Текст книги "Убийство Президента Кеннеди"
Автор книги: Уильям Манчестер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Естественным руководителем в этой группе врачей стал Мак Перри. Подобно своему пациенту, он отличался могучим телосложением и впечатляющей внешностью. Оба они оказались в центре сцены, где разыгрывалась эта безмолвная драма. Этот угловатый внук техасского сельского врача еще поспешно дожевывал котлету, когда ворвался в палату, но он с ходу включился в работу. Сбросив синий спортивный пиджак прямо на залитый кровью пол, он быстро натянул резиновые перчатки на свои большие руки – у него не было времени, чтобы помыть их. У него почти не оставалось времени даже для того, чтобы обдумать свои действия. В его сознании метались две мысли: «Президент крупней, чем я предполагал» и «Он самый важный человек в мире». Затем все смешалось в его сознании, словно в калейдоскопе. Разумеется, его взгляд сразу же зафиксировал кровотечение, и он отметил «быструю и большую потерю крови». Затем он увидел, что грудь Кеннеди не поднимается. Тогда он попытался нащупать пульс на бедренной артерии. Его сильные пальцы натолкнулись лишь на твердый панцирь спинного корсета Кеннеди. Он увидел, что меры для переливания крови уже приняты. Вена на правой ноге президента была обнажена, и медсестра Боурин уже снимала с левого запястья президента покрытые запекшейся кровью золотые часы – браслет, освобождая руку для обнажения второй вены. Беркли вынул из своего медицинского Саквояжа три флакона по сто миллиграммов гидрокортизона и прошептал:
– Внутривенно или внутримышечно?
Все необходимые уколы и вливания делались без малейшего промедления. Однако надо было немедленно очистить дыхательные пути. Введенная через рот трубка не функционировала, по-видимому из-за ранения в шею»Давать наркоз не пришлось, так как Кеннеди был без сознания.
– Скальпель! – буркнул Перри.
Сестра тут же положила его на обтянутую резиной ладонь Перри. Сделав надрез на шее президента под самой раной, он приступил к экстренной трахеотомии. А я это время введенную через рот трубку подсоединили к респиратору.
Именно в этот момент Жаклин Кеннеди приняла решение войти в палату. Вот уже целых десять минут, и каждая из них была кошмарней предыдущей, выстояла она в этом мрачном коридоре. Полицейский Даггер с его бычьим затылком в упор разглядывал ее. Нелли Коннэли покинула ее, Дорис Нельсон пыталась заставить снять перчатки, а пробегающие мимо санитары уговаривали отдохнуть в одной из завешенных простынями кабинок.
Только сейчас до ее сознания начал со всей силой доходить непоправимый и необъятный ужас случившегося. Однако она твердо решила никуда отсюда не уходить.
Медицинский персонал Парклендского госпиталя не мог представить себе, какая непоколебимая воля скрывалась за этим решением. Они знали ее лишь понаслышке. Но, подобно Роберту Кеннеди, Жаклин в действительности сильно отличалась от образа, с которым она ассоциировалась в представлении миллионов американцев. Роберт Кеннеди был мягче и тоньше, чем думали, она же была значительно тверже, чем это представляла себе публика. В ореоле славы президента личные качества этих двух людей неизменно оставались незамеченными. Пока он был шив, это не имело ровно никакого значения. Однако с его смертью их индивидуальные черти должны были проявиться со всей силой. Наступил час самоутверждения для Жаклин.
