Текст книги "Стихи. (В переводах разных авторов)"

Автор книги: Уильям Батлер Йетс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Неизбывный зов

Умолкни, неизбывный сладкий Зов!

Ступай к небесным стражам-овчарам -

Пускай кочуют до конца веков

Тебе вослед сияньями во тьме.

Иль не слыхал ты, что душа стара,

Что ты – в прибое, в шелесте дубов,

И в крике птиц, и в ветре на холме?

Умолкни, неизбывный сладкий Зов!

The Everlasting Voices

O sweet everlasting Voices, be still;

Go to the guards of the heavenly fold

And bid them wander obeying your will,

Flame under flame, till Time be no more;

Have you not heard that our hearts are old,

That you call in birds, in wind on the hill,

In shaken boughs, in tide on the shore?

O sweet everlasting Voices, be still.

Неукротимая орда

Дети Дану смеются в резных золотых колыбелях

И, полуприкрыв ресницы, в ладони весело плещут.

Поскачут они на север, когда позовет их кречет

На белых тяжелых крыльях, с душою оледенелой.

Дитя мое горько плачет, и я его обнимаю,

Целую и слышу голос подземный узкой могилы.

Пустынные ветры стонут над северным морем стылым,

Пустынные ветры бродят над западным алым краем,

Пустынные ветры свищут в воротах Небес, и свищут

В воротах Ада, и гонят души, как клочья дыма;

О сердце, сраженное ветром – ордою неукротимой,

Что слаще сиянья свечей в изножии Девы Пречистой!

Комментарии

Комментарии У.Б. Йейтса:

"Я использовал ветер как символ смутных желаний и надежд – не только потому, что сиды обитают в ветре или что ветер дышит где, где хочет,[18]18
  Из английского перевода Евангелия от Иоанна 3:8: «The wind bloweth where it listeth»; в русском синодальном переводе – «дух дышит, где хочет».


[Закрыть] но и потому, что ветер, дух и смутное желание всегда ассоциируются между собой".

"Боги Древней Ирландии – Туата де Данаан, или Племена богини Дану, либо сиды, от Aes Sidhe или Sluagh Sidhe, народ Волшебных холмов, как обыкновенно объясняют это название, – и ныне разъезжают по стране, как в былые дни. Sidhe на гаэльском также значит «ветер»; у сидов с ветром и впрямь немало общего. Они странствуют на воздушных вихрях, на ветрах, которые в средние века называли пляской дочерей Иродиады, – несомненно, подставив Иродиаду на место некоей древней богини.[19]19
  В средневековой германской мифологии Иродиада – богиня-ведьма. Йейтс мог прочитать об этом в «Тевтонской мифологии» Якоба Гримма (англ. пер. J.S. Stallybrass, 1883–1888), где указывается, что «уже в раннее Средневековье христианский миф об Иродиаде смешался с нашими местными языческими преданиями» и что «Диана, Иродиада и Хольда тождественны друг другу». Гримм также отмечает связь между Иродиадой и ветром. Имя Иродиады происходит из легенды об Иоанне Крестителе, который отказался признать законным брак иудейского правителя Ирода Антипы с Иродиадой – его племянницей и к тому же разведенной женой одного из его единокровных братьев. Согласно преданию, в день рождения Ирода дочь Иродиады от первого брака плясала перед ним, и в благодарность Ирод пообещал исполнить любое ее желание. По наущению матери девушка попросила у отчима голову Иоанна Крестителя, и тот был казнен (Мф. 14:1-12, Мк. 6:17–29). В большинстве вариантов предания, приведенных у Гримма, дочь Иродиады зовут так же, как и мать; но в библейской традиции, восходящей к иудейскому историку Иосифу Флавию, у нее другое имя – Саломея.
  …кречет – в оригинале gear-eagle (gir-eagle), библейское название неизвестной птицы, упомянутой в Лев. 11:18 и Втор. 14:17 среди «нечистых» птиц, запретных для употребления в пищу. В русском синодальном переводе – «сип»; по мнению ряда исследователей – стервятник.


[Закрыть] Заметив, как ветер кружит сухую листву на дороге, деревенские старики крестятся, думая, что это проезжают сиды".

