Текст книги "Стихи. (В переводах разных авторов)"

Автор книги: Уильям Батлер Йетс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Байле и Айлин

СОДЕРЖАНИЕ: Байле и Айлин любили друг друга, но Энгус, Владыка Любви, пожелав, чтобы они обрели счастье в его загробной стране, принес каждому из них весть о смерти возлюбленного, из-за чего сердца их разбились, и они умерли.

Едва заслышу ржанки крик

Иль ветром колыхнет тростник, -

Передо мной встают во мгле

Наследник Улада,[47]47
  Улад – северное королевство Ирландии.


[Закрыть] Байле,[48]48
  Байле – сын Буан (Буаны), уладской богини, и Месгедры, короля Лейнстера.


[Закрыть]

Буаны сладкоустый сын,

И дева нежная Айлин,

Лугайда[49]49
  Лугайд – сын волшебника Ку Рои, король Мунстера, южного королевства Ирландии.


[Закрыть] дочь, владыки юга,

Навек желанные друг другу.

Их пыл иссякнуть не успел;

Ни груз забот, ни дряхлость тел

Им не поставили предел;

И, не вкусив утех земли,

Они в бессмертье расцвели.

То было в дни, когда Христос

Свое ученье людям нес,

Но Бурый Бык[50]50
  Бурый бык: В саге «Похищение быка из Куальнге» королева Коннахта Медб, разгневанная тем, что принадлежавший ей огромный белорогий бык перешел к стадам ее мужа, нападает на уладов, чтобы отнять у них равного по красоте и силе бурого быка.


[Закрыть] еще страну

Не вверг в жестокую войну.

Байле Медовые Уста[51]51
  «Байле Медовые Уста… Байле Малоземельный…»: В своем сборнике ирландских саг «Кухулин из Муйртемне» (1902) Августа Грегори (см. комментарии к стихотворению «Дикие лебеди в Кулэ») поясняет, что «хотя земель у Байле было мало, он все же был наследником Улада; и так он был сладкоречив, что пробуждал любовь во всех, кто его встречал, равно в мужчинах и женщинах, и за то называли его Байле Медовые Уста».


[Закрыть] -

Кого еще иной простак

Байле Малоземельным звал, -

Из Эмайн-Махи[52]52
  Эмайн-Маха (Emain Macha), близ Армы (Armagh) – столица Улада в героическую эпоху.


[Закрыть] путь держал

С толпой арфистов и певцов,

С отрядом юных удальцов,

К равнине тучной Муйртемне[53]53
  Муйртемне – равнина, на которой стоял дом Кухулина (совр. графство Лаут).


[Закрыть]

В мечтах о будущей жене.

И все вокруг на все лады

Сулили счастье молодым.

И вдруг навстречу им возник

Худой растрепанный старик:

Лишь полплаща на нем висит,

Зеленых косм ужасен вид,

И в башмаки набилась грязь;

Но, как у белки, блещет глаз.

О, птичьи крики в облаках!

О, шелест ветра в тростниках!

Они вовеки не дадут

В простой любви найти приют:

Какая-нибудь Кэт иль Нэн

Для нас, безумцев, – тень и тлен

Пред той, чей горестный удел

Давно истлевший бард воспел.

Но все познавший узнает,

Что жизнь нам дарит меж забот

Лишь ласку уст и детский смех -

А выше в мире нет утех.

Так как же смеют нас дразнить

Скотом истоптанный тростник

И птицы – жалкий род бродяг,

Игрушки ветра и дождя?

“Несу я с юга весть Байле,

– Сказал старик. – По всей земле

Собрались люди как один

Прощаться с девою Айлин.

У всех, от старца до юнца,

Обидой полнились сердца

На то, что, чужака избрав,

Айлин покинет отчий край,

И больше им уж никогда

Прекрасной девы не видать.

Какой-то старец, придержав

Ее коня, сказал: “Езжай

Домой, найди в родных краях

Себе достойного в мужья.

Живи средь нас”. И в тот же миг

Какой-то юноша приник

К ее руке и рек, дрожа:

“Средь нас ищи, о госпожа!”

С напрасною мольбой Айлин

К толпе взывала: ни один

Не сжалился. И, пав с седла,

Она от горя умерла”.

О любящее сердце, ты -

Игрушка собственной мечты;

И в ослепленье признаешь

Тебя смущающую ложь

За воплощенье худших бед,

Что вечно чудятся тебе…

Байле скончался, как стрелой,

Сраженный в сердце вестью злой.