В течение нескольких минут она внимательно наблюдала за происходящим. Она никак не могла понять, почему врачи один за другим бегут в палату, где лежит тело ее мужа. У нее не было и тени сомнения в том, что ой убит. Потом ей удалось уловить обрывки разговора об уколах и вливаниях. Врачи думают, что медицинская терминология ввергает простых смертных в почтительный трепет. Обычно они бывают правы, но на этот раз они ошиблись. С первого дня их совместной жизни Джона Кеннеди одолевали болезни. Его жене пришлось провести немало времени в залах ожидания больниц. Она хорошо знала, что такое физиологический – раствор, и, когда из палаты до ее слуха донеслось слово «реанимация», Жаклин превосходно поняла значение этого термина. В изумлении она подумала: «Он еще жив!» Однако эта мысль никак не укладывалась в ее сознании: она была убеждена, что он убит. «Неужели есть еще какая-то надежда, что он будет жить? – подумала Жаклин. И затем: – О боже, если бы только он выжил! Я всю свою жизнь отдам только ему. Я все на свете отдам за его жизнь!» Слова «если бы только», «мог бы», «все на свете», словно молнии, озаряли ее сознание. «Надежда – это пугливая птаха, которая гнездится в душе человеческой», – писала Эмили Диккинсон[35]35
Эмили Диккинсон (1830 – 1886) – американская поэтесса.
[Закрыть].
Жаклин обменялась взглядами с Марти и Кеном, стоявшими неподалеку.
– Вы верите, что… – прошептала она.
Они промолчали – им нечего было ей сказать. Немного спустя они отошли в сторону, пока матерчатые занавески кабины не скрыли ее из виду. О’Доннел на какое-то мгновение вышел из состояния транса, в котором пребывал все это время, и шепнул на ухо О’Брайену:
– Боже, на то, что он выживет, один шанс из тысячи!
Однако Жаклин, ощутив даже эту мимолетную робкую надежду, вдруг почувствовала, как ею овладевает неодолимое желание.
– Я пойду к нему, – сказала она.
Сестра Дорис Нельсон услышала эти слова и преградила ей путь. Своим внешним видом сестра Дорис больше всего напоминала белого накрахмаленного дракона, наделенного незаурядной мускулатурой. Всю жизнь она была яростным приверженцем той школы медицинского мышления, которая гласит, что родственников нельзя на пушечный выстрел подпускать к больным. Одна из целей этой школы заключается именно в том, чтобы душить в зародыше необоснованные надежды, подобные той, которая только что зародилась у Жаклин Кеннеди.
– Вам сюда нельзя! – резко заявила Дорис и пошире расставила свои крепкие ноги в туфлях на каучуковой подошве.
Но Джекки не так-то легко было запугать. Со словами: «Я войду в палату, и никто меня не выгонит оттуда», она попыталась протиснуться мимо сестры. Сильная Дорис без труда оттолкнула ее от дверей. Шум этой борьбы привлек внимание доктора Беркли, и он вышел в коридор.
– Госпожа Кеннеди, вам надо принять успокоительное, – сказал он дрожащим от волнения голосом.
– Я хочу быть с ним, когда он умрет, – ответила она. Доктор понимающе кивнул головой. Его симпатии были на ее стороне.
– Это ее право, это ее право! Вы не должны ей мешать.
С этими словами он провел Жаклин в палату мимо женщины в запятнанном кровью болом халате, неохотно пропустившей их в палату, так как она ошибочно решила, что с ней говорит один из агентов секретной службы. В палате доктор Беркли заботливо ограждал Жаклин, чтобы ее никто не вывел из помещения.
В комнату тем временем набилось еще больше людей. Жаклин и личного врача президента немедленно оттеснили в угол слева от входа. За ними была стена операционной палаты «скорой помощи». На серых изразцовых плитках выделялся зеленый шланг для подачи кислорода, висел металлический шкафчик, набитый марлевыми салфетками. Жаклин наклонилась вперед и прижалась на мгновение своей забрызганной кровью щекой к плечу доктора Беркли. Затем она быстро опустилась на колени, на пол, залитый кровью ее мужа, и смежила веки в короткой молитве. Потом так же быстро поднялась и, выпрямившись, стала неотступно следить взором за неутомимыми руками хирурга Перри.
Казалось, что в комнате не осталось места даже для одного человека. И все же в палату с трудом протиснулся еще один врач. Это был главный нейрохирург госпиталя Уильям Кеми Кларк, рослый лысеющий мужчин».
