Текст книги "Одиссея Тонино"

Автор книги: Тонино Гуэрра

 
Улисс вначале певцу слепому поклонился,
Вослед открыл им тайну
коня Троянского.
Все поднялись и хлопали в ладоши.
Король не уставал благодарить.
И обещал Улиссу
До Итаки добраться.
С дарами был готов корабль наутро,
На нем отправился Улисс,
Оставив остров.
И взяли курс на Итаку родную.
На верхней палубе готовят моряки
Улиссу отдых,
Расстелив ткань белую.
Чтобы улечься мог и видеть небо.
Смотрел и дожидался журавлей.
Что с острова его летели.
И, правда, видит в небе белых птиц.
В полете лодки чуть коснулись,
Приветствуя его.
Во сне иль наяву,
Поскольку жил во сне.
Тем временем добрались моряки до цели.
Вошли в залив на Итаке.
На Родину во сне он возвратился.
Улисса не будили, перенесли на остров,
В тень уложили, укрыв.
Баюкала его, как в колыбели, родная Итака.
 

Песнь Свинопаса / Canto di Eumeo

Когда мне, едва живому, в обносках, удалось, наконец, в товарном вагоне добраться до вокзала родного городка, я не знал, были ли еще все мои живы. Я хорошо помнил последнюю встречу с моей матерью Пенелопой до моего плена. Фашисты тогда передали меня немцам.

Она хотела, чтобы я прочел только что написанное ею завещание, поскольку фронт угрожающе приближался. Она не обучалась грамоте, однако обслуживала мессу каждый божий день в четыре утра в церкви при больнице. Говорила на свойственной лишь ей латыни – к каждому слову на диалекте прибавляя латинское «-ус».

Когда однажды сказал ей: «Ваш язык никто не понимает», она посмотрела на меня с нежностью и, указывая пальцем на небо, ответила: «Он меня понимает», с другой стороны, моя Пенелопа не знала и итальянского языка – это я учил ее читать и писать.

Когда, наконец, вручила мне лист со своим завещанием, у меня сложилось впечатление, что держу в руках римский мемориал. Там крупными буквами было написано: «Завещеваю[4]4
  Так с ошибкой написала мама.


[Закрыть] все мое добро мужу моему с тем, чтобы делал все, что ему угодно». Подписано: «Пенелопе Карабини». Все ее имущество состояло из сорока дырявых кастрюль, в которых разводила свои цветы.

В то воскресное утро я остановился сразу же в начале аллеи, но тут же поспешил назад к начальнику станции, что ходил под навесом по перрону в служебном одеянии. Хотел узнать, что происходило тут во время войны. Он ответил, что в городке не случилось ничего особенного, и родители мои были живы.

Последние сто метров мама повисла у меня на шее, не отпуская. Я боялся встречи с отцом. Знал, что он не выносил нежностей, особенно проявления их перед другими. В то утро вокруг меня была толпа любопытных. Он ждал меня перед дверью у входа в дом, не выпуская сигары изо рта. Я остановился в четырех метрах от него. Наконец, он вынимает сигару изо рта и спрашивает: «Ты ел?» «Да, конечно. Я всегда был сыт», – отвечаю. А он проходит мимо меня, не оглядываясь, неведомо куда, чтобы спрятать свое волнение.

По возвращении меня более всего поразили тени. У нас они были гораздо темнее, чем в Германии в тот год бледного солнца. Я тотчас же направился к колокольне, чтобы увидеть тень от нее, и, как в детстве, прошел по этому черному прямому профилю, не нарушая его.

 
И просыпается Улисс внутри тумана,
В нем все сокрылось,
И понять не в силах.
На корабле своем или на землю сошел.
Топа он встал, прислушиваться начал,
Во взвешенной пыли тумана
Искал хоть чей-то голос или звук.
Хотел увериться. где он теперь,
В каком он мире.
Стояла тишина, где можно было
Услышать муху, если б пролетала,
Как весть благая, аромат травы
Донесся до него.
Узнал он запах —
Росла повсюду вольно скальфанина
На Родине его.
Тогда сказал себе:
«Я дома».
И в тот же миг шаги услышал.
Неведомо кто приближался,
Мог быть и зверь, кабан, к примеру,
Глазами в толщь тумана впился,
Во влажную его прозрачность.
И перед ним возник
Пастух, как темное пятно.
Он не замедлил тотчас воплотиться
В Минерву, богиню мудрую.
Туман исчез —
Узнал он Землю свою —
И на колени пал,
И начал целовать.
Богиня поспешила проснувшуюся радость погасить:
Поведала, что не ему теперь
Подвластен остров.
Другие правят —
Нелегко изжить. Призвать необходимо
Умение быть осторожным, к хитрости прибегнуть
И, наконец, избавиться совсем.
 