The Unappeasable Host

The Danaan children laugh, in cradles of wrought gold,

And clap their hands together, and half close their eyes,

For they will ride the North when the ger-eagle flies,

With heavy whitening wings, and a heart fallen cold:

I kiss my wailing child and press it to my breast,

And hear the narrow graves calling my child and me.

Desolate winds that cry over the wandering sea;

Desolate winds that hover in the flaming West;

Desolate winds that beat the doors of Heaven, and beat

The doors of Hell and blow there many a whimpering ghost;

O heart the winds have shaken, the unappeasable host

Is comelier than candles at Mother Mary's feet.

Озерный остров Иннисфри

Я встану и отправлюсь в путь на остров Иннисфри,[20]20
  Иннисфри (Inis Fraoigh – «Остров вереска») – небольшой островок на озере Лох-Гилл, графство Слайго.
  Начальные слова стихотворения – "I will arise and go" – представляют собой цитату из английского перевода библейской притчи о блудном сыне. Соответствующий фрагмент в русском синодальном переводе: "Придя же в себя сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода"; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Встал и пошел к отцу своему" (Лк. 15:17–20; курсив мой – А.Б.).


[Закрыть]

Из красной глины и лозы поставлю дом и стол,

Бобами грядки засажу по счету трижды три,

И стану жить один и слушать пчел.

И там придет ко мне покой, медлительным дождем

Сочась сквозь занавес зари на гладь озерных вод;

Там полдень пурпуром горит, а полночь – серебром,

И коноплянка вечером поет.

Я встану и отправлюсь в путь, куда меня зовет

И днем и ночью тихий плеск у дальних берегов.

На сером камне площадей, на тропке средь болот -

Я всюду слышу сердцем этот зов.

История создания (из «Автобиографии» У.Б. Йейтса)

«[В Лондоне] у меня были приятельницы, к которым я захаживал на чай, главным образом для того, чтобы обсудить свои идеи, которыми я не мог поделиться с другим мужчиной, не столкнувшись с какой-нибудь соперничающей идеей, но отчасти и потому, что их чай и тосты позволяли мне сэкономить несколько пенсов на автобус до дома; однако, за исключением этого доверительного обмена мыслями, с женщинами вообще я был робок и неловок. Однажды я сидел на скамье перед Британским музеем и кормил голубей; неподалеку уселись две девицы и принялись переманивать моих голубей, смеясь и перешептываясь; какое-то время я, кипя негодованием, смотрел себе под ноги, а потом встал и направился прямиком в музей, так и не повернув к ним головы. После я часто задавался вопросом: интересно, они были хороши собой или просто очень молоды? Иногда я тешил себя любовными историями, полными авантюр, в которых мне отводилась роль главного героя, временами провидел для себя путь сурового отшельничества, а порою, смешав два идеала, умерял это суровое отшельничество периодическим впадением в соблазн. Я все еще не расстался с мечтой, поселившейся в душе моей еще в отроческие годы в Слайго, – в подражание Торо поселиться на Иннисфри, маленьком островке посреди озера Лох-Гилл; и вот как-то раз, проходя по Флит-стрит в глубокой тоске по дому, я услышал тихий плеск воды, увидел в витрине какого-то магазина фонтан с мячиком, покачивавшимся на бившей из него струе, и стал вспоминать озерную воду. Из этого неожиданного воспоминания родилось стихотворение “Иннисфри”, первые мои стихи, в ритме которых зазвучало нечто от моей собственной музыки. Я уже начал расшатывать ритм, спасаясь от риторики и того стадного чувства, которое она вызывает, но в то время еще смутно и лишь от случая к случаю понимал, что для избранной мною цели годится исключительно простой синтаксис. Пару лет спустя я бы уже не использовал ни этот традиционный архаизм в первой строке – „arise and go“, ни инверсию в последней строке».

The Lake Isle of Innisfree

I will arise and go now, and go to Innisfree,

And a small cabin build there, of clay and wattles made:

Nine bean-rows will I have there, a hive for the honey-bee,

And live alone in the bee-loud glade.

And I shall have some peace there, for peace comes dropping slow,

Dropping from the veils of the mourning to where the cricket sings;

There midnight's all a glimmer, and noon a purple glow,

And evening full of the linnet's wings.

I will arise and go now, for always night and day

I hear lake water lapping with low sounds by the shore;

While I stand on the roadway, or on the pavements grey,

I hear it in the deep heart's core.

