morir?
Il gluramento chi mai rinnegherà?
Snuda la spada!
Quando tu lo vuoi,
gagllardetti al vento
tutti verremo a te…
 
 
Жертвенник Весты изрыгает пламя,
пламя на склепах и на алтарях.
На крыльях славы
мы летим орлами,
миру мир новый
несем мы на штыках.
 
 
Дуче, о дуче,
пока мы живы,
в верности клянемся, не изменим мы,
дуче, о дуче,
по первому призыву
мечь обнажим
и жизни отдадим…
 

 
Ma Pippo, Pippo non lo sa
che quando passa ride tutta la città,
e le sartine,
dalle vetrine,
gli fanno mille mossettine.
 
 
Ma lui con grande serietà
saluta tutti, fa un inchino e se ne va.
Si crede hello
come un Apollo
e saltella come un polio…
 
 
…Однако Пиппо знать не знал,
что за его спиной весь город хохотал.
И все портняжки,
И все дворняжки,
И кто б его ни видел, сразу запевал:
 
 
«Ах, Пиппо, наш тебе привет!
Гляди-ка, Пиппо, что за вид, как ты одет
Все нараспашку,
и руба-а-ашку
напялил ты, гляди-ка, Пиппо, на жилет
 
 
Шагает он, как Аполлон,
вокруг пего народ вопит со всех сторон
«Глянь, на штиблеты
носки надеты!
Гляди, без пуговиц ширинка панталон!»
 
 
…А Пиппо знай себе идет,
не замечая, что смеется весь народ:
«Что за потеха!
Умрем от смеха!
Ты погляди, на нем же все наоборот!»
 

Замаскированная… маскировка. Слова тащат за собой слова. Во время войны, по описаниям Джанни, города жили с затемненными окнами из-за бомбежек. Не должно было быть ни одной светящейся щелки. А следовательно, туман бывал людям на руку, он покрывал города защитною пеленою. Туман бывал нам другом.

Конечно, в букваре 1937 года о маскировке еще не могло быть речи. Поэтому туман описывался как то, что мешает людям. «Туман по дикому склону карабкается и каплет».[245]245
  Туман по дикому склону Карабкается и каплет. – Джозуэ Кардуччи, «Сан-Мартино», из сборника «Новые рифмы», цитировалось в главе 1.


[Закрыть] Я полистал учебники более старших классов. О войне ничего не говорилось и в выпущенной в 1941 году «Книге для чтения в пятом классе». Хотя война уж год как шла. Но «Книга для чтения» была изданием не новым, так что речь в ней велась только об испанской гверилье и о завоевании Эфиопии. И вообще писать в учебниках о тяготах войны считалось неуместным. Ощущалась установка на отход от современных реалий и на воспевание давнишней славы.

«Книга для чтения в четвертом классе», 1940–1941, а это была осень первого военного года, изобиловала рассказами о Первой мировой войне, картинки изображали наших войнов на Карсе, обнаженных и мускулистых, как древнеримские гладиаторы.

Но на других страницах печатались, дабы примирить балилл с ангелами, сахарные рождественские сказочки. Поскольку мы начали проигрывать войну во всей Северной Африке только в конце сорок первого года, когда «Книга для чтения» уже была принята в школьную программу, итальянские войска для нас, пятиклассников, все стояли на преждних позициях, и нам показывали «дубата»[246]246
  Дубаты («белотюрбанники», от арабских слов dub, «тюрбан» и at, «белый») – основанные в 1924 г. указом губернатора Абиссинии Де Векки военные подразделения «черных берсальеров». Эти войска занимали промежуточное положение между регулярной армией и местным бандформированием. Легкая амуниция, умение воевать и знание местности делали их серьезным подспорьем для итальянских фашистов, управлявших в Абиссинии.


[Закрыть] («белотюрбанники») в Сомали в красивейшем наряде, соответствующем нравам туземцев, которым мы несли свет цивилизации: солдат был с обнаженным торсом и перепоясан только белой пулеметной лентой. Этот портрет сопровождался стихами: Орел легионов летит над планетой, Его остановит один лишь, господь. Англичане заняли Сомали в феврале. Именно тогда я, должно быть, читал про орла. Знал ли я, какова была оперативная обстановка на самом деле?

В той же хрестоматии рядом – стишок из знакомой нам антологии «Il Cestello» – «Корзина» сочинителя Новаро: Вот и грозы отгремели, Облака уплыли в дали, Тишины мы долго ждали И теперь достигли цели… Вся природа отдыхает. Рассияется эфир, Нас бальзамом окропляет Нежный дружественный мир.

