Текст книги "Стихи. (В переводах разных авторов)"

Автор книги: Уильям Батлер Йетс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

II

Сегодня среди медиумов насчитывается больше женщин, чем мужчин; так же и ведьм всегда было больше, нежели колдунов. В XVI и XVII веках колдуны полагались на свои чародейные книги – в отличие от ведьм, чьи видения и переживания, как представляется, лишь наполовину умышленны, а даже когда умышленны, то вызываются какими-нибудь заклинаниями наподобие детских считалок:

 
Заяц лесной, Господь с тобой.
В шкурке зайца покажусь,
Снова бабой обернусь.
Заяц лесной, Господь с тобой.
 

Чаще всего колдунами были ученые люди, алхимики или мистики, и если они порой имели дело с дьяволом – или каким-то духом, которого называли этим именем, – то были среди них и аскеты, и святые-еретики. Наша химия, наша металлургия, наша медицина во многом обязаны тем случайным открытиям, которые они совершали в поисках философского камня или эликсира жизни. Они были связаны между собой в тайные общества и, возможно, владели неким забытым умением освобождать душу от тела и отправлять ее за божественным знанием. В одном письме Корнелия Агриппы, которое цитирует Бомонт, содержатся намеки на подобное умение. Вдобавок, колдуны, как и ведьмы, творили множество чудес силою воображения, – или, вернее сказать, своей способностью вызывать перед умственным взором яркие, отчетливые картины. Как пишет Бомонт, арабские философы учили, “что душа силою воображения способна совершать то, чего ей желается, – проникать на небеса, обуздывать стихии, разрушать горы, превращать долины в горы, и вытворять с вещественными формами все, что пожелается”.

 
Он, прежде чем за яства усадить,
Отправил гостя в чащу побродить.
Там лань с высокими тот увидал рогами:
Огромней их никто не зрел очами…
…И рыцарский турнир заметил средь равнин.
А следом, верную кажа усладу,
Пред гостем даму воплотил – очей его отраду,
И тот с ней, мнилось, вместе танцевал.
Когда ж хозяин, кто сию волшбу нагнал,
Завидел, что пора, – в ладоши хлопнул разом,
И все пропало тут – успел моргнуть лишь глазом.
 

В отношении колдунов мы не располагаем столь же дотошными сведениями, какие можно найти о делах ведьм, так как не многие английские колдуны представали перед судом – этим единственным учреждением той поры, занимавшимся психологическими исследованиями. Однако появившийся в XVII веке перевод сочинения Корнелия Агриппы De occulta phtlosophia, с добавлением сомнительной четвертой книги, напичканной заклятьями, прямо-таки наводнил Англию и Ирландию колдунами, ведунами и чародеями всех мастей. В 1703 г. преподобный Артур Бедфорд из Бристоля, цитируемый Сибли в его большой книге по астрологии, рассказывал в письме епископу Глостерскому, как к нему приходил за советом некий Томас Перке. Этот Томас Перке жил вместе с отцом, оружейником, и посвящал свой досуг математике, астрономии и поиску вечного двигателя. Однажды он спросил у вышеупомянутого священника, дурное ли дело общаться с духами, сам же так изложил свои взгляды: “С ними возможно вступать в невинное общение – если не заключать с ними сговоров, не наносить никому вреда с их помощью, не проявлять чрезмерного любопытства к заповедным тайнам, – и сам он беседовал с ними и слушал их пение к вящему своему удовольствию”. Затем он рассказал, что обычно по ночам отправляется к перепутью с фонарем и свечой, освященными для этой цели, согласно предписаниям из имевшейся у него книги, а заодно освятив и мел для очерчивания круга. Духи являлись ему “в обличье крошечных девиц, ростом фута в полтора… и говорили они голосами чрезвычайно визгливыми, как древние старухи”, а когда он просил их спеть, “те отходили чуть поодаль, за кустарник, откуда до него доносились звуки настоящего концерта, и была это столь изысканная музыка, какой он никогда прежде не слыхивал; и в верхнем регистре слышалось нечто весьма пронзительное и резкое, вроде свирели, но это придавало особую прелесть звучанию остальных партий”. Преподобный Артур Бедфорд отказался от предложения познакомиться самому и познакомить друга с этими духами, и сделал чинное предупреждение Перксу. Несколько усомнившись в здравости его рассудка, священник задал ему сложную математическую задачу, однако, увидев, что тот запросто расправился с ней, счел его здоровым. Четверть года спустя молодой человек пришел снова, но теперь по его лицу и глазам было видно, что он тяжко болен. Он посетовал, что не внял предостережению священника и вот его колдовство уже сводит его в могилу. Он порешил обзавестись демоном-искусителем и прочитал в своей чародейной книге, что для этого надлежит сделать. Ему предстояло сшить книгу из девственного пергамента, освятить ее и взять с собой к перепутью, а потом, кликнув своих знакомых духов, спросить у первого из них его имя и записать это имя на первой странице книги, затем спросить второго, и записать то имя на второй странице, и так далее – пока у него не наберется достаточно демонов. С именем первого он справился без труда – оно было древнееврейским, но остальные стали являться в чудовищных обличьях – львиных, медвежьих и тому подобных, или швыряли в него огненные шары. Ему пришлось стоять там посреди этих ужасающих видений до самого рассвета, и от того страха он не оправится уже до смерти. Я читал в одной книге XVIII века, название которой теперь не припоминаю, о двух мужчинах, которые очертили магический круг, и призвали духов луны, и увидели, как те топчутся в облике огромных быков за чертой круга или катаются, как клоки шерсти. Как уверяд^один из рассказчиков, выслушанных леди Грегори, клок шерсти – это одна из наихудших форм, какую может принять дух.