Кларк был одним из ведущих специалистов госпиталя, и столпившиеся в палате врачи немного расступились, уступая ему дорогу. Кларк обменялся с Перри взглядами. Они не прочли в глазах друг друга ничего утешительного. Оба врача прекрасно понимали, что спасти жизнь президента уже нельзя. Но они продолжали механически выполнять все предписанные в таких случаях процедуры. Увидев Жаклин, Кларк спросил: – Может быть, вам лучше уйти? Вам будет лучше подождать снаружи.
Губы Жаклин шевельнулись и почти беззвучно произнесли:
– Нет.
Когда в палату вошел Кларк, Перри уже заканчивал трахеотомию. Сейчас он вводил трахеотомную трубку в дыхательное горло. Дженкинс подсоединил ее к наркозному аппарату, который поддавался более точной регулировке, чем респиратор. Кларк, не отводя взора, следил за показаниями электрокардиографа. Перри, почти исчерпавший все доступные средства, предложил в качестве последнего шага закрытый массаж сердца.
Перри во что бы то ни стало пытался стимулировать дыхание. Но ему никак не удавалось занять удобную позицию. Тогда он приподнялся на цыпочки, но грудная клетка пациента все еще находилась слишком высоко для него.
– Дайте стул, – тяжело дыша, сказал Перри. – Кто-то падал ему стул, и, взобравшись на него, он в течение десяти минут энергично массировал грудную клетку Кеннеди.
Все, чем располагал Парклендский госпиталь, было мобилизовано для спасения жизни президента: физиологический раствор, гидрокортизон и кровь, первая пинта Которой при помощи двух катетеров уже вливалась в его сосуды; через нос в желудок Кеннеди был введен зонд, чтобы удалить оттуда содержимое и предупредить тем самым возможность рвоты. В полость плевры с обеих сторон были введены дренажи для отсасывания жидкости и предотвращения спадения легких. И в конце концов врачи применили самый примитивный метод, существовавший еще до Уильяма Гарвея: они использовали технику оживления, которая по своей простоте была не сложней попытки путем потряхивания остановившихся часов вызвать у них ход. Перри массировал и сжимал эластичную мускулистую грудь Кеннеди, пытаясь вызвать хотя бы слабое биение его остановившегося сердца. Мускулы Перри заболели от напряжения.
Однако ничто не помогало. Прекратились даже отдельные судорожные движения. Прекратилось кровотечение из зияющей рваной раны справа на затылке: в организме больше не оставалось крови, за исключением введенных пациенту жидкостей, вены его были полностью опустошены, а кожные покровы зловеще побледнели. Непродолжительный и еле уловимый трепет сердца, запечатленный электрокардиографом, прекратился, и приземистый аппарат бездействовал, тускло мерцая металлов рядом с носилками, на которых лежал президент. Мак Перри, стиснув зубы в тяжело дыша, еще ниже склонился над телом Кеннеди. Притаившийся за дверью Рои Келлерман пересек коридор, подошел к медицинскому посту, где у телефонной трубки дежурил Клинт Хилл, поддерживавший непрерывную связь с Белым домом, и прошептал:
– Передай Джерри неофициально и не для печати. Он скончался.
Часы на рекламном щите фирмы «Интернейшнл бизнес машинз» показывали час дня. Стрелка электрокардиографа по-прежнему была неподвижна.
Уильям Кемп Кларк отвернулся от аппарата и с трудом выдавил из себя:
– Слишком поздно, Мак!
Потерпевшие поражение руки Перри замерли, словно безжизненные плети. Затем он медленно поднял их с неестественно белой груди покойного, тяжело ступил вниз со стула и, как слепой, вышел из палаты. Он грузно упал на первый попавшийся стул и, устремив невидящий взор куда-то в пространство, стал рассеянно грызть ноготь на мизинце. Стоявший у изголовья президента Дженкинс наклонился и молча накрыл лицо президента простыней. . Кларк подошел к Жаклин Кеннеди и сказал;
– Рана вашего супруга смертельна. Одними губами она ответила:
– Я это знаю.