Нежный дружественный мир? Так ведь был самый разгар войны? В учебнике пятого класса – параграф о народностях и расах. Речь о евреях. Опасайтесь этого коварного племени, «внедряющегося среди арийцев… заражающего нордические народы новым меркантильным духом и жаждой наживы». В дедовых коробах лежало несколько выпусков «В защиту расы», журнала, выпускавшегося с 1938 года, которого я в доме не видел. Дед явно не допускал, чтобы эта мразь попадала ко мне в руки. Фотографии аборигенов. Сравнение с фотографиями обезьян. Ужасный результат скрещения рас – китаянки с европейцем (но в подобные дегенеративные союзы, как сообщалось в книге, вступали, из всех народностей Европы, только французы). Высказывания о японской расе были сдержанными. Зато много страниц было посвящено врожденным расовым дефектам англичан: двойные подбородки у женщин, багровые носы на пьяных лицах у мужчин. На картинке женщина в британском кепи, распущенного вида (только листы «Таймс», словно балетная пачка, прикрывали ее наготу), стояла перед зеркалом и любовалась, как Times, отражаясь задом наперед, читается Semit. Что до евреев в собственном смысле, выбор был богатейший: крючковатые носы, небритые щеки, свинячьи раскатанные, похотливые губы, зубы навыкате, брахицефальный тип черепов, выдающиеся скулы и печальные иудины глаза. Из фраков вываливаются наглые акульи пуза, по пузам тянутся золотые цепочки от края и до края, загребущие руки лезут грабить достояние пролетарского народа.

Кто-то, думаю, дедушка вложил между этими страницами пропагандистскую открытку, на которой чрезвычайно похабный семит на фоне статуи Свободы протягивает клешни прямо к зрителям. Доставалось и не только евреям.

Жуткий негр в ковбойской шляпе ковыряет черномазой лапой белоснежное бедро Венеры Милосской. Рисовальщик забыл, вероятно, что мы объявили войну, в ряду прочих и Греции, а следовательно – какое нам отныне могло быть дело, если черная скотина лапает греческую инвалидку, муж которой носит юбку и дурацкие ботинки с помпонами?

Контраста ради, в том же журнале воспроизводились и чеканные профили представителей расы италиков. Поскольку носы Данте и некоторых кондотьеров никак нельзя было назвать небольшими и аккуратными, для подписей была избрана формулировка «орлиное племя». А дабы окончательно развеять какие бы то ни было сомнения в арийской чистоте моих соплеменников, в школьной хрестоматии приводились убедительные стихи о дуче (Квадратный подбородок, ясный взгляд. Квадратный торс. Се шествует колонна! И голос хлещет, будто водопад) и проводилось сопоставление мужественных черт Юлия Цезаря и лика Муссолини (о том, что Цезарь заваливал в койку молодых легионеров, я узнал лишь позднее, из энциклопедий).

Итальянцы все были красавцы. Красавец Муссолини на обложке иллюстрированного журнала «Tempo» гарцевал с мечом наголо (это была настоящая фотография, а не аллегорический рисунок – что, он так с мечом и ходил?), знаменуя объявление войны. Красавец чернорубашечник на другой обложке грозил: «Долой врага!» – и сулил: «Победа будет за нами!» Красивы были римские мечи, нависшие над Великобританией, красив заскорузлый крестьянский кулак с большим пальцем к земле – «Добей!» – на фоне горящего Лондона, красив могучий легионер, покидающий развалины Амба-Аладжи с обещанием: «Мы возвратимся!»

Сплошной оптимизм. По радио продолжали вещать, что «он был толстяком, был он и весельчаком, прозывался Пузиком, он плясал казачком, покатился кувырком, кругленьким бутузиком, рухнул, ухнул прямо в ров, испугался будь здоров по такому случаю, но не сгинул во рву, удержался на плаву, толстяки – плавучие».

Самое же красивое, что я видывал в журналах и на рекламных вывесках, – это были девы чистопородной итальянской расы, с большими грудями и плавными перегибами тела, супермашины для детопроизводства, антиподы костлявых английских мисс и порочных барынь, ценившихся в былое плутократическое время. Ныне в моде были ладные, справные девушки, именно они соревновались в конкурсе «Пять тысяч лир за улыбку». Сочные фемины, владелицы аппетитных ляжек и задов, многозначительно облепленных юбкой-приманкой, размашисто шествовали по рекламным плакатам, в то время как радио сообщало, что «очи черные прекрасны, голубые – ничего, ну а ножки, ну а ножки интереснее всего» (mа le gambe, mа le gambe а mе рiасciono di più).