Должно быть, в Ирландии было еще немало подобных любителей ведовских опытов. Предполагали, что один ирландский алхимик, по имени Батлер, в начале XVIII века производил в Лондоне успешные превращения, а в “Жизнеописании доктора Адама Кларка”, выпущенном в свет в 1833 г., приводится несколько писем одного дублинского стекольщика, где описано чародейство, силой которого в колбе воды сами собой появились большие ящерицы. Алхимиком оказался незнакомец, зашедший к нему в дом и заявивший, что способен свершить все, что угодно, с помощью дьявола, “каковой есть друг всем изобретательным джентльменам”.

Перевод с английского Анны Блейз[12]12
  Примечания (с) Анна Блейз


[Закрыть]

Фазы Луны

Прислушался старик, на мост взойдя.

Бредут они с приятелем на юг

Дорогой трудной. Башмаки в грязи,

Одежда коннемарская в лохмотьях;

Но держат шаг размеренный, как будто

Им путь еще неблизкий до постели,

Хоть поздняя ущербная луна

Уже взошла. Прислушался старик.

Ахерн. Что там за звук?

Робартс. Камышница плеснулась,

А может, выдра прыгнула в ручей.

Мы на мосту, а тень пред нами – башня;

Там свет горит – он до сих пор за чтеньем.

Как все ему подобные, досель

Он находил лишь образы; быть может,

Он поселился здесь за свет свечи

Из башни дальней, где сидел ночами

Платоник Мильтона иль духовидец-принц

У Шелли, – да, за одинокий свет

С гравюры Палмера как образ тайнознанья,

Добытого трудом: он ищет в книгах

То, что ему вовеки не найти.

Ахерн. А почему б тебе, кто все познал,

К нему не постучаться и не бросить

Намек на истину – не больше, чем достанет

Постичь: ему не хватит целой жизни

Чтоб отыскать хоть черствую краюшку

Тех истин, что тебе – как хлеб насущный;

Лишь слово обронить – и снова в путь?

Робартс. Он обо мне писал цветистым слогом,

Что перенял у Пейтера, а после,

Чтоб завершить рассказ, сказал, я умер, -

Вот и останусь мертвым для него.

Ахерн. Так спой еще о лунных превращеньях!