Доктор Беркли стоял так близко от ложа президента, что смог, протянув руку, пощупать пульс. Пульса не было. Он выпрямился и, опираясь на серый кафель стены, приблизил свое широкое цветущее лицо к лицу Жаклин, Он хотел убедиться, что она поняла, что произошло. Он попытался выговорить: «Президент скончался», – но голос отказал ему, и он не смог произнести это членораздельно»
Во время второй мировой войны на Тихом океане через руки Беркли прошли тысячи раненых моряков. Он был полным адмиралом действующего флота. Но все же сейчас он не мог совладать с собой. Он с усилием проглотил тяжелый комок в горле и глухо сказал: – Президент умер.
Он не услышал ответа и лишь увидел, как еле заметно склонилась голова Жаклин.
Кен О’Доннел словно в глубоком сне миновал педиатрическое отделение и сообщил эту весть Линдону Джонсону.
Пауэрс нацарапал в своей записной книжке:
«13.00. Д-р Уильям Кларк констатировал смерть г-на президента».
К часу дня по далласскому времени, как это следует из данных Чикагского университета, проводившего на следующий год специальный опрос, 68 процентов взрослого населения, или свыше 75 миллионов человек, знали о совершившемся покушении. В первые тридцать минут поступала лишь скудная, неточная или даже искаженная информация, однако с самого начала было совершенно ясно, что преступление, совершенное на Элм-стрит, является, после нападения на Пирл-Харбор, самым катастрофическим событием в жизни страны. Преступление было совершено против всей нации, и нация понимала это.
Еще до наступления ночи, когда 99, 8 процента населения ужо узнало, что законный президент пал от руки убийцы, страну охватил исключительный по своей силе эмоциональный кризис.
Царившие в госпитале Паркленд беспорядок, смятение и горе распространились повсюду, где имелись телевизоры, радиоприемники, телефоны или даже примитивные телеграфные аппараты. Практически ни один человек не остался вне сферы воздействия средств массовой информации. В момент смерти президента Америка как бы превратилась в гигантскую больничную палату.
Необъятная армия телезрителей страны собралась в эту пятницу у голубых экранов ровно через шесть минут после того, как Ли Харви Освальд сделал последний выстрел. В 12. 36 по центральному стандартному времени радиокомментатор «Америкен бродкастинг компани» Кон Гардинер прервал местные радиопередачи и передал рожденную в муках первую молнию Мерримэна Смита, которую за две минуты до этого сорвали с телетайпа. В 12. 40 перед телезрителями предстал комментатор «Коламбиа бродкастинг компани» Уолтер Кронкайт, объявивший: «В Далласе, штат Техас, по кортежу президента Кеннеди было произведено три выстрела». В первых сообщениях говорилось, что президент «тяжело ранен».
Вся огромная радиотелевизионная американская империя с ее неисчерпаемыми долларовыми ресурсами была сведена до положения простейшего рупора. К сообщениям, доносившимся из его раструба, затаив дыхание, прислушивались добрых две трети населения страны. Они слышали голоса двух корреспондентов телеграфных агентств, передававших новости в судорожно зажатые трубки госпитальных телефонов. Смита и Белла объединяла общая печальная участь. В том месте, где они находились, они не имели доступа к самым последним новостям. Подлинной ценностью в это время была лишь скорость. Прежде чем введенные в заблуждение люди могли распространить неправильные сведения, они сами становились частью формирующейся гигантской аудитории. Если бы не эта быстрота, ложь могла бы пустить такие глубокие корни, бороться с которыми было бы безнадежно. Даже в этих условиях большая часть 76-миллионной аудитории впервые узнала о происшедшей трагедии лишь понаслышке. Был рабочий день, а дневные телевизионные – программы не пользовались высокой репутацией. Итак, слухи, передававшиеся устно от одного к другому, – такова была основная форма распространения новостей о покушении на президента. Не был исключением даже Белый дом. Правда, у него было свое конфиденциальное информационное агентство – секретная служба Соединенных Штатов.