Неотразимы были героини популярных песен: и «поселянки-красотки», и городские штучки, такие как посыльная из модной лавки «bella piccinina» («кро-о-шка-малышка»), разносящая клиентам картонки по миланскому центру, «только лишь слегка припудрив носик», а в особенности – наездницы велосипедов, воплощение вольной и дерзкой женственности, обладательницы «высоких и стройных» ног с «точеными коленками».

 
Col visino mezzo incipriato
e il più bel sorriso spensierato
giri per il Corso piu affollato
col tuo scatolone di novità.
 
 
Oh, bella piccinina
che passi ogni mattina,
sgambeitando lieta tra la gente,
canticchiando sempre allegramente.
 
 
Только лишь слегка припудрив носик,
на меня в толпе ты глазки косишь
и с улыбкой радостной проносишь
модные перчатки и духи.
 
 
О, кро-о-шка-малышка, как
ты от меня проходишь близко,
набекрень подвинувши беретик,
напевая весело куплетик…
 
 
Ma dove vai bellezza in bicicletta
così di fretta pedalando con ardor,
le gambe snelle, tornite e belle
mi hanno gia mcsso la passione
dentro al cuor…
 
 
Как резво, красотка, ты крутишь педали
высокой и стройной ногой!
Коленки точеные быстро мелькают,
и сердце летит за тобой…
 

 
Quando noi vediaino una ragazza
passeggiar,
cosa facciam? Noi la seguiam
e con occhio scaitro poi cerchiam
quello che c'è da capo a piè
 
 
Saran belli gli occhi neri,
saran belli gli occhi blu,
ma le gambe, ma le gambe
a me piacciono di più…
 
 
Коли нам случается девицу повстречать,
что ж, мы скорей
идем за ней,
опытными взорами стараясь отгадать
все, что там в ней, до пят с кудрей.
 
 
Очи черные прекрасны,
голубые – ничего,
только ножки, только ножки
интереснее всего!
 
 
All'alba quando spunta il sole,
là nell'Abruzzo tutto d'or,
le prosperose campagnole
discendono le valli in fior.
 
 
Дни долги в Абруццо, а ночи коротки,
рассвет горит золотой.
На ярмарку с гор поселянки-красотки
в долину спешат гурьбой.
 

Кто был, наоборот, уродлив до тошноты, это, конечно, неприятели. В некоторых номерах «Балиллы», печатного органа «Юных ликторов Италии», публиковались карикатуры Де Сеты на разных политических врагов. «Предвкушая крах свой близкий, Вот Георг, король английский, Побежал искать защиту К другу Черчиллю – бандиту». Получали свою порцию насмешек и «скотина Рузвельтина» и «terribile Stalino, l'оrсо rosso del Cremlino» – «чудовищный Сталинo, коммунарский кобелино».

Англичане были плохи тем, что обращались друг к другу на «ты» (you), в то время как у нас в Италии, дабы отличаться от развязных иностранцев, с некоторых пор вышло постановление обращаться друг к другу всем, даже родственникам или друзьям, на «вы» (Voi). (Замечу, что даже человек, мало знающий английский язык, и тот понимает, что у англичан you – это как раз именно «вы».) Но постановление сверху есть постановление сверху. Дедушка вырезывал и клал в отдельную папку четкие газетные и журнальные предписания на тему: как отныне следует обращаться друг к другу.

Кстати о красотках. Не забудем колониальных прелестниц. Негроидные типы провозглашались обезьяноподобными, и вообще абиссинцы объявлялись носителями множества болезней, но для абиссиночек делалось исключение. По радио пели: Ах, негритяночка, моя смугляночка, Ты жди надейся, скоро мы придем, опля! Дадим тебе и новый строй, и короля!

Что еще полагалось давать смугляночке, выяснялось из цветных картинок все того же рисовальщика Де Сета. Того, который изгалялся над Сталино-кобелино. На картинках Де Сета итальянские легионеры покупали полуголых абиссинок на рынке рабов и, обмотав бечевками, как бандероли, сдавали на почту в качестве посылок – сувениров, предназначенных остающимся на родине друзьям.

Примечание к рисунку[247]247
  Надпись на иллюстрации:
  «В почтовой конторе: хочу отправить своему другу в качестве сувенира из Восточной Африки».