Носилки из ветвей сплели

Ему друзья; и принесли

Байле туда, где каждый год

Меж бронзовых столбов ворот

Пес Улада[54]54
  «Пес Улада»: В детстве Кухулин – величайший из героев Улада – носил имя Сетанта. Имя «Кухулин» – «Пес Кулана» – он получил, когда убил чудовищного сторожевого пса, принадлежавшего кузнецу Кулану, и в качестве выкупа предложил отслужить кузнецу вместо убитой собаки.


[Закрыть] сидел, в тот день

Всегда оплакивая тень

Злосчастной дочери певца

И тень героя, чьи сердца

Не разлучились до конца:

В тот день изменника удар

Сгубил их в давние года -

И Пес рыдал… Но не нашлось

В угрюмом сердце новых слез:

К тому, что на его порог

Байле под грудой камня лег,

Остался безучастен Пес -

Лишь пару валунов принес.

На счастье наше, мы живем

Среди хлопот единым днем:

Что с глаз долой – из сердца вон.

Но серой птицы клюв кривой

И серый стебель тростника

Все помнят давние века,

И Дейрдре,[55]55
  Дейрдре – в ирландской мифологии дочь Федельмида, сказителя при дворе уладского короля Конхобара. Красавица Дейрдре от рождения была просватана за Конхобара, но предпочла королю молодого воина Найси. Вместе с сыновьями Уснеха (см. комментарии к стихотворению «Роза мирозданья») Дейрдре бежала на чужбину, «за моря», но затем сыновей Уснеха пригласили вернуться и предательски убили, а Дейрдре силой привели в дом Конхобара. Вместе с Найси и его братьями был убит Фиаха, сын Фергуса (см. комментарии к стихотворению «Фергус и друид»). Это стало причиной раскола между уладами: Фергус и еще двое могучих уладских воинов, Дубтах и Кормак, перешли в стан врагов Конхобара. Дейрдре прожила год в доме Конхобара, после чего тот решил отдать ее в наложницы самому ненавистному для нее из всех уладов – убийце Найси, Эогану, сыну Дуртахта. По дороге в дом Эогана Дейрдре покончила с собой, бросившись с колесницы и разбив голову о камень.


[Закрыть] и того, кто с ней…

И мы, гуляя с Кэт иль Нэн,

В прибрежном ветре слышим вздох

И укоризну: как ты мог

Так быстро сдаться? Мы идем

За Найси вслед одним путем.

А птицы и седой тростник

Так ясно помнят милый лик,

Как будто видели вчера:

Прекрасна Дейрдре и мудра -

Ах, сердце знает, как мудра!

А тот старик, коварный лгун,

Плащ запахнувши на бегу,

Уже спешил к Айлин; она,

Толпою дев окружена,

Меж бликов света и теней

Вершила путь; и в полусне

Мечтали девы, как ласкать

Их будет чья-нибудь рука

На брачном ложе в нежной мгле.

Арфисты гордо шли вослед,

Как будто музыкой могли

Безумье сердца исцелить,

Как будто трепетом струны

Могли развеять страх и сны

О бедах, ждущих впереди.

Вскричал старик: “Еще один

От зноя, хлада, ветра, волн

Умчался прочь и погребен

Среди равнины Муйртемне

Под сонной грудою камней,

И вечным Огмия[56]56
  «…вечным Огмия письмом»: имеется в виду огам, древнеирландский алфавит, по преданию, изобретенный богом мудрости Огмой (Огмием).


[Закрыть] письмом

Начертано на керне том:

“Байле из рода Рури”.[57]57
  «…из рода Рури»: «Потомками Рури (Рудрайге)» именуются все уладские герои, кроме Кухулина. В поздних генеалогиях их род возводился через Рудрайге к Иру, сыну Миля, – одному из первых людей, прибывших на землю Ирландии.


[Закрыть] Но

Решили боги уж давно,

Что не взойдут Айлин с Байле

На ложе брака на земле,

Зато изведают любовь,

Сомкнув объятья вновь и вновь

В иных полях,[58]58
  «В иных полях…» («…on the Great Plain» – на «Великой Равнине»): d комментариях к поэме Йейтс отмечает: «“Великая Равнина” – это Страна умерших и блаженных; ее называют также “Страной живого сердца” и еще многими другими прекрасными именами».


[Закрыть] где круглый год

Сбирают пчелы дикий мед, -

И новость эта не нова”.

Он смолк – Айлин была мертва.

Увидев то, старик опять

Проворно бросился бежать -

Помчался, на бегу смеясь,

К холму, где некий бог иль князь

Изрек законы в старину

И тем объединил страну;

То место свято чтит народ

И Троном Лейгина зовет.[59]59
  «…и Троном Лейгина зовет»: Лейгин, или Лаген (Leighin, Laighen, гаэл. Laighin) – другое название Лейнстера. Трон Лейгина, или Холм Айлин (Dun Ailinne) – холм в графстве Килдар, на котором находилась одна из крепостей, принадлежавших королям Лейнстера.