Воистину, твои слова – как песнь:

«Мне пел ее когда-то мой создатель…»

Робартс: Луна проходит двадцать восемь фаз,

От света к тьме и вспять по всем ступеням,

Не менее. Но только двадцать шесть -

Те колыбели, что качают смертных:

Нет жизни ни во тьме, ни в полном свете.

От первого серпа до половины

Нас увлекают грезы к приключеньям,

И человек блажен, как зверь иль птица.

Но лишь начнет круглиться лунный бок -

И смертный устремляется в погоню

За прихотью чудной, за измышленьем

Невероятным, на пределе сил,

Но все же не вполне недостижимым;

И хоть его терзает плеть сознанья,

Но тело, созревая изнутри,

Становится прекрасней шаг от шага.

Одиннадцать шагов прошло – Афина

За волосы хватает Ахиллеса,

Повержен Гектор, в мир явился Ницше:

Двенадцатая фаза – ночь героя.

Рожденный дважды, дважды погребенный,

Утратит силу он пред полнолуньем

И возродится слабым, точно червь:

Тринадцатая фаза ввергнет душу

В войну с самой собой, и в этой битве

Рука бессильна; а затем, в безумье,

В неистовстве четырнадцатой фазы,

Душа, вострепетав, оцепенеет

И в лабиринте собственном замрет.

Ахерн. Спой песню до конца, да не забудь

Пропеть о том чудесном воздаянье,

Что увенчает сей тернистый путь.

Робартс. Мысль в образ претворяется, и телом

Становится душа; душа и тело

В час полнолунья слишком совершенны,

Чтоб низойти в земную колыбель,

И слишком одиноки для мирского:

Исторгнуты душа и тело прочь

Из мира форм.

Ахерн. Так вот каков предел

Всем снам души – облечься красотою

В прекрасном теле, женском иль мужском!

Робартс. А ты не знал?

Ахерн. Поется в этой песне:

Возлюбленные наши обрели

Утонченность изящных, узких пальцев

От ран и смерти, от высот Синая

Иль от бича кровавого в руках

Своих же – в давнем, неустанном беге

Из колыбели в колыбель, покуда

Из одиночества души и тела

Краса не излилась во зримый мир.

Робартс. Кто полюбил, тот знает это сердцем.

Ахерн. А этот ужас в их глазах – должно быть,

Воспоминанье иль предзнанье часа,

Когда весь мир в сиянье растворится

И небеса разверзнутся в ничто.

Робартс. Когда луна полна, ее созданья

Встречаются крестьянам на холмах,

И те трепещут и бегут в испуге;

Душа и тело, отрешась от мира,

Застыли в отрешенности своей,

И созерцают неотрывным взором

Те образы, что прежде были мыслью:

Лишь образ совершенный, неподвижный

И от других отъединенный в силах

Нарушить отчуждение прекрасных,

Пресыщенных и безразличных глаз.

Тут Ахерн рассмеялся ломким смехом,

Задумавшись о человеке в башне,

Его свече бессонной, о пере,

Без устали скрипящем час за часом.

Робартс. И вот луна склоняется к ущербу.

Узнав об одиночестве своем,

Душа опять дрожит по колыбелям,

Но все переменилось для нее:

Отныне ей удел – служенье Миру.

Она и служит, избирая путь,

Из всех труднейший, на пределе сил,

Но все же не вполне недостижимый.

Душа и тело вместе принимают

Суровые труды.

Ахерн. До полнолунья

Душа стремится внутрь, а после – в мир.

Робартс. Безвестен ты, и на пороге смерти,

И книг не пишешь – вот и трезв умом.

Купец, мудрец, политик, реформатор,

Покорный муж и верная жена,

Все это – колыбель за колыбелью,

И наспех все, и каждый безобразен:

Лишь в безобразье обретают души

Спасение от грез.

Ахерн. А что о тех,

Кто, отслужив свое, освободился?

Робартс. Тьма, как и полный свет, их исторгает

За грань, и там они парят в тумане,

Перекликаясь, как нетопыри;

Они чужды желаний и не знают

Добра и зла, не мыслят с торжеством

О совершенстве своего смиренья;

Что ветер им навеет – то и молвят;

Пределы безобразья перейдя,

Они лишились образа и вида;

Податливы и пресны, словно тесто,

Какой велишь, такой и примут вид.