Мы двигались с Тарковским по Италии в поисках натуры для будущего фильма. Наступила уже осень, деревья пожелтели, и на нас иногда падали сорванные ветром листья. Мы их собирали, радуясь цвету.

Несколько раз я замечал, что он останавливался в одиночестве перед только что вспаханными полями. Это случилось и вблизи Сорренто, и за городом Лечче, и несколько раз недалеко от Пьенцы. Тосканский город одного лишь архитектора.

Однажды к вечеру я не выдержал, подошел к нему и спросил: «Отчего, Андрей, ты всегда смотришь на вспаханные поля?» Он улыбнулся сначала, а потом ответил: «Вспаханная земля везде одинаковая. Когда я смотрю на нее, мне кажется, что я дома, в России».

 
Дотронулась, и стариком он стал.
Согнулось тело
И лицо в морщинах —
Как выжатый гранат.
Она вновь обернулась пастухом.
Улисс с трудом последовал за нею
По диким козьим тропам.
Иногда, замедлив шаг,
Округ себя глядел.
Все узнавал – там впереди был камень у дороги.
Ребенком он любил
К нему наведываться часто.
Руками гладил, как белое
Большое яйцо,
Был камень там,
Где помнил он его.
Поверхность грубой сделалась.
К нему лет двадцать никто не подходил, не гладил.
На плоскогорье у стены
Стоит свинарник, где самки, как всегда,
Выкармливают поросят.
Улисс калитку отворил
И в руки взял комочек розовый,
Но тут услышал голос свинопаса:
«Что делаешь ты здесь?»
«Хотел погладить», – отвечал Улисс.
Он обернулся – исчез пастух, его приведший.
А свинопаса мучает вопрос,
Где и когда они уже встречались.
«Ты голоден?» – спросил.
Улисс не отвечал, но следовал за ним,
Пока в дом не вошли,
Где он поел немного.
Не оставляло любопытство свинопаса.
Не выдержав, спросил:
«Мы с вами где-то виделись и раньше?»
«Быть может», – отвечал Улисс.
Дал отдохнуть ему хозяин дома,
Внимательно ухаживал за ним.
Улисс не торопил часов.
Спокойствие в свинарнике обрел.
Когда совсем стемнело,
Заплакал свинопас, нал на колени
Перед Улиссюм и тихо прошептал:
«Хозяин, я не понял сразу, простите,
Вас годы изменили очень».
В тот вечер сын Улисса, Телемах,
На Итаку родную возвратился.
Прошел всю Грецию,
Искал отца, но не нашел нигде.
Ему давно уже невмоготу
От люда наглого,
У матери отнявшего покой.
И он решил
Заночевать у свинопаса,
За тот же стол,
Что и отец,
Присел.
Не узнавал его.
А тот с великой нежностью глядел.
Как только сын глаза опустит.
Пора пришла укладываться спать,
Тут свинопас спешит поведать правду сыну.
Отец в тот миг уже отворотился.
И юноша к отцу припал
И обнял со спины.
И говорит ему, как счастлив:
«Чтоб отыскать тебя, я, как безумный, свет исколесил».
 

Точно так же и мой отец искал своего брата в 1906-м, в Нью-Йорке. Без единого слова по-английски и по-итальянски. Немного диалекта на губах. Как неодушевленный пакет, брошенный на палубу, теперь точно так же чувствовал себя на улицах Нью-Йорка. Там, однако, ходили лошади, оставляя на земле множество навоза. Деревянные и кирпичные дома с лестницами для пожарных. Единственный адрес, который запомнил, была Элизабет Стрит. Или нечто похожее. И искал брата, думая, что может встретить его на улице. Останавливал каждого итальянца. Люди из Абруццо, Сицилии или Калабрии. В какой-то момент видит со спины человека, который подбирает с земли окурок сигары. Тотчас же узнает эту спину и обнимает брата сзади.