[Закрыть]

Все круче ввысь тропа вела;

Над путником сгущалась мгла;

Но с нежным клекотом к нему

Спустились, рассекая тьму,

Два лебедя, между собой

Цепочкой скованы златой;

Они его узнали: он

Пред ними встал преображен -

Высок, румян и горделив;

И с легким трепетом легли

Его воздушные крыла

На струны арфы, что сплела

Этайн, Мидирова[60]60
  Мидир – в ирландской мифологии король сидов. Когда он привел в дом вторую жену, Этайн, первая его супруга, ревнивая колдунья Фуамнах, превратила соперницу в пурпурную муху. Ветер подхватил Этайн и перенес в жилище Энгуса, бога любви. В комментариях к поэме Йейтс поясняет, что Этайн «некогда нашла убежище в стеклянном дворце Энгуса, и мне представилось, как она там сплетала из волос Энгуса струны для арфы».


[Закрыть] жена,

Любовной жаждой сожжена.

А тех двоих, Айлин с Байле,

Как назову? В подводной мгле

Две рыбы, к плавнику плавник,

Плывут меж лилий водяных;

Две мыши на снопе зерна,

Забытом посреди гумна,

Друг к другу жмутся в темноте;

Две птицы в ясной высоте,

Где тучи разорвал восход;

Нет, – веки ока в час ночной;

Иль два столба одних ворот;

Иль ветви яблони одной,

Тенями переплетены;

В едином звуке две струны

Слились под пальцами певца, -

Познали счастье без конца

Те двое, ибо добрый друг

Увел их в край, где нет разлук,

Где им все тайны – напоказ:

И город башен Гориас,[61]61
  «И город башен Гориас, / И Финдриас, и Фалиас, / И даже древний Муриас/ … Котел, меч, камень и копье»: В ирландской мифологии это четыре таинственных северных города, из которых пришли в Ирландию Племена богини Дану. В комментариях к поэме Йейтс называет их «городами знаний, недоступных смертному взору, где они [т. е. Племена богини] обрели четыре талисмана: копье, камень, котел и меч».


[Закрыть]

И Финдриас, и Фалиас,

И даже древний Муриас,

Чьи исполины-короли

Во дни младенчества земли

Сокровищ были лишены,

Утратив в тяготах войны

Котел, меч, камень и копье,

И погрузились в забытье;

И мимо них, и меж руин

Туда спешат Байле с Айлин,

Где страж-гигант навек затих;

И дрожь любви пронзает их.

Нетленный мир пред ними лег:

Они ступили за порог

Земли и обрели покой

Над величавою рекой,

Где отразился только лик

Далеких бледных звезд и блик

Садов волшебных, что полны

Лишь самоцветов наливных

Иль яблок солнца и луны.

Что им до нас? Они пьяны

Вином из сердца тишины;

И в час, когда сгустится ночь,

Скользят в стеклянной лодке прочь,

В морскую даль, и, обнявшись,

Глядят в безветренную высь,

На пестрых шкурах возлежа;

И птицы Энгуса[62]62
  «Птицы Энгуса…» – в ирландской мифологии поцелуи Энгуса превращаются в птиц.


[Закрыть] кружат,

Крылами белыми, как снег,

Их овевая в полусне

И дуновеньем ветерка

Колебля волосы слегка.

И над могилою Байле

Нашли поэты древних лет

Могучий тис; а где Айлин

Уснула – яблоню нашли,

И вся в цвету была она.

И так как кончилась война,

И мирно вновь жила страна,

И бой у брода[63]63
  «…Бой у брода…» – бой между Кухулином и его лучшим другом Фер Диадом, окончившийся гибелью последнего. Описан в саге о похищении Быка из Куальнге.


[Закрыть] отгремел,

И вышло время ратных дел,

То все поэты собрались,

Срубили яблоню и тис

И на дощечках записали

Все саги о любви, что знали.

Пускай о дочери певца

Рыдают птицы без конца,

Пускай шумит о ней тростник, -

Что мне, любимая, до них?

Ведь ты прекрасней и мудрей

Вернувшейся из-за морей

И чище сердцем, чем она;

Но тех двоих – забыть бы нам!

О, неотступная мечта

Сердец влюбленных – слиться так

С любимым сердцем, как Айлин

С Байле сплелись, уйдя с земли!

Baile and Aillinn

ARGUMENT. Baile and Aillinn were lovers, but Aengus, the Master of Love, wishing them to he happy in his own land among the dead, told to each a story of the other's death, so that their hearts were broken and they died.