Поскольку первое сообщение агентства Юнайтед Пресс Интернейшнл на целых шесть минут опередило телефонный звонок Роя Келлермана, а правительственные учреждения располагают телетайпами для приема сообщений телеграфных агентств, все находившиеся на работе высокопоставленные чиновники узнали о покушении раньше руководителей секретной службы. Грубо сорванные с телетайпа широкие полосы желтой бумаги со словами: «Даллас, 22 ноября (ЮПИ), три выстрела произведены… » – были вручены Джорджу Боллу в госдепартаменте, Эдгару Гуверу в ФБР, Теду Соренсену, специальному помощнику президента, только что возвратившемуся после завтрака в Белый дом, специальному помощнику Уолтеру (Биллу) Позену, замещавшему министра внутренних дел Юдола, который в это время летел на правительственном самолете в Японию, Деву Раску, одному из руководящих деятелей кабинета министров США, на борту этого же самолета, находящегося в 900 милях от Гонолулу, и, наконец, Роберту Макнамаре в Пентагоне. В командном центре Пентагона загудел зуммер. Его звук разбудил и генерала Максуэлла Тэйлора, сладко дремавшего в перерыве между переговорами с западногерманской военной делегацией.
Несмотря на свою искреннюю привязанность к Кеннеди, министр обороны США Макнамара не потерял головы и принял необходимые меры. Листок с сообщением телеграфного агентства принес бледный как полотно адъютант Макнамары. Присутствовавший при этом помощник президента по вопросам науки и техники Джерри Визнер внимательно следил за тем, как изменялось лицо Макнамары по мере того, как он читал бюллетень. «Война», – решил Визнер. Но когда внешне спокойный Макнамара передал листок бюллетеня участникам проходившего заседания, чтобы они ознакомились с «го содержанием, Визнер сразу почувствовал, как у него гора с плеч свалилась: любое несчастье было лучше пожарища атомной войны. Министр обороны начал действовать без промедления. Он тут же закрыл заседание и срочно направил помощника президента Макджорджа Банди на служебной машине министерства обороны в Белый дом. Затем он провел краткое совещание с генералом Тэйлором и остальными руководителями Объединенной группы начальников штабов США. В результате этого совещания командующим американскими военными базами во всем мире была направлена срочная телеграмма следующего содержания за подписью начальников штабов:
«1. По сообщениям прессы, на президента Кеннеди и губернатора Коннэли в Техасе совершено почтение. Оба тяжело ранены и находятся в госпитале в Далласе, штат Техас. Официальных сообщений пока не поступало. О дальнейшем поставим вас в известность.
2. Вам надлежит проявить особую бдительность и быть в состоянии полной готовности».
Судя по всем симптомам, положение было чрезвычайно опасным: убийства государственных деятелей по политическим мотивам, как правило, предшествуют попыткам совершить государственный переворот. Генерал Тэйлор специально предупредил все воинские части в районе Вашингтона о необходимости быть начеку. Заместитель министра внутренних дел Билл Позен пришел к выводу, что покушение на президента – это первый этап уже начавшегося переворота. Никогда еще на его памяти стояща не била столь неорганизованна и беззащитна. Шесть членов кабинета находились В полете над Тихим океаном, а президент и вице-президент были в Далласе.
В это время государственный секретарь Дна Раск, стоя в салоне правительственного самолета № 86972, нервно теребил лаконичное сообщение аз двух строк. Затем он попросил всех присутствующих дам удалиться в хвостовую кабину. Подозвав стюарда, он приказал ему срочно вызвать в салон Диллона, Фримэна, Юдола, Вирца, Ходжеса, Сэлинджера, Геллера, помощника министра иностранных Дел Роберта Мэннинга и Майка Фелдмэна из аппарата Белого дома. Раск молча ждал, пока все соберутся, и втайне надеялся, что его лицо не выдаст бурю чувств у него в душе. Однако ему не удалось полностью овладеть собой. Взглянув на него, Орвил Фримэн подумал, что какое-то неожиданное развитие международных дел заставило президента отменить их визит в Японию. Мысли Дугласа Диллона носили более определенный характер: подобно Визнеру, министр финансов решил, что над одним из американских городов взорвана водородная бомба.