 
Улисс лишь гладил руки,
Обвившие его за шею,
Не в силах обернуться.
Так и стояли, плача, —
Впереди один,
Другой за ним,
Обнявши спину.
Сын рассказал, как тронуло его,
Когда в гостях у Менелая
Впервые он Елену увидал.
В руках она держала ларец серебряный.
Он был набит цветными
Мотками шерсти для работы:
«В тот миг я понял Елены красоту,
Которая войны причиной стала».
Тогда Улисс к нему оборотился
И обнял вновь.
Сказал: «И красота бывает страшной,
Она собою беды навлекает».
 

Чувствую, что избегаю Красоту. Заметил это в Санкт-Петербурге, когда глаза мои не останавливались в восхищении на дворцах вдоль Невы и не застывали на куполе мечети.

Предпочитал смотреть, как падают ватные комочки тополей: неожиданный снегопад. Тогда вспомнил, что и в Париже я подолгу стоял у старых лавок, а когда проходил мимо Нотр-Дама, опускал голову.

Наконец понял, что Красота не позволяет мне спокойно думать о смерти. Она требует поклонения, которое я не в силах более дать ей, во мне не живет скромность смиренного обожателя. Мое одиночество хочет простой и бедной пищи.

Шума дождя, например.

Красотою должно дышать.

Песнь Пенелопы / Canto di Penelope

 
Наутро Свинопас, как делал всякий день,
Свинью понес на кухни во дворец —
Ее к банкету заколоть хотели.
Улисс в одеждах старика
Последовал за ним, помощником сказавшись.
Под стенами дворца, на куче из навоза,
Недвижно растянулся Арго,
Улисса верный пес —
На лапы встал с трудом
И завилял хвостом – узнал Улисса.
Хотел сказать ему,
Как помнил он всегда
Веселую охоту, игры вместе.
Залаял – Улисс склонился
И с влажными глазами гладил пса,
Но тут же поспешил за свинопасом.
Арго от радости, обрушившейся на него внезапно,
Не устоял и снова в грязь улегся.
Смотрел вослед хозяину,
Пока Улисс не скрылся совсем из виду.
Потом уснул. Теперь уж навсегда.
 

У моего отца было две собаки – Фриц и Яго. Фриц встречал его за три километра от дома, когда тот возвращался с ярмарки в горах. А по воскресеньям они шли вместе в тратторио, где отец любил выпить стакан вина. Яго был сторожем склада. Всегда на цепи, укрепленной за ствол ясеня, у деревянной калитки и сетью ограды. В один прекрасный день утром отец остался лежать в постели. Он приближался к своим девяноста, врач не посещал его никогда. Ни простуды, ни лихорадки. Равнодушие к привычным недомоганиям позволяло ему всегда находиться в добром здравии. Когда он слег, в доме поселился страх.

Отчего вы не встаете? – спрашивал я и другие братья.

– Устал.

– Вас лихорадит?

– У меня ничего нет.

– Тогда пойдемте и поедим вместе.

– Я слишком устал.

Фриц был рядом. И поднимал голову, когда мой отец начинал храпеть слишком громко. Мы не беспокоили его более, а через три дня он умер, так и не поднявшись. Пепел от тосканской сигары и стакан воды на тумбочке.

Не помню похорон. Совсем мало людей, старики и музыка в душе. Быть может, оттого я и хочу забыть этот день.

Устроили пышные похороны, когда у сестры С. Параджанова умер муж, знаменитый тбилисский парикмахер. Пришли все городские цирюльники и их клиенты. Люди столпились в маленьком дворе у лестницы. Гроб с трудом спустили вниз. Прежде чем отправиться в последний путь, остановились в молчании. Маленький духовой оркестр шел впереди толпы. Не доставало лишь его, Сергея Параджанова. Он появился в последний момент с двумя чемоданчиками в руках, которые тут же открыл и стал что-то раздавать друзьям умершего. Процессия медленно двинулась вперед, вниз по узкой улице к центру Тбилиси. Музыка сопровождала медленный ритм похорон, когда, наконец, все звуки смолкли, наступила короткая пауза, в воздухе взорвались металлические звуки. Это и был прощальный подарок Параджанова своему зятю. Он перед тем закупил в городе огромное количество ножниц, которые и раздал провожающим. Они подняли и застучали ими в воздухе, чтобы все присутствующие и город помнили: умер великий парикмахер.