I hardly hear the curlew cry,

Nor the grey rush when the wind is high,

Before my thoughts begin to run

On the heir of Uladh, Buan's son,

Baile, who had the honey mouth;

And that mild woman of the south,

Aillinn, who was King Lugaidh's heir.

Their love was never drowned in care

Of this or that thing, nor grew cold

Because their bodies had grown old.

Being forbid to marry on earth,

They blossomed to immortal mirth.

About the time when Christ was born,

When the long wars for the White Horn

And the Brown Bull had not yet come,

Young Baile Honey Mouth, whom some

Called rather Baile Little-Land,

Rode out of Emain with a band

Of harpers and young men; and they

Imagined, as they struck the way

To many-pastured Muirthemne,

That all things fell out happily,

And there, for all that fools had said,

Baile and Aillinn would be wed.

They found an old man running there:

He had ragged long grass-coloured hair;

He had knees that stuck out of his hose;

He had puddle-water in his shoes;

He had half a cloak to keep him dry,

Although he had a squirrel's eye.

O wandering birds and rushy beds,

You put such folly in our heads

With all this crying in the wind,

No common love is to our mind,

And our poor Kate or Nan is less

Than any whose unhappiness

Awoke the harp-strings long ago.

Yet they that know all things but know

That all this life can give us is

A child's laughter, a woman's kiss.

Who was it put so great a scorn

In the grey reeds that night and morn

Are trodden and broken hy the herds,

And in the light bodies of birds

The north wind tumbles to and fro

And pinches among hail and snow?

That runner said: "I am from the south;

I run to Baile Honey-Mouth,

To tell him how the girl Aillinn

Rode from the country of her kin,

And old and young men rode with her:

For all that country had been astir

If anybody half as fair

Had chosen a husband anywhere

But where it could see her every day.

When they had ridden a little way

An old man caught the horse's head

With: "You must home again, and wed

With somebody in your own land.

A young man cried and kissed her hand,

"O lady, wed with one of us' ;

And when no face grew piteous

For any gentle thing she spake,

She fell and died of the heart-break."

Because a lover's heart s worn out,

Being tumbled and blown about

By its own blind imagining,

And will believe that anything

That is bad enough to be true, is true,

Baile's heart was broken in two;

And he, being laid upon green boughs,

Was carried to the goodly house

Where the Hound of Uladh sat before

The brazen pillars of his door,

His face bowed low to weep the end

Of the harper's daughter and her friend

For athough years had passed away

He always wept them on that day,

For on that day they had been betrayed;

And now that Honey-Mouth is laid

Under a cairn of sleepy stone

Before his eyes, he has tears for none,

Although he is carrying stone, but two

For whom the cairn's but heaped anew.

We hold, because our memory is

So full of that thing and of this,

That out of sight is out of mind.

But the grey rush under the wind

And the grey bird with crooked bill

Have such long memories that they still

Remember Deirdre and her man;

And when we walk with Kate or Nan

About the windy water-side,

Our hearts can hear the voices chide.

How could we be so soon content,

Who know the way that Naoise went?

And they have news of Deirdre's eyes,

Who being lovely was so wise -

Ah! wise, my heart knows well how wise.

Now had that old gaunt crafty one,

Gathering his cloak about him, mn

Where Aillinn rode with waiting-maids,

Who amid leafy lights and shades

Dreamed of the hands that would unlace

Their bodices in some dim place

When they had come to the marriage-bed,

And harpers, pacing with high head

As though their music were enough

To make the savage heart of love

Grow gentle without sorrowing,

Imagining and pondering

Heaven knows what calamity;

«Another's hurried off,» cried he,

"From heat and cold and wind and wave;

They have heaped the stones above his grave

In Muirthemne, and over it

In changeless Ogham letters writ -

Baile, that was of Rury's seed.

But the gods long ago decreed

No waiting-maid should ever spread

Baile and Aillinn's marriage-bed,

For they should clip and clip again

Where wild bees hive on the Great Plain.

Therefore it is but little news

That put this hurry in my shoes."

Then seeing that he scarce had spoke

Before her love-worn heart had broke.

He ran and laughed until he came

To that high hill the herdsmen name

The Hill Seat of Laighen, because

Some god or king had made the laws

That held the land together there,

In old times among the clouds of the air.

That old man climbed; the day grew dim;

Two swans came flying up to him,

Linked by a gold chain each to each,

And with low murmuring laughing speech

Alighted on the windy grass.

They knew him: his changed body was

Tall, proud and ruddy, and light wings

Were hovering over the harp-strings

That Edain, Midhir's wife, had wove

In the hid place, being crazed by love.