Ахерн. А что потом?

Робартс. Как вымесится тесто,

Чтоб далее могло любую форму

Принять, какую для нее измыслит

Природа-повариха, – так и вновь

Серпом новорожденным круг зачнется.

Ахерн. А избавленье? Что ж ты не допел?

Пой песню, пой!

Робартс. Горбун, Святой и Шут -

Последние пред полной тьмой. И здесь,

Меж безобразьем тела и сознанья,

Натянут лук пылающий, что может

Стрелу пустить на волю, за пределы

Извечного вращенья колеса,

Жестокой красоты, словес премудрых,

Неистовства приливов и отливов.

Ахерн. Когда б не так далеко до постели,

Я постучался бы к нему и встал

Под перекрестьем балок, у дверей

Той залы, чья скупая простота -

Приманка для премудрости, которой

Ему не обрести. Я б роль сыграл -

Ведь столько лет прошло, и нипочем

Меня он не узнает, – примет, верно,

За пришлого пьянчугу из деревни.

А я б стоял и бормотал, пока

Он не расслышал бы в речах бессвязных:

«Горбун, Святой и Шут», и что они -

Последних три серпа пред лунной тьмою.

На том бы и ушел я, спотыкаясь,

А он бы день за днем ломал мозги,

Но так и не постиг бы смысл обмолвки.

Сказал и рассмеялся от того,

Насколько трудной кажется загадка -

Но как проста разгадка. Нетопырь

Из зарослей орешника взметнулся

И закружил над ними, вереща.

И свет погас в окне высокой башни.

The Two Trees

Beloved, gaze in thine own heart,

The holy tree is growing there;

From joy the holy branches start,

And all the trembling flowers they bear.

The changing colours of its fruit

Have dowered the stars with metry light;

The surety of its hidden root

Has planted quiet in the night;

The shaking of its leafy head

Has given the waves their melody,

And made my lips and music wed,

Murmuring a wizard song for thee.

There the Joves a circle go,

The flaming circle of our days,

Gyring, spiring to and fro

In those great ignorant leafy ways;

Remembering all that shaken hair

And how the winged sandals dart,

Thine eyes grow full of tender care:

Beloved, gaze in thine own heart.

Gaze no more in the bitter glass

The demons, with their subtle guile.

Lift up before us when they pass,

Or only gaze a little while;

For there a fatal image grows

That the stormy night receives,

Roots half hidden under snows,

Broken boughs and blackened leaves.

For ill things turn to barrenness

In the dim glass the demons hold,

The glass of outer weariness,

Made when God slept in times of old.

There, through the broken branches, go

The ravens of unresting thought;

Flying, crying, to and fro,

Cruel claw and hungry throat,

Or else they stand and sniff the wind,

And shake their ragged wings; alas!

Thy tender eyes grow all unkind:

Gaze no more in the bitter glass.

Дикие лебеди в Кулэ[13]13
  Кулэ (Coole) – парк Кулэ, имение Августы Грегори в графстве Голуэй. Леди Августа Грегори (1852–1932) – подруга и покровительница Йейтса; вместе с ним основала Ирландский литературный театр и Театр Аббатства в Дублине (в 1904 г.); автор пьес, переводчик ирландских саг.


[Закрыть]

Застыли деревья в осенней красе,

Сухая тропка ведет

Туда, где под сенью октябрьской мглы

По небу в зеркале вод

Дикие лебеди тихо скользят -

Без одного шестьдесят.

Осень сошла в девятнадцатый раз

С тех пор, как я счет открыл

И, сбившись со счета, застыл, оглушен

Гулкими взмахами крыл,

Когда друг за другом они взвились,

Кругами взмывая ввысь.

И память о танце блистающих птиц

Сжимает мне сердце тоской:

Все так измеилось, все стало иным

С тех пор, как, шагая легко,

Впервые я вышел к воде и застыл

Под звон колокольных крыл.