К этому моменту на борту самолета были приняты уже три сообщения агентств. Наконец все были в сборе, и Раск сказал тихим голосом:
– Мы только что получили сообщение по телетайпу. Пока неизвестно, насколько оно соответствует действительности. Сообщают, что президента ранили в Далласе, возможно, смертельно.
– Боже мой! – послышался голос Фримэна.
Лютер Ходжес почувствовал сильную слабость в ногах и стал опускаться на пол. Однако ему удалось удержаться за край стола, и он тяжело рухнул на стул, Пьер Сэлинджер, все еще державший в руках досье по Японии, раскрытое на разделе экономики, заглянул через плечо Раска и прочел сообщения агентств. Затем без единого слова он взял информационный бюллетень из рук государственного секретаря в так же безмолвно еще раз перечитал «го. Уиллард Виртц подошел вплотную к Пьеру Сэлинджеру и, обратившись ко всем окружающим, высказал мнение, что все эти сообщения – „сплошной вымысел “.В средней кабине самолета Альвин М. Джозефи писал:
«8.50. Джин Дэвис из госдепартамента сейчас по секрету шепнул мне, что получено сообщение о покушении на президента Кеннеди. Я сам видел, как все министры, Мэннинг и Сэлинджер срочно собрались в переднем салоне вместе с Раском и Диллоном.
Все подтвердилось. Все ошеломлены. Никто не знает, насколько тяжело ранен президент. Государственный секретарь Раск, по-видимому, использует телетайпный аппарат в своей кабине Прошло два часа с момента нашего вылета из Гонолулу. Губернатор Коннэли также ранен. Мэннинг и Сэлинджер непрестанно бегают взад и вперед между салоном Раска и нашей кабиной. Президента застрелили в Далласе».
В первом салоне Сэлинджер сказал:
– Нам нужно немедленно возвращаться назад. Раск ответил:
– Следует получить хотя бы какое-то подтверждение.
Проверка сообщений печати была явно делом Сэлинджера. Он пошел к связистам. Только войдя к ним в кабину и увидев дежурного сержанта войск связи, Пьер спохватился, что при нем нот небольшого справочника с кодовыми обозначениями.
– Соедините меня с Белым домом, – потребовал он и затем, как бы вспомнив о чем-то срочном, добавил: – Постарайтесь также разыскать адмирала Фельта.
Не прошло и минуты, как Сэлинджера соединили с Белым домом. На проводе был капитан 3-го ранга Оливер Халлет, дежурный оперативного отдела. Пьер смог вспомнить лишь свое собственное кодовое обозначение. Поэтому он сказал:
– «Информация», говорит «Придорожный». Что слышно о президенте?
Халлет питался сведениями от Джерри Бена, который в свою очередь получал донесения от диспетчера войск связи. Он ответил:
– Пока еще мы уточняем полученные ранее сообщения. Насколько нам известно, президент ранен в голову.
– Жив ли он?
– Судя по нашим данным, жив.
Подобно Бену, Пьер повторял за Халлетом каждую его фразу. Раск повернулся к собравшимся в салоне и спросил! – Что нам делать? Диллон ответил решительно!
– Надо лететь обратно.
Краткое обсуждение длилось лишь двадцать секунд. Затем все пришли к единому мнению. Пилоту было дано соответствующее указание, и Виртц, глядя в иллюминатор, увидел, как устремленное к югу крыло самолета круто накренилось и описало в воздухе дугу в 180 градусов.
Джозефи продолжал поспешно записывать: «Неожиданный вираж и крутой поворот… »
Самолёт более не летел в Токио. Однако было неизвестно, куда он направляется сейчас. «Говорят, что мы летим в Даллас», – Писал Джозефи.
В кабине связи Раск вызвал Джорджа Болла и передал ему:
– Мы получили молнию и возвращаемся. Куда нам лететь, в Даллас или Вашингтон?
Но Болл не знал, как быть.