What shall I call them? fish that swim,

Scale rubbing scale where light is dim

By a broad water-lily leaf;

Or mice in the one wheaten sheaf

Forgotten at the threshing-place;

Or birds lost in the one clear space

Of morning light in a dim sky;

Or, it may be, the eyelids of one eye,

Or the door-pillars of one house,

Or two sweet blossoming apple-boughs

That have one shadow on the ground;

Or the two strings that made one sound

Where that wise harper's finger ran.

For this young girl and this young man

Have happiness without an end,

Because they have made so good a friend.

They know all wonders, for they pass

The towery gates of Gorias,

And Findrias and Falias,

And long-forgotten Murias,

Among the giant kings whose hoard,

Cauldron and spear and stone and sword,

Was robbed before earth gave the wheat;

Wandering from broken street to street

They come where some huge watcher is,

And tremble with their love and kiss.

They know undying things, for they

Wander where earth withers away,

Though nothing troubles the great streams

But light from the pale stars, and gleams

From the holy orchards, where there is none

But fruit that is of precious stone,

Or apples of the sun and moon.

What were our praise to them? They eat

Quiet's wild heart, like daily meat;

Who when night thickens are afloat

On dappled skins in a glass boat,

Far out under a windless sky;

While over them birds of Aengus fly,

And over the tiller and the prow,

And waving white wings to and fro

Awaken wanderings of light air

To stir their coverlet and their hair.

And poets found, old writers say,

A yew tree where his body lay;

But a wild apple hid the grass

With its sweet blossom where hers was,

And being in good heart, because

A better time had come again

After the deaths of many men,

And that long fighting at the ford,

They wrote on tablets of thin board,

Made of the apple and the yew,

All the love stories that they knew.

Let rush and bird cry out their fill

Of the harper's daughter if they will,

Beloved, I am not afraid of her.

She is not wiser nor lovelier,

And you are more high of heart than she,

For all her wanderings over-sea;

But I'd have bird and rush forget

Those other two; for never yet

Has lover lived, but longed to wive

Like them that are no more alive.

Два короля

Король Эохайд с закатом солнца въехал в лес

От Тары к западу. Спешил он к королеве

И далеко опередил бойцов усталых,

Что, погоняя скот, плелись через болото.

И где сквозь ветви бука сплелся свет зеленый

С голубизной плюща, увидел он оленя

Белее творога, с глазами цвета моря.

Заметив, что стоит он поперек тропы

И пядей росту в нем поболе, чем в оленях,

Король застыл, разинув рот и сжав поводья, -

Но снова в бег пустил дрожащего коня.

Наперерез олень помчал, склонив рога,

И бок коню вспорол. Король Эохайд отпрянул,

И выхватил свой меч, и острие нацелил

Против оленя. Рог, ударившись о сталь,

Вдруг зазвенел, как будто был из серебра, -

О сладостный на слух, волшебный, грозный звон!

Скрестились рог и меч, в борьбе тесня друг друга,

Как если бы сошлись олень с единорогом

В бою средь африканских Лунных гор.

Но наконец рога двойные, вспять подавшись,

С размаху под одним ударили, пронзив

Коню живот. Король Эохайд отбросил меч

И, обхватив рога могучими руками,

Глазами впился в глаз зеленый, как волна.

Так в пешей схватке взад-вперед они топтались,

Покуда вся земля вокруг не сбилась в топь.

Сошлось с бедром проворным мощное бедро,

А руки, что в себя вобрали силу мира, -

С копытом и ветвистым рогом, быстроту

Впитавшими из тонкой пустоши воздушной.

И сквозь кустарник, по корням, плющом увитым,

Ломились, искры высекая из камней,

Под крики птиц в листве и стрекотанье белки.

Но наконец король к стволу большого бука

Притиснув жесткий бок, оленя повалил

И, на колени встав, занес кинжал. И тотчас

Олень исчез, как тень, бесследно; только крик -

Как скорбный стон того, кто горестно кричит,

Навек с немыслимым сокровищем расставшись, -

Блуждал в голубизне и зелени листвы

И вился ввысь, в полете распадаясь,

Пока не стало все как тень или виденье, -

Когда б не топь вокруг, когда б не лужа крови

И конь растерзанный.

Король Эохайд бежал

До самой Тары, не переводя дыханья,

Пока не увидал раскрашенной стены

И бронзовых колец на тисовых столбах

Больших ворот; но хоть светились тусклым светом

От ламп висячих все распахнутые окна,

Ни скрипа двери, ни шагов не доносилось,

И голоса не долетали с тропок сбитых,

Что ко дворцу вели от пашен и колодцев;

Ни позади, ни впереди ни звука

Король не услыхал, – и лишь на горизонте

Мычало стадо, по болоту пробираясь.