Все так же без устали в стылых волнах

Нежатся, плещут они

И пара за парою тянутся ввысь;

Сердца их, как встарь, юны,

Победы и страсть, как в былые дни,

Все так же нисходят к ним.

Но ныне иною они облеклись,

Таинственной красотой.

В каких камышах они гнезда совьют,

Где обретут покой,

Чей взор усладят, когда новый рассвет

Мне скажет, что их уже нет?

The Wild Swans at Coole

The trees are in their autumn beauty,

The woodland paths are dry,

Under the October twilight the water

Mirrors a still sky;

Upon the brimming water among the stones

Are nine-and-fifty swans.

The nineteenth autumn has come upon me

Since I first made my count;

I saw, before I had well finished,

All suddenly mount

And scatter wheeling in great broken rings

Upon their clamorous wings.

I have looked upon those brilliant creatures,

And now my heart is sore.

All's changed since I, hearing at twilight,

The first time on this shore,

The bell-beat of their wings above my head,

Trod with a lighter tread.

Unwearied still, lover by lover,

They paddle in the cold

Companionable streams or climb the air;

Their hearts have not grown old;

Passion or conquest, wander where they will,

Attend upon them still.

But now they drift on the still water,

Mysterious, beautiful;

Among what rushes will they build,

By what lake's edge or pool

Delight men's eyes when I awake some day

To find they have flown away?

Заветная клятва

Другие – ведь ты не была верна

Той клятве заветной – стали подругами мне.

Но гляжу ли смерти в лицо,

Восхожу ль на высоты сна,

Нахожу ль забытье в вине -

Вдруг встречаю твое лицо.

A Deep Sworn Vow

Others because you did not keep

That deep-sworn vow have been friends of mine;

Yet always when I look death in the face,

When I clamber to the heights of sleep,

Or when I grow excited with wine,

Suddenly I meet your face.

Застольная песня

В губы входит вино,

В очи любовь вникает:

Большего знать не дано

Нам до смертного края.

Подношу я к губам вино

И гляжу на тебя, вздыхая.

A Drinking Song

Wine comes in at the mouth

And love comes in at the eye;

That's all we shall know for truth

Before we grow old and die.

I lift the glass to my mouth,

I look at you, and I sigh.

К своему сердцу, с мольбой о бесстрашии

Умолкни, сердце, трепет укроти,

Припомни древней мудрости закон:

Кто дрогнет пред волною, и огнем,

И ветром звезд, метущим небосклон,

Того сметет волною, и огнем,

И ветром звездным: нет ему пути

В сей величавый одинокий сонм.

William Butler Yeats To His Heart, Bidding It No Fear

Be you still, be you still, trembling heart;

Remember the wisdom out of the old days:

Him who trembles before the flame and the flood,

And the winds that blow through the starry ways,

Let the starry winds and the flame and the flood

Cover over and hide, for he has no part

With the lonely, majestical multitude.

Мечтавший о Cтране эльфов

Когда стоял он средь толпы в селенье Дромахар,[14]14
  Дромахар (Dromahair) – деревня к юго-востоку от озера Лох-Гилл, в графстве Лейтрим.


[Закрыть]

Душа его влеклась к шелкам девического платья,

И прежде чем земля взяла его в свои объятья,

Успел познать он вздох любви и страстной ласки жар.

Но как-то раз на берегу он встретил рыбака -

И серебристая форель в его руках пропела

О сокровенных островах неведомых пределов

В тумане утра золотом, в вечерних облаках,

Где на мерцающем песке, под вечный шум морской,

Под древней кровлею ветвей, навек переплетенных,

Ни Смерть, ни Время, ни Печаль не разлучат влюбленных;

И он услышал эту песнь – и потерял покой.

Когда скитался он в песках округи Лиссадел,[15]15
  Лиссадел (Lissadell) – приморский район в графстве Слайго, на северном побережье залива Драмклифф. В Лиссаделе находился дом семейства Гор-Бут, из которого происходили подруги Йейтса Констанс (1868–1927) и Ева (1870–1926).


[Закрыть]

Душа его была полна мирских забот и страхов,

И прежде чем он под холмом истлел могильным прахом,

В трудах и счетах много лет истратить он успел.