Когда я отправился спать, в комнате меня уже ждал Тео. Пес погиб два года назад из-за отравленной котлетки. Тео улегся, растянувшись рядом со мной на кровати, и лизнул мне руку. «Где ты был все это время? Где же ты был?» В ожидании ответа я заснул. И сразу же мне показалось, что я бреду в степи по жаре, где железные клетки-ограды охраняют старые могилы, коих великое множество. Это Киргизия, где кумыс – конское молоко – держат в маленьких кожаных бурдюках. На вкус оно напоминает горгонзолу – пикантный сыр, только в жидком виде.

 
Ковер уж соткан.
У Пенелоны не осталось оправданья
Томить отказом толпы женихов.
Подумала она затеять состязанье:
Супругом станет тот,
Кто, выстелив из лука, победит.
Лук мужа своего. Улисса,
Хранила в спальне Пенелопа.
Стрелою, пущенной излука,
Соперник должен был пройти
Сквозь все отверстия двенадцати колец
Величиной не более монеты серебряной.
Те кольца на вратах укреплены у входа.
 
 
В четыре пополудни ровно
Оповестили трубы о начале
Объявленного поединка.
Первым вышел соперник молодой
С остроконечной темною бородкой.
Лук поднял, тетиву тянул,
Согнуть не в силах древка.
Десятки раз пытался – не выходит.
Струился пот с лица,
Стал красный, как гранат,
И сдался – лук передал другому.
 
 
Тот сразу вызвал смех в толпе:
Он так старался выпустить стрелу,
Так тужился, что лопнули штаны.
И третьему, как, впрочем, и другим.
Не удавалось справиться с задачей.
Послышались протесты, пожеланья
Лук заменить. Огорченной
Казалась Пенелопа.
Однако веселилась втайне.
В глазах ее на самой глубине
Таилась радость.
 

Англичанин и русская познакомились на Капри, и был у них короткий, но сокрушительный роман. После того англичанин уехал в Лондон, а русская вернулась в свои бескрайние просторы. Они решили продолжить свою любовь, играя долгую шахматную партию на расстоянии. Время от времени приходило письмо из России с очередным ходом, и время от времени приходило в Россию письмо с цифрами из Лондона. Между тем англичанин женился, и у него родилось трое детей. И русская счастливо вышла замуж. Шахматная партия длилась двадцать лет – по одному письму раз в пять или шесть месяцев. Пока однажды англичанину пришло письмо с таким коварным ходом конем, что он съел королеву. И англичанин понял, что этот ход сделала другая персона, чтобы уведомить его о смерти любимой.

Когда жена должна была уехать в Москву, я остался совсем один в этом большом доме. И уже на следующий день понял, как мне ее не хватало. С каждым днем все больше. Тогда я стал утешать себя коротенькими стихами, которые напоминали о прожитом вместе.

 
В Москве однажды
Увидел я жену,
Перед букетом роз,
Увядших в вазе.
И временами падал лепесток.
Хотелось ей услышать
Дыханье тишины.
Когда листок стола касался,
Та тишина и в нас жила.
 
 
В какой-то миг Улисс
Выходит из толпы и просит
Позволенья судьбу изведать
И силами помериться с другими.
Настолько жалок он, что смех
Служил ему ответом.
Наклоном головы согласие дала
Лишь Пенелопа.
Лук поднял от земли,
Отер руками пыль
И принял позу.
В натянутую тетиву стрелу приладил —
И на глазах открывшей рот толпы
Согнулось древко, и стрела взлетела.
Всю дюжину колец пронзила
И в лоб сопернику впилась.
Стоявшему вдали.
Занервничали принцы – и замертво упал,
Как тряпка, один из них.
 

В детстве мы с художником Морони были невиданно жестоки с ящерицами. Думаю, что будем наказаны за нашу охоту рогатками с отточенными, как стрелы, камешками. Почти каждый вечер на закате мы направлялись по слякоти дороги, вдоль которой длинным рядом стояли шелковицы. Внизу протекала канавка, разделяющая поля. Маленькие ящерицы грелись на последнем солнце, почти сливаясь с морщинистой корой деревьев. Наши шаги утопали в грязи.