Дурная весть для королей – молчанье в доме,

Куда с победой возвращаются. Король

С дрожащим сердцем меж столбов пройдя, увидел:

В безлюдной пустоте огромной тронной залы

Сидит, бледна лицом, пряма и недвижима,

Этайн – и острый меч у ног ее блестит;

Вцепились пальцы намертво в скамью,

Взор холоден и тверд, поджаты губы:

Неведомая страсть ее одела камнем.

Заслышав звук шагов, она очнулась -

Но только лишь король раскрыл пред ней объятья,

Вскочила со скамьи и молвила, отпрянув:

«Я отослала в лес и на поля

Всех воинов и слуг высокой Тары:

Желаю я, чтоб ты один судил

Ту, кто винит себя. Найдешь безвинной -

Она в лицо знакомое не взглянет,

Покуда приговор не огласишь.

Найдёшь виновной – больше никогда

Она в лицо знакомое не взглянет».

Тут побледнел король, как и она,

Постигнув, что сейчас уста ее откроют,

Что означает страшный этот день.

«Ты сам меня привел, – рекла она, -

Туда, где брат твой Ардан восседал,

Не двигаясь и с места не сходя,

Окованный недугом неизвестным;

Ты мне велел заботиться о нем,

А коль умрет – курган над ним насыпать

И огамом прозванье начертать».

«Он жив?» – спросил Эохайд.

«И в добром здравье».

«Коль живы он и ты, не в тягость мне

Иные злоключенья и утраты».

«Я приказала уложить его

Под этой крышей и сама ему

Носила пищу – он вкушал из рук моих

Неделя за неделей. И когда

Я спрашивала: “Что тебя терзает?” -

Молчал в ответ и лишь терзался горше,

Но я не унималась. Наконец

Он выкрикнул: “То, что меня терзает,

Безгласным камнем сердце облекло”.

И я сказала: “Что бы ни таил ты,

Крушение надежд иль смертный ужас, -

Откройся мне, и я пошлю гонцов:

Пускай весь мир объедут, но найдут

Тебе лекарство!” Тут он крикнул в голос:

“Ты день за днем о том же вопрошаешь,

А у меня бушует в сердце буря,

Могучий вихрь несет меня и кружит

И понуждает тайну оберечь”.

“Пускай таишь дурное помышленье, -

Я возразила, – ничего дурного

Не будет в том, коль выскажешь его;

А что оно дурное, нет сомнений,

Коль высказать его – и то ужасней,

Чем заживо себя обречь могиле,

А нас терзать догадками пустыми,

Тенями, помрачающими ум”.

Он все молчал. И я тогда склонилась

И прошептала, чтоб никто не слышал:

“Коль муку эту женщина наслала,

Я воинов за нею отряжу

Куда ты скажешь, хоть и в дальний Лохлан,

И будь ей то на радость иль на горе,

И кто б ни вышел на ее защиту, -

Они возьмут ее и приведут

Взглянуть на дело рук ее коварных:

Пускай погасит стог, что подожгла;

И будь она в шелках или в короне,

А все ж смирится, ибо в сердце знает,

Что в этом мире нам один удел,

Что с нас довольно – пусть на краткий миг -

Мужьям и детям даровать блаженство”.

И тут поддался он помимо воли

И высказал, что жаждал утаить,

Хотя и жаждал высказать безмерно.

Вздохнул и молвил: “Ты, лишь ты сама

Могла б найти лекарство от недуга”.

Я поднялась и вышла. Девять дней

Вкушал он пищу от чужих людей,

А я металась девять дней в кругу

Раздумий гибельных, шепча порою,

Что лишь могильный холм неисцелимый

Сомненье усмирит и состраданье.

А через девять дней я вновь предстала

Пред ним и, тихо голову склоня,

Велела в час полночный тайно выйти

И разыскать лачугу лесоруба

От Тары к западу, в орешнике густом

(Надежда сил придаст ему, я знала),

И ждать там друга, что, как он сказал,

Найти лекарство может от недуга, -

И друг придет.

Когда сгустилась ночь,

Я пробралась сквозь буковую чащу

И дом нашла в орешнике густом.

Там факел догорал и, растянувшись

На груде шкур, спал Ардан непробудно:

Как ни звала его, как ни пыталась

Поднять – он не очнулся ото сна.

Я прождала до середины ночи

И, устрашась, что по дороге в поле

Меня заметит здесь пастух иль пахарь,

Ступила за порог.

Средь скал, плющом увитых,

Как меч, горящий синевою неба,

Предстал передо мною некий муж,

Исполненный величья неземного,

И на меня воззрился острым взором,

Как коршун. Задрожав от головы до пят,

Я перед ним застыла куропаткой.

Но в голосе его звенели чары.

“Как долго! – молвил он. – И как постыло

Смотреть из глаз чужих, чужим губам

Вверять слова любви… Да, то был я!