Он вспоминает о своем величии тех времен, когда он пребывал среди созвездий неба[21]21
  Ср. в поэме «Иерусалим» У. Блейка обращение к евреям в начале 2-й главы: «У вас есть предание, что Человек древле содержал в могучих членах своих все сущее на Небесах и на Земле; предание это вы восприняли от друидов. Однако ныне Звездные Небеса покинули могучие члены Альбиона».


[Закрыть]

Отведал я эля из Края Вечно Живых[22]22
  «…из Края Вечно Живых» (the Country of the Young): "«Страна юности» – в кельтской поэзии название страны богов и блаженных душ умерших. (Комментарии У.Б. Йейтса)


[Закрыть]

И стал безутешен – мне ведомо все отныне:

Орешником был я,[23]23
  «…орешником был я…»: «Орешник был ирландским Древом Жизни или Познания, а такое древо, несомненно, считалось в Ирландии, как и повсеместно, древом небесным».(Комментарии У.Б. Йейтса)


[Закрыть] когда средь моей листвы

Изогнутый Плуг и Кормчей звезды[24]24
  «Изогнутый Плуг», «Кормчая звезда»: «…так ирландцы, говорящие по-гаэльски, иногда называют Медведицу и Полярную звезду».(Комментарии У.Б. Йейтса)


[Закрыть] твердыню

В небесную высь вознесли в незапамятный год;

Я был тростником – стлался коням под копыта;

Я стал человеком – ветру заклятым врагом,

Ведающим одно: не будет вовек избыта

На груди у любимой его вековая боль,

Губами к ее губам до смерти ему не прижаться.

О звери лесные, о птицы небес, доколь

Любовными вашими криками мне терзаться?

He Thinks of His Past Greatness When a Part of the Constellations of Heaven

I have drunk ale from the Country of the Young

And weep because I know all things now:

I have been a hazel-tree, and they hung

The Pilot Star and the Crooked Plough

Among my leaves in times out of mind:

I became a rush that horses tread:

I became a man, a hater of the wind,

Knowing one, out of all things, alone, that his head

May not lie on the breast nor his lips on the hair

Of the woman that he loves, until he dies.

O beast of the wilderness, bird of the air,

Must I endure your amorous cries?

He Bids His Beloved Be at Peace

I hear the Shadowy Horses, their long manes a-shake,

Their hoofs heavy with tumult, their eyes glimmering white;

The North unfolds above them clinging, creeping night,

The East her hidden joy before the morning break,

The West weeps in pale dew and sighs passing away,

The South is pouring down roses of crimson fire:

O vanity of Sleep, Hope, Dream, endless Desire,

The Horses of Disaster plunge in the heavy clay:

Beloved, let your eyes half close, and your heart beat

Over my heart, and your hair fall over my breast,

Drowning love's lonely hour in deep twilight of rest,

And hiding their tossing manes and their tumultuous feet.

Он скорбит о перемене, произошедшей с ним и его возлюбленной, и мечтает о конце света

Или не слышишь зов мой, белая лань без рогов?

Я стал красноухим псом, искусным в твоих следах.

Прошел я Тропу Камней и гибельный Лес Шипов,

Ибо кто-то вложил в мои ноги надежду и страх,

Ненависть и желанье гнать тебя день и ночь.

С ореховым посохом он встретил меня в лесах,

Только взглянул без слова – и я уже мчался прочь,

И голос мой с той поры сделался лаем пса,

И мимо меня летят Время, Рожденье, Рост.

Когда же Вепрь без щетины придет с Заката? клыком

Выкорчует огни солнца, луны и звезд

И с ворчаньем улегшись во тьме, устроится на покой.

Комментарий У.Б. Йейтса

Перевод с английского и примечания Анны Блейз

Эти лань и гончий пес – сродни тем оленям и гончим, что мелькают на страницах Артуровских легенд, маня рыцарей навстречу приключениям, а также безрогому оленю и гончему псу, что появляются в начале и в конце предания о путешествии Ойсина в Страну вечной юности. Пес этот несомненно близок гончим Аннуна,[25]25
  Аннун (Annwn, Annwyn) – в валлийской мифологии нижний мир, царство мертвых. Согласно древнему поверью, бытовавшему в Уэльсе еще в конце XIX в., гончие псы Аннуна – свора призрачных псов, которые проносятся по небу в ненастные ночи и несут с собой беды и смерть (вариант мифологемы Дикой Охоты). В «Мабиногион» (собрании валлийских легенд) псы Аннуна описаны так: «Они были белы как снег, а их уши – красны; и белое и красное сверкало и переливалось».