[Закрыть]

Песни о прекрасных эфиопках бывали и лирическими до грустноты: Среди пустыни караван идет в Тиграи Над ним в ночи звезда далекая блистает, Блистает так же и моя к тебе любовь…

Каковы были мои личные мысли в мире, развернутом к оптимизму? Мои личные мысли запечатлены в сохранившихся тетрадях с первого по пятый класс. С фаса до оборота обложек эти тетради излучают удаль и победный настрой. За вычетом двух-трех тетрадок из белого плотного полукартона, стоивших, полагаю, дороже прочих и имевших на самом видном месте изображение кого-либо из знаменитых деятелей. Представляю, как я вперивался в загадочное улыбающееся лицо господина по имени Схакеспеаре и сколько ломал голову над его фамилией. Обводил перьевой ручкой букву за буквой в странном иностранном слове. На остальных тетрадях были героические личности в черных рубашках, кидающие бомбы в неприятеля, и торпедные катера, пускающие ко дну огромные вражеские броненосцы, и самоотверженные связные, которые, после того как им оторвет руки гранатой, все бегут к заветной цели через град трассирующих пуль, зажимая секретный пакет в зубах.

Учитель (почему не учительница? Бог весть. У меня был, вне всякого сомнения, «учитель») продиктовал нам главные пассажи исторического выступления дуче в день объявления войны 10 июня 1940 года, с добавлением, по газетным и журнальным отчетам, самопроизвольных реакций того людского моря, что колыхалось под балконом дворца на площади Венеции:

Сражающиеся на земле, на воде и в воздухе! Чернорубашечники Революции и легионов! Граждане и гражданки Италии, Империи и Королевства Албания! Слушайте! Заветный час пробил на наших отечественных часах. Это час бесповоротных решений. Объявление войны уже предъявлено (возгласы, громкие крики: «Война! Война!») посольствам Великобритании и Франции. Мы пойдем походом на плутократические и реакционные демократии Запада, которые постоянно перекрывают нам путь и покушаются на само существование итальянского народа…

По закону фашистской морали с друзьями следует стоять до конца (крики: «Дуче! Дуче!»). Мы стояли до конца, мы будем сражаться до конца бок о бок с Германией, с ее народом, с ее замечательными вооруженными силами. Ныне, накануне эпохального события, обратимся мыслями к его императорскому величеству (большинство слушателей разражается приветственными кликами во славу династии Савойя). Наш король, как и в исторические времена, является выразителем души народной. Восславим и Фюрера, главу союзной нам Германии (упоминание имени Гитлера сопровождается продолжительными аплодисментами). Италия пролетарская, Италия фашистская встает в третий раз, как никогда сильная, как никогда гордая, как никогда единая (единодушное одобрение, крики: «Так!»). У нас один девиз, один на всех. Этот девиз горит в сердцах наших людей от Альп до Индийского океана: Победить! И мы победим! (шквал аплодисментов).

Примечание к рисунку[248]248
  Подпись на плакате (по-итальянски и по-немецки): Два народа, одна победа.


[Закрыть]

 
Temprata da mille passioni
la voce d'Italia squillò!
«Centurie, coorti, legíoní,
in piedi che l'ora suono!»
Avanti gioventù!
Ogni vincolo, ogni ostacolo
superiamo!
Spezziam la schiavitù
che ci soffoca
prigionieri
nel nostro mar!
Vincerel Vincere! Vincere!
…
I nostri cuori esultano
nell'ansia di obbedir!
Le nostre labbra giurano:
о vincere о morir!
Услышьте меня, батальоны!
 
 
Раздался Италии клич!
Центурии, когорты, легионы,
вздымайте ваш яростный бич!
Вперед, молодые!
Все преграды и все препятствия
одолеем!
Цепи рабства
порвем,
за пределы Средиземного моря
прорвемся!
Победить! Победить! Победить!
…
Наши души хотят
героизмом гореть!
Наши губы твердят:
победить иль умереть!
 

В те-то месяцы, думаю, после речи Муссолини, по радио начали постоянно крутить песню «Победить!».

Как я воспринял начало войны? Как интересное приключение. Выступим же плечо к плечу с германскими товарищами. Германского товарища звали Рихард, это сообщалось и радиопередаче 1941 года: «Ты, друг Рихард, стань с нами вместе!»

Пopтрет этого друга Рихарда (который, кстати, по стихотворному ритму явно получался чем-то вроде французского Ришара, а вовсе не немецким Рихардом) был на обложке одной из тетрадей, где Рихард выступал плечо к плечу с итальянским соратником, в медальном виде, профильном, мужественном, чеканном, со взором, устремленным перед собой – к победе.