Казалось, что мы нарочно замедляем их, чтобы не спугнуть бедных созданий. Пущенные нами стрелы попадали почти всегда в цель. Часто оторвавшийся хвост извивался в воздухе сам по себе. Потом мы возвращались домой, увешанные гроздьями наших жертв, с тем, чтобы закопать их во дворе художника.

В том самом, где он научил меня слушать шум дождя, падающего на огромные листья инжира, и показывал на мокрой земле следы кур, напоминающие японские иероглифы.

 
Рукою, потною неутомимой злости.
Другие стрелы шлет Улисс:
И ранит – они вонзались в груди.
В горле застревали.
Как и слова, испачканные кровью,
У женихов, его жену желавших.
Все прочь бегут —
И Телемаху не надобно таиться боле.
Пастух с друзьями взялись за мечи,
Ножи и копья – началась резня.
Все принцы пали —
Бледнее мрамора их лица,
И выпавшие языки лизали пыль.
И мертвых быстро увозили прочь
На тачках для свиней.
Тем временем Улисс с друзьями
Присели на ступенях отдохнуть,
Водою поливали друг на друга.
Старались кровь отмыть и заодно усталость.
 

Часто я грушу от того, что мне не хватает злости. Хотел бы вылизать всю сладость, что стекает с моих слов и говорить о людях, которые пинают беременных женщин в живот или мочатся в стаканы и предлагают это свое шампанское путанам, с которыми проводят ночи. Чтобы рассказать о сегодняшней жизни, нужно иметь силу молодых матерей, которые рожают на улице и выбрасывают этот живой комочек мяса в мусорные бидоны. А я все твержу, что нужно слушать симфонию дождя. К сожалению, не умею делать лучше, и струны нежности держат меня вдали от ужасающей правды. Оптимизм ночи угасает, дрожа перед светом свечи или в белизне молока в стакане на тумбочке.

 
Меня в Большой ты повела впервые.
Горами золота предстали ложи
И стали рушится и падать, показалось.
Но ты сказала мне:
«Стой прямо – ведь красота не может подавлять».
 
 
Когда в дверях дворца явилась Пенелопа.
Укрытая прозрачными шелками,
Все разошлись,
Оставив их вдвоем.
И встал Улисс – с его груди
Стекала каплями вода.
Он долго смотрел на Пенелопу молча,
Застыв от восхищенья.
Она ему улыбкой отвечала:
И воздух вокруг дивного лица
Светлел.
Пошла навстречу мужу.
 
 
Воздух – это та легкая вещь.
Что вокруг твоей головы.
И становится более светлой,
Когда ты смеешься.
 
 
Едва касаясь, влагу осушила на теле
Тканью, ее руками сотканной.
Ласками казались прикосновенья —
Двадцать лет их сдерживала Пенелопа.
И вдруг обнялись. Улисс боится
Прижать сильнее – боль ей причинить.
Она прильнула к нему всей нежностью.
Дотоле накопившейся.
Когда же сил хватило оторваться.
Разъять объятия, чтоб поделиться,
Поведать обо всем словами.
Дрожали только губы и… молчали.
 
 
Она сверху пришла из сада,
Где цветущий миндаль сотворял свое чудо.
Между губ мне вложила цветок.
Так же точно, как делала мама
С первым цветом фиалки в горшочке,
И отец ту фиалку держал
Со словами, расцветшими с нею.
 

Сегодня сильные чувства можно встретить лишь на сцене.

Часть вторая / Parte seconda
Лист и Молния / Una Foglia contro i Fulmini

Лист и Молния

Посвящаю моим сестрам Гуэррине и Марии, которые держали меня, маленького, на руках, и моему брату Дино, научившему любить родителей.

Желание уединиться появилось у меня, когда я понял, что мысли блуждают в запыленной пустоте головы. Я должен был оставить всё, что меня окружало, и дотронуться руками до моего детства. Вновь обрести радость, которую испытывал мальчишкой, подставляя раскрытый рот дождю, или просто почувствовать ладонью только что сорванный листок. Хотелось бы следовать запаху диких трав и легкому поскрипыванию ржавых водосточных труб, ведущих дождевую воду вдоль стен покинутых домов.

Когда я добрался до долины «летающего пуха» – так называют уединенное место в Апеннинах, уже тосканских, – с удивлением заметил, что со мной происходит нечто подобное, что и с учительницей из Калабрии.

Она давно мечтала купить дом в Романье[5]5
  Область Италии.