– Через сорок пять минут мы будем на аэродроме Хиккем. Я позвоню вам оттуда, – сказал государственный секретарь.
Сидевший рядом с ним Пьер наконец соединился с командованием военно-воздушных сил и договорился о том, что на аэродроме Хиккем будет стоять на старте заправленный горючим реактивный самолет, который срочно доставит его и Раска в аэропорт Лав Филд в Далласе. Чем больше Раск размышлял, тем логичнее казался ему этот план действий. Однако все эти планы были чистейшей импровизацией: у Раска не было ни малейшего представления о том, что творилось в Далласе, и он даже не подозревал, что и вице-президент сопровождал президента в этой поездке в Техас.
Вновь переключившись на дежурного по отделу информации Белого дома, Сэлинджер с нетерпением ожидал свежих новостей. Как и Соренсен за завтраком, он вдруг вспомнил и стал с возбуждением обсуждать странное совпадение дат смерти президентов, которые следовали таинственному двадцатилетнему циклу. Кто-то из министров возразил, что нельзя всерьез принимать случайные совпадения. К тому же эта теория не выдерживает никакой критики после того, как Рузвельт четыре раза избирался на пост президента. Все заговорили разом, перебивая друг друга и рассуждая с нарочитым оптимизмом. Фримэн с какой-то одержимостью доказывал, что ранение в голову не обязательно должно привести к смертельному исходу. Он сам, как бывший офицер морской пехоты, перенес ранение в голову в боях под Бугенвилем и полностью оправился.
– «Придорожный», не прерывайте связи, – передал капитан Халлет. – Мы пытаемся проверить достоверность полученных сообщений.
Прошло тридцать секунд.
– «Информация» вызывает «Придорожного». Мы все еще проверяем. Поддерживайте о нами непрерывную связь.
Прошло еще тридцать секунд.
– «Придорожный», не отходите от аппарата!
– Я здесь, – ответил Пьер.
И так повторялось каждые тридцать секунд. На Пьера нахлынули воспоминания. В его памяти оживали сцены из прошлого, критические ситуации, когда он был рядом о Кеннеди. А вот сейчас, когда он был нужен президенту более чем когда-либо, он находился на расстоянии восьми тысяч миль от него. Раск думал о том же. Никогда он не чувствовал себя столь беспомощным. Президент и страна агонизировали, а он был запечатан в металлическом ящике на высоте тридцати пяти тысяч футов над океаном.
На пятом этаже министерства юстиции, на углу Девятой-стрит и Пенсильвания-авеню, Эдгар Гувер поднял трубку аппарата прямой связи с секретариатом министра юстиции. На звонок ответила Анжи Новелло, личный секретарь Роберта Кеннеди, в ужасе разглядывавшая кусок телетайпной ленты, которую держала перед ней плачущая навзрыд секретарша отдела печати.
– Говорит Эдгар Гувер. – Его механическая манера говорить напоминала отрывистую пулеметную очередь, голос звучал пронзительно. – Вы слышали новости?
– Да, господин Гувер, но я не могу первой сообщить ему об этом.
– Президент ранен. Я сам позвоню министру. Телефонистка Белого дома соединила его с добавочным номером 163 аппарата, находившегося около плавательного бассейна виллы Роберта Кеннеди в Виргинии. Позади виллы раздался звонок. Этель Кеннеди покинула мужчин и подошла к аппарату. Телефонистка сказала:
– Вызывает Директор.
Этель не нужно было уточнять, какой это директор. В чиновном Вашингтоне много директоров, но есть лишь один Директор с большой буквы. Этель ответила!
– Министр юстиции завтракает.
На другом конце бассейна ее супруг только что взглянул на часы. Выло 1. 45 пополудни. Он уехал с работы более часа назад. Выбрав бутерброд с рыбой, Роберт Кеннеди сказал Моргентау:
– Надо поскорее возвращаться на совещание.
– Это очень срочно, – сказала телефонистка. Этель высоко подняла белую телефонную трубку и крикнула мужу:
– Звонит Эдгар Гувер.