И тут моя личная радиоточка после «Друга Рихарда» (я уже свыкся с мыслью, что это именно радиоточка и что это именно прямой эфир) перешла к другой песне, на этот раз к очень нежной, к невыразимо грустной, похожей даже на похоронный марш, в такт тоненькому дрожанию у меня в середине, когда глубокий хриповатый женский голос отчаянно-грешно вывел начало: Tutte le sere, sotto quel fanal, Presso la caserma ti stavo ad aspettar…

У дедушки была и оригинальная пластинка, однако в детстве я, конечно, не мог разбирать подлинные слова. Я ведь не понимал по-немецки. Значит, я слушал вот этот переведенный текст.

 
Возле казармы, где большой забор,
Столб есть фонарный, стоит он до сих пор,
А возле этого столба
Встречались мы, я ждал тебя,
Тебя, Лили Марлен,
Тебя, Лили Марлен.
 
 
Две наши тени слиты как одна,
Нашей любовью ведает луна.
Давай, покуда не умрем,
Стоять под этим фонарем
С тобой, Лили Марлен,
С тобой, Лили Марлен.
 
 
Дежурный, ахтунг, что за беготня?
«На гауптвахту упрячут на три дня».
За то, что я забыл отбой,
За то, что я провел с тобой
Всю ночь, Лили Марлен,
Всю ночь, Лили Марлен.
 
 
Фонарь запомнил все твои шаги,
Ты эту память в сердце береги…
А если вдруг меня убьют,
Забудешь ты за пять минут
Меня, Лили Марлен?
Моя Лили Марлен?
 
 
В дожде и снеге, средь иных широт,
Помню, как во сне, я твой любимый рот.
Когда рассеется туман,
Вернусь я из далеких стран
К тебе, Лили Марлен,
К тебе, Лили Марлен.
 

Когда рассеется поздний туман, Wenn sich die späten Nebel drehn. Нет, не мог я тогда понимать, кто же выстаивает ночи под фонарем (думаю, что недоумевал по другому поводу: как это горели фонари по ночам в Германии, разве у них не было обязательного затемнения?). Я не понимал, что печальный голос течет из уст таинственной «питаны», именно такой женщины, которая «торгует сама по себе». Прошло много лет, я выписал из Кораццини четверостишие, где это наконец разъяснилось:

 
Torbido е tristo nella solitaria
via, davanti la porta del poslribolo,
s'affioca il buono incenso del turibolo,
forse è la nebbia che fa opaca l'aria.
 
 
Пасмурно и грустно на уединенной
улице, и прямо у дверей блудилища
воскурился ладан, будто из святилища —
то туман клубится в дымке помутненной.[249]249
  Пасмурно и грустно на уединенной… – Из стихотворения рано умершего римского поэта Серджо Кораццини (1886–1907), члена литературного объединения «сумеречников». Другое его стихотворение будет цитироваться в главе XVII.


[Закрыть]
 

«Лили Марлен» появилась сразу следом за энергичным «Другом Рихардом». Не то германцы были унылее нас по темпераменту, не то за это время что-то разладилось, но только друг Рихард явно повесил нос, ему обрыдло шагать по колено в грязи, и он мечтал как можно скорее очутиться опять под фонарем. По одним уж только официальным песням можно судить, куда идет жизнь и как меняется настроение. Целью являлась уже не суровая победа, а приветливая грудь «питаны», озабоченной происходящим, как и ее клиенты.

Когда стихло первоначальное ликование, пришла привычка не только к затемнению и, полагаю, к бомбежкам, но и к голоду. Иначе зачем было рекомендовать юным балиллам в 1941 году – разводить на балконах огороды? Имелась, видимо, нужда в этих четырех морковках. А почему балилла вдруг перестал получать вести с фронта от своего папы?

 
Любимый папа,
Вот я пишу тебе, и от тревоги
Почти не повинуется рука.
Уже который месяц ты в дороге
И весточки не шлешь издалека.
 
 
Пишу и плачу светлыми слезами,
Но это слезы гордости, поверь.
Вот у меня стоит перед глазами,
Что ты вернулся, постучался в дверь.
 
 
Сражаемся и мы, моя забота —
Трудиться и терпеть, как весь народ.
Я выполняю скромную работу —
Полю и поливаю огород.
 
 
Молю, чтобы господь небесной силой
Оборонил тебя, мой папа милый.
 

Стране нужны были морковки первоклашки. А на другой странице тот же учитель диктовал нам устрашающие данные про англичан: те едят пять раз в день! Я бы мог возразить ему, что и сам ем не менее пяти раз: с утра кофе с молоком и бутерброд, в школе в десять часов второй завтрак, потом обед, полдник и ужин. Но это у меня так устраивалась жизнь. Думаю, не всех детей в Италии так кормили. Как, кто-то питается пять раз в день! – негодовали итальянцы, вынужденные растить помидоры на балконах.