Но как-то раз он проходил вдоль кромки синих вод,

И жирный червь прошелестел вдогонку ртом землистым,

Что есть под небом золотым, под небом серебристым

Счастливый, нежный, как цветы, восторженный народ,

Где не иссякнет никогда танцора алчный пыл:

Луна и солнце на ладонь к нему с небес ложатся,

И стопы легче ветерка без устали кружатся;

И он, услышав эту речь, о мудрости забыл.

Когда сидел он над водой колодца Сканавин,[16]16
  Колодец Сканавин (Tubber Scanavin – «Ястребиный источник») – источник в графстве Слайго, близ селения Кулани (Coolaney). В его честь Йейтс дал название своей пьесе «У ястребиного источника».


[Закрыть]

Душа его рвалась от мук, мечтая об отмщенье,

И прежде чем в земной ночи он растворился тенью,

Успел отмыть он грязь обид во вражеской крови.

Но как-то раз в недобрый час у тихого пруда

Жестокосердно вслед ему шепнул спорыш ползучий

О том, как тишина веков бессмертных счастью учит,

Пока без умолку шумит и плещется вода

На север, запад иль на юг от бренных берегов

В сиянье серебристых бурь и полдней золоченых,

Где полночь, как лебяжий пух, окутает влюбленных;

И он, услышав те слова, забыл своих врагов.

Когда уснул он под холмом в лощине Лугнагалл,[17]17
  Лугнагалл (Lug na nGall – «Чужакова Круча») – местность при въезде в долину Глен-Кар (Слайго).


[Закрыть]

Он мог познать бы наконец спокойствие могилы -

Теперь, когда земля его навеки поглотила,

Над мертвой плотью вознеся сырой, холодный вал, -

Когда б не черви, что вились вокруг его костей,

Без умолку твердя одно с неутолимым стоном:

О том, что Бог Свои персты простер над небосклоном,

Струя с высот полдневный зной томлений и страстей

Туда, где кружится танцор у неусыпных вод

И спят влюбленные во мгле, не зная расставанья,

Покуда Бог не опалит вселенную лобзаньем…

И под землею он вовек покоя не найдет.

The Man Who Dreamed of Faeryland

He stood among a crowd at Dromahair;

His heart hung all upon a silken dress,

And he had known at last some tenderness,

Before earth took him to her stony care;

But when a man poured fish into a pile,

It seemed they raised their little silver heads,

And sang what gold morning or evening sheds

Upon a woven world-forgotten isle

Where people love beside the ravelled seas;

That Time can never mar a lover's vows

Under that woven changeless roof of boughs:

The singing shook him out of his new ease.

He wandered by the sands of Lissadell;

His mind ran all on money cares and fears,

And he had known at last some prudent years

Before they heaped his grave under the hill;

But while he passed before a plashy place,

A lug-worm with its grey and muddy mouth

Sang that somewhere to north or west or south

There dwelt a gay, exulting, gentle race

Under the golden or the silver skies;

That if a dancer stayed his hungry foot

It seemed the sun and moon were in the fruit:

And at that singing he was no more wise.

He mused beside the well of Scanavin,

He mused upon his mockers: without fail

His sudden vengeance were a country tale,

When earthy night had drunk his body in;

But one small knot-grass growing by the pool

Sang where – unnecessary cruel voice -

Old silence bids its chosen race rejoice,

Whatever ravelled waters rise and fall

Or stormy silver fret the gold of day,

And midnight there enfold them like a fleece

And lover there by lover be at peace.

The tale drove his fine angry mood away.

He slept under the hill of Lugnagall;

And might have known at last unhaunted sleep

Under that cold and vapour-turbaned steep,

Now that the earth had taken man and all:

Did not the worms that spired about his bones

Proclaim with that unwearied, reedy cry

That God has laid His fingers on the sky,

That from those fingers glittering summer runs

Upon the dancer by the dreamless wave.

Why should those lovers that no lovers miss

Dream, until God burn Nature with a kiss?

The man has found no comfort in the grave.