[Закрыть], на холмах, но никак не решалась. Не могла ни на чем остановиться, всегда чего-то не хватало, и наступало разочарование.

Однажды в двух шагах от Сан-Марино[6]6
  Независимая республика на территории Италии.


[Закрыть] увидела старый дом рядом с заброшенным кладбищем. С первого взгляда влюбилась в него и тотчас захотела приобрести. Поняла, что этот мир ждал ее появления.

Год спустя родные из Калабрии прислали ей журнал с фотографией дома и рядом – покинутое кладбище. Там жили их предки. И она сразу увидела, что купленный ею дом невероятно похож на родовое гнездо ее семьи.

Обветшалые дома и развалины, что были теперь перед моими глазами, напомнили то время, когда брат привозил меня в эти места. Он покупал уголь для отца, а тот продавал его в Сантарканджело. Здесь я уверился окончательно, как мне необходима потрескавшаяся земля под ногами, а не крытый асфальт дорог. И облаку воды случается вырастить на наших глазах цветы, которые вмиг увянут. Как только я оказываюсь перед руинами, меня охватывает волнение, чувствую присутствие времени, его плотность, разрушения, произведенные дождем, солнцем, и умирающие камни. И понимаю, что природа дарует архитектуре следы времени и смерти. Готические дворцы и памятники Возрождения, так хорошо сохранившиеся, вызывают во мне привычное восхищение. Однако руины помимо восхищения требуют моей нежности и сочувствия к их человеческой агонии.

В памяти оседают тихие беседы с немыми предметами. Эти затаенные разговоры проясняют скрытые от нас истины. Тяга к покинутым местам во многом зависела от соседства сада с двором моего дома на улице Верди. Четыре метра металлической сетки до покосившегося сарая, где кучей был насыпан уголь. Мой отец продавал его, отвешивая на прикрепленных к потолку весах. За сеткой – зеленое поле Милотти, которое кончалось садом семьи Морони.

В ту пору я очень дружил с Федерико, их старшим сыном. Мы сидели вместе в хлеву и слушали, как идет дождь и стучат капли по листьям инжира. Куры оставляли на влажной земле следы, похожие на иероглифы.

Мне намного проще было осуществить намерение уединиться, потому что моя жена решила уехать в Москву. На некоторое время. Одна. Это меня удивило. За тридцать лет нашей жизни лишь я настаивал на возвращении в Россию. В последнее наше путешествие, которое продолжалось дольше обычного, она вновь обрела глубокую привязанность к друзьям, проснулся интерес к театрам и концертам.

Когда мы вернулись, лабиринт нашего дома, образ жизни, немного уединенный на природе, не удовлетворял ее более. Когда она решила возвратиться в Москву, я не спросил ее, сколько времени хочет остаться вдали от меня: понимал, что она растеряна.

После ее отъезда много дней мне не хотелось ни с кем говорить. Я поднимался наверх в сад миндаля, откуда мы вместе смотрели на долину. Однажды, перед вечером, я сел за стол, где она оставила вазу с розами. Теперь они завяли, я старался услышать шум падающих лепестков, когда они касались стола. Так она научила меня в Москве.

 
Наш след земной сотрут,
Сокроют солнце, ветер, воды.
Оставленный им знак иль тень
Мы силимся найти.
Так и жена моя в Москве
Стремится отыскать слова,
Оброненные тридцать лет назад,
Их в поле травы сохраняют,
Где мы пушинки белые сдували
С головок одуванчиков —
Цветы цикория так называют.
 

К счастью, во мне крепла спасительная мысль уехать на некоторое время и увидеть те места, где летает пух. С этой долиной меня связывали воспоминания детства. Брат возил меня в горы к вершинам Апеннин на грузовике. Путешествие, полное приключений. Я знал, что почувствую, вернувшись: то же самое, когда мальчиком воображал, что море окончательно затопит собою пляж и все остальное. Понимал, что пройдусь по тропам забытого.

Я остановился и долго смотрел на мир жестяных крыш над грубо сколоченными досками, поросшими мхом, со щелями, затянутыми паутиной.

Отвлекло меня появление нереальной фигуры: ко мне, как к давнему знакомому, с улыбкой подходила старая женщина. Она принимала улыбкой каждого, кто попадал в этот безлюдный мир. Я утонул в спокойствии ее глаз, которые поначалу казались подернутыми туманом. Ее взгляд постепенно прояснился, как глубокая прозрачная вода показывает тебе свое дно.