[Закрыть] или Аида, – белым псам с красными ушами; валлийские крестьяне слышат порой в завывании ночного ветра, как эти псы мчатся за кем-то вслед; а также, видимо, связан с теми гончими, которые, по ирландским народным поверьям, могут проснуться и унести душу умершего, если начать оплакивать его слишком рано или причитать над ним слишком громко. Одна старуха рассказывала мне и моей приятельнице, как заметила однажды белых птиц, кружащих над зачарованным местом; но, подойдя ближе, она увидела, что у них собачьи головы; и я не сомневаюсь, что мой гончий пес и эти птицы с собачьими головами – из одного рода. Своих пса и оленя я встретил в одной гаэльской поэме прошлого века о путешествии Ойсина в Страну юности.[26]26
  Имеется в виду поэма Майкла Комина (Micheal Coimin, англизир. Michael Comyn, XVIII в.) под названием «Песнь об Ойсине в Стране юности» («Laoidh Oisin ar Thir na n-Og», ок. 1750). Вот подстрочный перевод строк, на которые ссылается Йейтс: «Также увидели мы рядом с нами / резво скачущую безрогую лань / и белого красноухого пса, / дерзко подгоняющего ее вперед. / Также узрели мы, воистину, без обмана, / Юную деву верхом на буром коне, / С золотым яблоком в правой руке, / Мчавшуюся по верхушкам волн. / За нею увидели мы / Юного всадника на белом коне, / В пурпурном с алым атласном плаще, / И в руке его – меч с золотой рукоятью».


[Закрыть] Ойсин попадает на берег моря, погнавшись на охоте за безрогим оленем, а когда они с Ниав скачут по морю, он замечает среди волн (у меня сейчас нет под рукой той гаэльской поэмы, так что пересказываю по памяти) юношу, преследующего деву с золотым яблоком, а затем – гончего пса с одним красным ухом, мчащегося вслед за безрогой ланью. Эти лань и гончий пес представляются мне очевидными образами желания: желания мужчины, жаждущего женщину, и желания женщины, жаждущей желания мужчины, и вообще всякого желания, подобного этим.[27]27
  Аллюзия на высказывание из «Застольных бесед» английского поэта Сэмюэла Тэйлора Кольриджа (1772–1834): «Мужчина желает женщину; но женщина редко желает чего-либо иного, кроме желания мужчины».


[Закрыть] Именно так я истолковал эти символы в «Странствиях Ойсина» и заставил моего влюбленного героя вздохнуть при виде «бессмертного желанья Бессмертных»,[28]28
  Цитата из поэмы У.Б. Йейтса «Странствия Ойсина».


[Закрыть] отраженного в их лицах. Человек с ореховым посохом в моем стихотворении – быть может, сам Энгус, Владыка Любви; а вепрь без щетины должен прийти именно «с Заката» потому, что в Ирландии, как и в других странах, западная сторона – это сторона символической тьмы и смерти.

He Mourns for the Change that has Come Upon Him and His Beloved and Longs for the End of the World

Do you not hear me calling, white deer with no horns?

I have been changed to a hound with one red ear;

I have been in the Path of Stones and the Wood of Thorns,

For somebody hid hatred and hope and desire and fear

Under my feet that they follow you night and day.

A man with a hazel wand came without sound;

He changed me suddenly; I was looking another way;

And now my calling is but the calling of a hound;

And Time and Birth and Change are hurrying by.

I would that the Boar without bristles had come from the West

And had rooted the sun and moon and stars out of the sky

And lay in the darkness, grunting, and turning to his rest.

Он слышит крик осоки

Брожу одиноко

У кромки озерных вод,

Где ветер кричит в осоке:

"Пока небосвод[29]29
  «…пока небосвод / с оси не сойдет…» – комментируя эти строки, Йейтс поясняет, что небесная ось здесь аналогична древнему образу Древа Жизни.