Роберт Кеннеди понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Директор ФБР никогда не звонил ему домой. Бросив бутерброд, он быстро пошел к телефону. В тот же момент Моргентау увидел, как один из подсобных рабочих, возившийся со своим транзисторным радиоприемником, вдруг сорвался с места и побежал к ним, что-то бессвязно выкрикивая.
Министр юстиции сказал в трубку, что он у телефона.
– У меня для вас новость президента ранили, – сказал Гувер голосом, лишенным каких-либо интонаций. Наступила пауза. Роберт Кеннеди спросил:
– Насколько серьезно его ранили?
– Думаю, что положение тяжелое. Пытаюсь узнать подробности, – сказал Гувер. – Я позвоню вам, как только узнаю что-нибудь новое.
Директор ФБР повесил трубку. Повесил трубку и министр юстиции. Он направился было обратно к жене и своим двум озадаченным гостям, которые только сейчас начали понимать невнятное бормотание рабочего. На полпути Роберт Кеннеди остановился, словно пораженный молнией. Только сейчас он понял, о чем идет речь. Челюсть его отвалилась. Моргентау рассказывает, что все его тело свела судорога ужаса.
– Джека ранили, – выдавил он из себя и закрыл лицо руками.
Его первой сознательной мыслью было желание немедленно лететь к раненому брату, Он попросил Макнамару предоставить ему самолет и побежал в комнаты, чтобы одеться. Затем Роберт Кеннеди позвонил в Даллас и через Клинта Хилла распорядился, чтобы в госпиталь привезли католического священника.
– Хорошие ли у них там доктора? – спросил он и: – Как ведет себя Джекки?
Он еще несколько раз говорил по телефону с Макнамарой, которому сказали, что получаемая им информация исходит от военной разведки, но он по ошибке решил, что речь идет о Центральном разведывательном управлении. Один раз ему позвонил по телефону шеф ЦРУ Джон Маккоун, который в действительности сам черпал новости из телевизионной передачи комментатора «Коламбиа бродкастинг компани» Уолтера Кронкайта.
Здание Центрального разведывательного управления находилось в пяти минутах езды на автомобиле от виллы Кеннеди Хиккори Хилл, и Роберт Кеннеди попросил Маккоуна заехать за ним.
По дороге Маккоун, глава ведомства, имеющего самое прямое отношение к разного рода международным заговорам, был занят мыслью, которая не покидала его с того момента, когда запыхавшийся помощник впервые сообщил ему о покушении. Он думал, не были ли выстрелы в Далласе результатом одного из таких заговоров. Он не располагал никакими разведывательными данными по этому поводу и не мог прийти к определенному выводу. Маккоун мог только размышлять о том безудержном фанатизме, который как на дрожжах рос в некоторых американских городах, и особенно в Далласе.
Подбегая то к одному, то к другому телефону, Роберт Кеннеди прошептал: «Да, вокруг было столько ненависти… »
В том крыле кулуаров сената, где обосновались посланцы республиканской партии, заброшенный телетайп Юнайтед Пресс Интернейшнл деловито выстукивал новые факты, дополняя свое историческое сообщение. С грохотом пробудился к жизни и аппарат агентства Ассошиэйтед Пресс. Однако и это обстоятельство осталось бы незамеченным в атмосфере полной апатии, навеянной нудными дебатами о федеральной библиотеке, если бы не неутомимая любознательность сенатора Уэйна Морзе. У аппарата Ассошиэйтед Пресс постоянно дежурила Филлис Рок из секретариата сенатора Морзе. В 13. 41 она подошла к телетайпу и пронзительно вскрикнула. Сидевший поблизости руководитель пресс-бюро Ричард Ридел уронил газету и бросился к ней. Ему бросились в глаза строки телетайпной ленты:
«… фоторепортер Ассошиэйтед Пресс Джеймс В. Альтгенс сообщил, что видел кровь на голове у президента. Альтгенс также утверждает, что слышал два выстрела, но вначале подумал, что кто-то взрывает хлопушки… »