То я вложил любовь в того, кто здесь простерся;

Теперь же, выманив тебя сюда,

Где нам не помешают, извлеку

Из спящего любовь – оставлю сон.

И, пробудившись с солнцем, он воспрянет,

Протрет глаза и даже не припомнит,

Что за недуг весь год его терзал”.

От страха я попятилась к стене,

Но голос сладостный звенел не умолкая:

“О женщина, я был тебе супругом,

Когда ты мчалась на потоках ветра,

Когда плясала в вихре и прибое,

Во дни, которых смертной не припомнить.

Тебя сманили в колыбель, но все же

Пришел я вновь назвать тебя женой”.

Я больше не боялась – этот голос

Во мне затронул память об ином.

Но молвила я так: “Король Эохайд -

Супруг мне здесь. И с ним познала я

Всё счастье женщины”. Тогда вскричал он властно,

Ввергая тело в дрожь, как под смычком струну:

“Какое счастье?! Знать, что неизбежный

Венец любому счастью – мертвый камень?!

Но знай, что в наших призрачных чертогах

Блаженству нет предела в пресыщенье,

Не гложет время юную красу,

Не устает танцор кружиться в танце,

Не встретишь скорби ни на чьем лице -

Лишь я один скорблю среди счастливцев

Над ложем, опустевшим без тебя”.

“Но как любить, – я молвила в ответ, -

Когда нельзя вздохнуть с лучом рассветным,

Упавшим мне на ложе и явившим

Из тьмы черты возлюбленного мужа:

‘Не вечны эти сила и краса!’?

Не стоила б любовь своих мучений,

Когда бы он порою, утомленный,

Не засыпал без сил в моих объятьях

И в муже я б не видела дитя.

Тот ничего не знает о любви,

Кто не постиг: она гнездо свивает

Лишь на уступе узком, ненадежном

Над пропастью, открытой всем ветрам”.

А он воскликнул: “Хочешь или нет,

Ты все равно вернешься к нам по смерти,

И эта жизнь твоя в людском обличье

Из памяти изгладится навеки!

К чему мне лишних тридцать, сорок лет

Наедине с бессмысленным блаженством?”

И сжал меня в объятиях, но я

Вскричала, отстранив его: “Не верю!

Чтоб эта жизнь, подслащенная смертью,

Забылась?! Нет! А коль поверю -

С двойною жаждой припаду губами

К тому, что дважды бренно!”

И на том

Он вдруг, как тень, растаял под руками.

Я удержалась – ствол большого бука

Не дал упасть. И за него цепляясь,

Я услыхала пенье петухов

Над сонной Тарой».

Поклонился ей король,

Благодаря за состраданье к брату,

И за посул ее, и за отказ.

И тут со склона донеслось мычанье,

И вслед за стадом в тисовых воротах

Толпа бойцов усталых показалась,

А брат Эохайда вышел им навстречу

Приветить их, не помня ничего.

The Two Kings

King Eochaid came at sundown to a wood

Westward of Tara. Hurrying to his queen

He had out-ridden his war-wasted men

That with empounded cattle trod the mire;

And where beech trees had mixed a pale green light

With the ground-ivy's blue, he saw a stag

Whiter than curds, its eyes the tint of the sea.

Because it stood upon his path and seemed

More hands in height than any stag in the world

He sat with tightened rein and loosened mouth

Upon his trembling horse, then drove the spur;

But the stag stooped and ran at him, and passed,

Rending the horse's flank. King Eochaid reeled

Then drew his sword to hold its levelled point

Against the stag. When horn and steel were met

The horn resounded as though it had been silver,

A sweet, miraculous, terrifying sound.

Horn locked in sword, they tugged and struggled there

As though a stag and unicorn were met

In Africa on Mountain of the Moon,

Until at last the double horns, drawn backward,

Butted below the single and so pierced

The entrails of the horse. Dropping his sword

King Eochaid seized the horns in his strong hands

And stared into the sea-green eye, and so

Hither and thither to and fro they trod

Till all the place was beaten into mire.

The strong thigh and the agile thigh were met,

The hands that gathered up the might of the world,

And hoof and horn that had sucked in their speed

Amid the elaborate wilderness of the air.

Through bush they plunged and over ivied root,

And where the stone struck fire, while in the leaves

A squirrel whinnied and a bird screamed out;

But when at last he forced those sinewy flanks

Against a beech bole, he threw down the beast

And knelt above it with drawn knife. On the instant

It vanished like a shadow, and a cry

So mournful that it seemed the cry of one

Who had lost some unimaginable treasure

Wandered between the blue and the green leaf

And climbed into the air, crumbling away,

Till all had seemed a shadow or a vision

But for the trodden mire, the pool of blood,

The disembowelled horse.