[Закрыть]

С оси не сойдет, и не рухнет полюс,

И руки не ввергнут в бездну

Стяги Запада и Востока,

И свет не распустит пояс,

Не лежать тебе с милою вместе,

Обнявшись во сне глубоком".

He Hears the Cry of the Sedge

I wander by the edge

Of this desolate lake

Where wind cries in the sedge:

Until the axle break

That keeps the stars in their round,

And hands hurl in the deep

The banners of East and West,

And the girdle of light is unbound,

Your breast will not lie by the breast

Of your beloved in sleep.

Песня эльфов, которую они пели над Диармайдом и Грайне,[30]30
  Диармайд и Грайне – герои ирландского эпоса (цикл Финна). Красавице Грайне выбрала себе в мужья юного Диармайда и бежала с ним, спасаясь от брака с престарелым Финном (вождем фениев – ирландской военной дружины, к которой принадлежал и Диармайд). Согласно комментарию Йейтса, они «переходили с места на место по всей Ирландии, но в конце концов Дермот [т. е. Диармайд. – А.Б.] был убит у моря, на мысу Бенбалбен, а Финн завоевал любовь Грайне и вместе с нею, склонившей голову ему на плечо, предстал перед собранием фениев, а те при виде их разразились безудержным смехом». Приведенный Йейтсом вариант концовки содержится только в одном из 41 дошедшего до нас списка саги; этот вариант датирован XVIII веком. В двух древнейших списках Грайне призывает своих сыновей отомстить Финну.


[Закрыть] спящими у кромлеха[31]31
  Кромлех – доисторическое мегалитическое сооружение: несколько продолговатых камней, вкопанных в землю вертикально и перекрытых плоской каменной плитой. Во многих местностях Ирландии подобные сооружения называют «ложем» Диармайда и Грайне: согласно преданию, во время бегства от Финна и его воинов влюбленные провели одну из ночей под защитой кромлеха.


[Закрыть] в брачную ночь

Древний народ мы, веселый народ,

Древний народ:

Тысячелетьям, тысячелетьям

Утратили счет.

Дар этим детям, отвергнувшим мир, -

Любовь и молчанье,

Долгая ночь, росная ночь

В звездном сиянье.

Дар этим детям, отвергнувшим мир, -

Отдых от смерти:

Дара прекрасней на свете нет,

Верьте – не верьте.

Древний народ мы, веселый народ,

Древний народ:

Тысячелетьям, тысячелетьям

Утратили счет.

A Faery Song

Sung by the people of Faery over Diarmuid and Grania, in their bridal sleep under a Cromlech.

We who are old, old and gay,

O so old!

Thousands of years, thousands of years,

If all were told:

Give to these children, new from the world,

Silence and love;

And the long dew-dropping hours of the night,

And the stars above:

Give to these children, new from the world,

Rest far from men.

Is anything better, anything better?

Tell us it then:

Us who are old, old and gay,

O so old!

Thousands of years, thousands of years,

If all were told.

Песня Энгуса-скитальца[32]32
  В основу стихотворения легла ирландская сага «Видение Энгуса». Сага повествует о том, как волшебная дева Каэр Иб Ормат посетила Энгуса во сне и зажгла в его сердце такую любовь, что Энгус заболел от тоски и излечился лишь после того, как разыскал возлюбленную.


[Закрыть]

Пылал мой лоб неведомым огнем,

А в зарослях орешника[33]33
  Орешник в кельтской традиции – дерево благотворной магии.


[Закрыть] – прохлада.

Я срезал гибкий прут и на лесу

Наживкой сладкой ягоду приладил.

И только светляки спорхнули в ночь

И звезды замерцали светляками,

Я выловил искристую форель

С серебряной спиной и плавниками.

Я отошел раздуть огонь в костре,

Оставив на песке свою добычу,

Но слышу – за спиной трава шуршит

И тихий голос рыболова кличет.

Мерцающая дева на песке

В венке из белых яблоневых веток

Окликнула по имени меня

И растворилась серебристым светом.

И пусть прошло в скитаньях много лет

В краях пустынных и краях холмистых, -

Я деву разыщу и обниму

И поцелуем губ коснусь искристых;

И в пестрых травах буду собирать,

Покуда день и час не грянет Судный,

Серебряные яблоки луны

И золотые яблоки полудней.

Комментарии У.Б. Йейтса

Энгус, в описании Йейтса, – «бог юности, красоты и поэзии. Он царствует в Тир-нан-Ог, Стране юности».