В какие-то моменты жизни случается испытать пронзительный восторг и потрясение. Ты наслаждаешься этим тайно, не пытаясь ничего объяснить. И сумерки души не кажутся более такими непроницаемыми. Лицо подошедшей женщины через многие годы напомнило мне мою бедную мать, не знавшую грамоты, но мысли ее были чистыми и удивительными. Она была сильной, несмотря на ее хрупкие кости. Могла остановить бегущую лошадь, ухватив свисающие до земли поводья. Мне до сих пор больно за недостаток проявляемой к ней нежности. Я корчился от стыда за ее невежество, не понимая, насколько велика ее мудрость.

В те времена жили гиганты, способные преодолевать нечеловеческие трудности. Они умели прокормиться, не теряя достоинства. Я последовал со старой женщиной по неровной поросшей кустами дороге. Мы прошли дубовой рощей, где воздух почти всегда пронизан перьями и летающим пухом. Их оставляют в небе этого отдельного мира птицы в период линьки.

Иногда мы огибали холмы, покрытые каменной коростой, которая легко крошилась от солнца и дыхания ветра. И тогда вся эта зернистая материя катилась вниз по склону, образуя маленькие пирамиды осколков на дороге, что спускалась к мосту Сестино. Нам надо было добраться до светлого склона скалистых гор. В июле во время полнолуния на этом склоне возникает особое свечение. Лунный свет попадает на скалу и она отражает его, посылая в долину. Идем вдоль каменистого ущелья, за ним открывается поляна с травой, усеянной белыми мотыльками, которые поднимаются в небо при нашем появлении. Запах лимона мы услышали, когда было еще далеко до маленькой часовни.

Ее сложили угольщики из дерева и жести. Преодолев трудную часть пути, мы добрались до нее довольно быстро. Церквушка была окружена дубами, которые спускались к каменистому ручью. Пенистый ветер убегал вниз по расщелине, гладил стены старой постройки. Моя спутница открыла затворенную на деревянный засов дверь.

Я не сразу увидел, что было внутри. Разглядев, был поражен: весь пол был устлан зеленым ковром травы «Луиза». Она тихо колыхалась, послушная ветру, доносившемуся из верхнего оконца. И ничего другого, лишь эти листья. «Каждое воскресенье, – доверилась мне старушка, – вот здесь, перед часовней я становлюсь на колени и вдыхаю этот запах. Он приносит смирение и благодать. Это моя молитва. Трава здесь весь год зеленая. Видите, из того маленького окошка до нее долетают брызги, когда идет дождь». «Кто посадил эти листья?» – любопытствую я. В ее глазах появилась нерешительность: «Листья умирают и рождаются сами. Кто-то так хочет, но я не знаю кто». Старуха опускается на колени, а я стою рядом с ней. Она не отрывается от листьев травы «Луиза». Никто и не пытался объяснить, отчего жизнь зеленого покрова непрерывна. Я стыдился встать на колени. Мне казалось, что это противоречит моим убеждениям. Тогда я сел рядом. Она ушла в себя. Зеленый ковер все более зачаровывал меня, и мысли питались его ароматом.

В конце войны почти исчезло поклонение разлитому в воздухе запаху. Немногие приезжали сюда. Те, кто верил тайно и убежденно. Поднявшись, спутница долго прощалась со мной, пожимая руку, сказала, что уезжает к больной сестре в Сицилию, но в случае надобности я могу обратиться к женщине, которой она оставляла дом. Это и была одна из последних прихожанок маленькой церкви с ее ароматом, приехавшая на покаяние.

Уходя, обернулась, чтобы сказать мне: «Встречи часто начинаются в момент расставания». Она не дала мне времени ответить. Я долго оставался под впечатлением этой загадочной и прекрасной фразы.

Я поселился в большом старом доме со множеством окон почти без мебели. Дверь одной из комнат была заперта. Туда, наверняка, поместили наиболее ценные вещи. С собой я привез все, что могло пригодиться. Простыни, туалетные принадлежности и одежду. Узнал, что раз в неделю на развилке местной дороги останавливается грузовичок с фруктами, сыром, хлебом и другой снедью. Покупатели были редкие: одинокие люди или семьи, которые остались жить на зиму в этих горных ложбинах для заготовки дров. Торговец сообщил, что к нему приходят покупать хлеб женщина и толстяк, которого звали Ремоне. Видимо, немой.