King Eochaid ran,

Toward peopled Tara, nor stood to draw his breath

Until he came before the painted wall,

The posts of polished yew, circled with bronze,

Of the great door; but though the hanging lamps

Showed their faint light through the unshuttered windows,

Nor door, nor mouth, nor slipper made a noise,

Nor on the ancient beaten paths, that wound

From well-side or from plough-land, was there noise;

Nor had there been the noise of living thing

Before him or behind, but that far-off

On the horizon edge bellowed the herds.

Knowing that silence brings no good to kings,

And mocks returning victory, he passed

Between the pillars with a beating heart

And saw where in the midst of the great hall

Pale-faced, alone upon a bench, Edain

Sat upright with a sword before her feet.

Her hands on either side had gripped the bench,

Her eyes were cold and steady, her lips tight.

Some passion had made her stone. Hearing a foot

She started and then knew whose foot it was;

But when he thought to take her in his arms

She motioned him afar, and rose and spoke:

"I have sent among the fields or to the woods

The fighting men and servants of this house,

For I would have your judgment upon one

Who is self-accused. If she be innocent

She would not look in any known man's face

Till judgment has been given, and if guilty,

Will never look again on known man's face."

And at these words he paled, as she had paled,

Knowing that he should find upon her lips

The meaning of that monstrous day.

Then she:

"You brought me where your brother Ardan sat

Always in his one seat, and bid me care him

Through that strange illness that had fixed him there,

And should he die to heap his burial mound

And carve his name in Ogham." Eochaid said,

"He lives?" "He lives and is a healthy man."

"While I have him and you it matters little

What man you have lost, what evil you have found."

"I bid them make his bed under this roof

And carried him his food with my own hands,

And so the weeks passed by. But when I said

'What is this trouble? he would answer nothing,

Though always at my words his trouble grew;

And I but asked the more, till he cried out,

Weary of many questions: 'There are things

That make the heart akin to the dumb stone.

Then I replied: 'Although you hide a secret,

Hopeless and dear, or terrible to think on,

Speak it, that I may send through the wide world

For medicine. Thereon he cried aloud:

'Day after day you question me, and I,

Because there is such a storm amid my thoughts

I shall be carried in the gust, command,

Forbid, beseech and waste my breath. Then I,

'Although the thing that you have hid were evil,

The speaking of it could be no great wrong,

And evil must it be, if done ’twere worse

Than mound and stone that keep all virtue in,

And loosen on us dreams that waste our life,

Shadows and shows that can but turn the brain.

But finding him still silent I stooped down

And whispering that none but he should hear,

Said: 'If a woman has put this on you,

My men, whether it please her or displease,

And though they have to cross the Loughlan waters

And take her in the middle of armed men,

Shall make her look upon her handiwork,

That she may quench the rick she has fired; and though

She may have worn silk clothes, or worn a crown,

She'll not be proud, knowing within her heart

That our sufficient portion of the world

Is that we give, although it be brief giving,

Happiness to children and to men.

Then he, driven by his thought beyond his thought,

And speaking what he would not though he would,

Sighed: 'You, even you yourself, could work the cure!

And at those words I rose and I went out

And for nine days he had food from other hands,

And for nine days my mind went whirling round

The one disastrous zodiac, muttering

That the immedicable mound's beyond

Our questioning, beyond our pity even.

But when nine days had gone I stood again

Before his chair and bending down my head

Told him, that when Orion rose, and all

The women of his household were asleep,

To go-for hope would give his limbs the power-

To an old empty woodman's house that's hidden

Close to a clump of beech trees in the wood

Westward of Tara, there to await a friend

That could, as he had told her, work his cure

And would be no harsh friend.

When night had deepened,

I groped my way through boughs, and over roots,

Till oak and hazel ceased and beech began,

And found the house, a sputtering torch within,

And stretched out sleeping on a pile of skins

Ardan, and though I called to him and tried

To shake him out of sleep, I could not rouse him.

I waited till the night was on the turn,

Then fearing that some labourer, on his way

To plough or pasture-land, might see me there,

Went out.

Among the ivy-covered rocks,

As on the blue light of a sword, a man

Who had unnatural majesty, and eyes

Like the eyes of some great kite scouring the woods,

Stood on my path. Trembling from head to foot

I gazed at him like grouse upon a kite;

But with a voice that had unnatural music,

'A weary wooing and a long, he said,

'Speaking of love through other lips and looking

Under the eyelids of another, for it was my craft

That put a passion in the sleeper there,

And when I had got my will and drawn you here,

Where I may speak to you alone, my craft

Sucked up the passion out of him again

And left mere sleep. He'll wake when the sun wakes,