Орешник: "Орешник был ирландским Древом Жизни или Познания, а такое древо, несомненно, считалось в Ирландии, как и повсеместно, древом небесным".

Форель: Йейтс отмечает, что "дети богини Дану могут принимать любой облик, и те, что обитают в воде, нередко принимают образ рыбы".

The Song of Wandering Aengus

I went out to the hazel wood,

Because a fire was in my head,

And cut and peeled a hazel wand,

And hooked a berry to a thread;

And when white moths were on the wing,

And moth-like stars were flickering out,

I dropped the berry in a stream

And caught a little silver trout.

When I had laid it on the floor

I went to blow the fire aflame,

But something rustled on the floor,

And some one called me by my name:

It had become a glimmering girl

With apple blossom in her hair

Who called me by my name and ran

And faded through the brightening air.

Though I am old with wandering

Through hollow lands and hilly lands.

I will find out where she has gone,

And kiss her lips and take her hands;

And walk among long dappled grass,

And pluck till time and times are done

The silver apples of the moon,

The golden apples of the sun.

Плащ, лодка и чулки

– Для кого мастеришь ты наряд пестротканый?

– В яркий плащ я одену Печаль.

О, прекрасна для взора, светла и желанна

Будет людям казаться Печаль,

Так светла и желанна!

– Для кого снаряжаешь ты лодку в скитанья?

– В быстрый челн усажу я Печаль.

О как вольно и ночью и днем, неустанно,

Будет по морю мчаться Печаль, -

День и ночь, неустанно!

– Что ты вяжешь из шерсти белее тумана?

– В мягкий пух я обую Печаль.

О, неслышною поступью, легче тумана

Будет к людям являться Печаль, -

Так легко и нежданно!

The Cloak, the Boat and the Shoes

"What do you make so fair and bright?

"I make the cloak of Sorrow:

O lovely to see in all men's sight

Shall be the cloak of Sorrow,

In all men's sight.

"What do you build with sails for flight?

"I build a boat for Sorrow:

O swift on the seas all day and night

Saileth the rover Sorrow,

All day and night.

"What do you weave with wool so white?

"I weave the shoes of Sorrow:

Soundless shall be the footfall light

In all men's ears of Sorrow,

Sudden and light.

Похищенное дитя

Среди Слейтвуда,[34]34
  Слейтвуд (Sleuth Wood, более распространенное название – Slish Wood, от slis– «расположенный на склоне») – лес на южном берегу озера Лох-Гилл, к юго-востоку от г. Слайго.


[Закрыть] где склоны

Тонут в озере лесном,

Остров прячется зеленый.[35]35
  «Остров… зеленый» – остров Иннифсри; см. стихотворение «Озерный остров Иннисфри».


[Закрыть]

Там, где цапля бьет крылом,

Крыс пугая водяных, -

Мы храним от глаз чужих

Полные до верха чаны

Вишен краденых, румяных.

Так пойдем, дитя людей,

В царство фей, к лесной воде, -

Крепче за руку держись! -

Ибо ты не понимаешь, как печальна жизнь.

Где луна холодным глянцем

Берег Россеса[36]36
  Россес, Россес-пойнт (Rosses Point) – приморская местность и деревушка, расположенная на небольшом мысу в ирландском графстве Мэйо, близ Слайго. Йейтс поясняет, что это – «достопримечательная местность. Там есть небольшой каменистый мыс (point), на котором если кто уснет, рискует проснуться дурачком: эльфы унесут его душу».


[Закрыть] зальет,

До утра старинным танцем

Мы сплетаем хоровод -

В колыханье рук и взоров

До утра прядем узоры

Под луной у дальних вод.

Беззаботно и легко

Мы порхаем над волнами

В час, когда слепыми снами

Мир объят людской.

Так пойдем, дитя людей,

В царство фей, к лесной воде, -

Крепче за руку держись! -

Ибо ты не понимаешь, как печальна жизнь.

Где вода с холмов струится

В озерца на дне Глен-Кар,[37]37
  Глен-Кар (Glen Car, точнее Gleann an Chairte – «Долина исполинского камня») – долина к северо-востоку от г. Слайго, неподалеку от Драмклиффа. По ее склону стекает водопад; на дне вода собирается в озеро.