Первую ночь шел дождь, и я слышал, как капли стучали по дереву окна и двери. Растрогался, вспомнив, как однажды мы с матерью отправились навестить деда. Он жил в маленьком сарайчике – его летнее убежище в Сантарканджело. В тот день была сильная гроза, и мы-молча сидели, укрытые старыми досками стен. Когда дедушка умер, я не раз возвращался в этот сарай. И летом. Как только я входил в него и садился, сразу же начинался дождь. Его удивительный шум жил в моей памяти, и я его слышал. Он возникал во мне всякий раз, когда я туда заходил. Даже если на улице светило солнце.

Женщина появилась в этих краях «летающего пуха» в самом начале лета. Худощавая и молодая, разговаривая, она постоянно жестикулировала, что меняло очертания ее тела. Маленькая церковь в горах. где пол был покрыт травой «Луиза», пробудила ее любопытство. Она знала, что многие стремились сюда, чтобы просить милости и найти утешение. Женщина приехала с мужем. В тот день им пришлось идти по нехоженым тропам, часто опасным и ухабистым. Иногда встречались кусты с дикими ягодами, а временами совсем голые тропы были отмечены следами животных, искавших траву. Они знали, что одна старая женщина собирала летающий пух и делала мягкие перины. Продавала их на ярмарках в горах. Им удалось найти ее. Она-то и привела их к маленькой церкви. Женщины подружились. Во второй раз молодая синьора вернулась одна и остановилась у новой подруги. Она подолгу стояла на камнях и вдыхала аромат лимонов, исходивший из часовни. Просила о помощи. Ей хотелось обуздать свое воображение. Независимость его доставляла беспокойство, особенно, как вышла замуж. Время от времени она возвращалась в эти места, где летал пух. Это помогало ей подавлять запретные, непроизвольно возникавшие желания, и в их отношениях с мужем воцарялось спокойствие.

Я остановился и через запыленные стекла разглядывал пустые комнаты в домах. Туда проникал укрощенный свет, и бледный воздух этих комнат походил на разлитое грязное молоко. Видел покосившуюся мебель или пустоту, огражденную стенами, которым уже нечего было защищать. Разве что забытый обеденный стол из дерева, выкрашенный в голубой цвет. Он потускнел от времени и потных рук. Я наслаждался: люблю краски, на которых печать времени и нищеты.

Часто разглядываю пейзажи, подсказанные пятнами на облупившейся штукатурке. И тени, оставленные подтеками воды, с рисунком ветвей, растрепанных ветром. Если сел на забытый стул перед камином, легко представляешь, что ты и есть тот человек, которого здесь не хватало. Если подолгу не отводить глаз от гор мусора и отходов, то можно поверить в их готовность пробудить воображение в тех, кто питает к ним жалость.

Я долго шагал по Земле, собирая слова, затерянные среди ржавых шумов. Заметил, что стены брошенных домов и развалины вновь оживают от теней внимательных к ним прохожих. Когда я понял, что и моя тень приносит утешение, стал переносить ее от одной разрушенной стены к другой. Потом присел отдохнуть на край длинной каменной поилки для скота, в которой не было воды. Вокруг нее росли пучки высокой и сухой травы со склонившимися гроздьями семян.

Едва я наклонился поднять дикую сливу в жухлой траве тропинки, как услышал чьи-то шаги. Они, наверняка, доносились от сухого подлеска. Я обернулся и увидел Ремоне. Впервые. Шел он медленно. Высокий и довольно грузный, он ширился книзу неожиданными округлостями. Ремоне походил на большое доисторическое животное, ведомое запахом. Огромные, как листья инжира, уши не собирали более ни человеческих голосов, ни звуков. До него, возможно, долетали далекие и понятные только ему загадочные сигналы. Рассеянный взгляд видел собственные миражи, не замечая ничего вокруг. Крикнул: «Добрый день, синьор Ремо!» Казалось, я плеснул тишиной в окаменевшую мягкость его лица. Оно выражало лишь полное равнодушие и отрешенность от этого мира. С его губ скатилось едва слышное бормотание, подобное глухому рокоту водопада. Зачарованные глаза выглядывали из распухшего тела. В них еще жили далекие отблески памяти.