[Закрыть]

Где звезда не отразится,

Затерявшись в тростниках,

Мы форели полусонной

Беспокойные виденья

На ухо поем,

Меж травы, в слезах склоненной,

То мелькнем прозрачной тенью,

То опять замрем.

Так пойдем, дитя людей,

В царство фей, к лесной воде, -

Крепче за руку держись! -

Ибо ты не понимаешь, как печальна жизнь.

С потемневшими очами

Он идет на зов:

Не слыхать ему мычанья

Стада с солнечных холмов,

Не видать возни мышиной

Возле ящика с крупой,

Пенье чайника в камине

Не вдохнет в него покой.

Он уходит от людей,

В царство фей, к лесной воде, -

Крепче за руку держись! -

Ты вовеки не узнаешь, как печальна жизнь.

The Stolen Child

Where dips the rocky highland

Of Sleuth Wood in the lake,

There lies a leafy island

Where flapping herons wake

The drowsy water-rats;

There we've hid our faery vats,

Full of berries

And of reddest stolen cherries.

Come away, O human child!

To the waters and the wild

With a faery, hand in hand,

For the world's more full of weeping than you can understand.

Where the wave of moonlight glosses

The dim grey sands with light,

Far off by furthest Rosses

We foot it all the night,

Weaving olden dances,

Mingling hands and mingling glances

Till the moon has taken flight;

To and fro we leap

And chase the frothy bubbles,

While the world is full of troubles

And is anxious in its sleep.

Come away, O human child!

To the waters and the wild

With a faery, hand in hand,

For the world's more full of weeping than you can understand.

Where the wandering water gushes

From the hills above Glen-Car,

In pools among the rushes

That scarce could bathe a star,

We seek for slumbering trout

And whispering in their ears

Give them unquiet dreams;

Leaning softly out

From ferns that drop their tears

Over the young streams.

Come away, O human child!

To to waters and the wild

With a faery, hand in hand,

For the world's more full of weeping than you can understand.

Away with us he's going,

The solemn-eyed:

He'll hear no more the lowing

Of the calves on the warm hillside

Or the kettle on the hob

Sing peace into his breast,

Or see the brown mice bob

Round and round the oatmeal-chest.

For be comes, the human child,

To the waters and the wild

With a faery, hand in hand,

from a world more full of weeping than you can understand.

Роза мирозданья

О, кто сказал, что красота минует, словно сон?

Тоскуют алые уста, надменны и скорбны,

О том, что мир не посетят чарующие сны

С тех пор, как траурным костром взметнулся Илион[38]38
  Илион (Троя) – в греческой мифологии город, захваченный и сожженный греками в результате Троянской войны. Причиной войны стало похищение спартанской царицы Елены Прекрасной троянским царевичем Парисом.


[Закрыть]

И пали Уснеха сыны.[39]39
  «…Уснеха сыны» – в ирландской мифологии трое братьев: Найси, Андле и Ардан, сыновья уладского воина Уснеха. Найси бежал на чужбину вместе со своей возлюбленной Дейрдре, которая была просватана за уладского короля Конхобара; братья последовали за ними. Но в конце концов их хитростью вынудили вернуться в Улад, и они были убиты воинами Конхобара.


[Закрыть]

И мы в тревогах и трудах рассеемся, как дым,

Но среди обликов людских, струящихся с земли,

Под бренной пеною небес, где звезды отцвели,

Меж вереницы бледных волн под ветром ледяным

Пребудет одинокий лик.

Склонитесь, ангелы, пред ней в заоблачном дому!

До вас и прежде, чем в тиши раздался первый вздох,

Над бездной водною витал усталый добрый Бог:

Он расстелил зеленый мир по слову Своему

Ковром для этих легких ног.

The Rose of the World

Who dreamed that beauty passes like a dream?

For these red lips, with all their mournful pride,

Mournful that no new wonder may betide,

Troy passed away in one high funeral gleam,

And Usna's children died.

We and the labouring world are passing by:

Amid men's souls, that waver and give place

Like the pale waters in their wintry race,

Under the passing stars, foam of the sky,

Lives on this lonely face.

Bow down, archangels, in your dim abode:

Before you were, or any hearts to beat,

Weary and kind one lingered by His seat;

He made the world to be a grassy road

Before her wandering feet.