Текст книги "Одиссея Тонино"

Автор книги: Тонино Гуэрра

Песнь Цирцеи / Canto di Circe

 
Два месяца скитания по морю:
Лишь Богу одному дано
Смиренье возвратить
Восставшим горам вод
И странникам очаг.
Проиграно заведомо сраженье.
Не остается ничего другого в бурю —
Довериться судьбе и затаиться.
Дельфин, запрыгнувший на лодку по ошибке.
Служил им пищей.
Теперь скользило судно без препятствий.
Несомое ладонью усмиренных вод.
Однажды ночью, наконец,
Луна им осветила
Земли полоску.
Казалось, что она к ним приближалась.
Но это лодка медленно плыла
Навстречу острову,
Где обитала волшебница Цирцея.
Красавица заметила несчастных оборванцев,
Что приближались к ней,
Измученных, усталостью убитых.
Слегка дотронулась до них
Волшебной палочкой из тростника —
И на глазах они все превратились
В свиней.
Улисса не было средь них.
Он не сошел на берег.
Остался у руля.
Как только о беде товарищей узнал.
Решил освободить тотчас.
 

Женщина появилась в этих краях «летающего пуха» в самом начале лета. Худощавая и молодая, разговаривая, она постоянно жестикулировала, что меняло очертания ее тела.

Маленькая церковь в горах, где пол был покрыт травой «Луиза», пробудила ее любопытство.

Однажды утром женщина остановилась возле меня. В то время как я издалека наблюдал за ее молитвой. Без сомнения, она была хороша собой. Однако во всей ее фигуре не было и намека на откровенный вызов. Скорее, хрупкость придавала ей монашеский вид. Возможно, ее неторопливые движения – словно они с опозданием повиновались ей – и вызвали мое любопытство.

Она сразу же заговорила со мной о преимуществах рабства. Подчиниться глубокому убеждению, желание быть ведомым: «Нами всегда управляют указующие стрелы».

Она говорила о своей любви к запаху травы, доносившемуся из маленькой церкви. Он омывал ее волнами духовного спокойствия.

 
В пути свою Богиню повстречал —
Она Улиссу повелела испить напиток,
Настоянный на черном корне:
Он защитит Улисса
От промыслов Цирцеи.
Невдалеке сбирала Фея
Цветы с полей.
Вокруг нее паслись и свиньи:
Улисса видят и бегут навстречу.
Волшебница смотрела нежно.
Улисса завлекая взглядом.
Но он не оставлял животных.
Приблизиться к ней не желал.
Тогда она цветы бросает: «Лови. Улисс!»
Но падают они на землю.
Волшебница отворотилась и прочь направилась.
Помедлив, вдруг вновь возвратилась.
Свиней коснулась тростником —
И сделались людьми.
Улисс благодарит Цирцею.
Пытается к прекрасной подойти.
Она, внезапно отвернувшись.
Прочь уходит.
Он следует за ней.
И вместе в дом сказочный
Волшебницы вступают.
В свои покои ведет его Цирцея.
Где ложе сплошь подушками укрыто.
В их мягкость окунулась фея.
Улисс застыл, на ложе глядя.
Возник внезапно между ними
Павлин. Хвост веером раскрыл.
До Улисса доносится вопрос Цирцеи.
Смягченный перьями цветными:
«Как звать тебя?»
Улисс задумался и не ответил.
Рука Цирцеи на спине павлина
Покоилась, Улисс дотронулся своею
И молча гладил.
 

Несколько дней назад я случайно оказался возле дома, где жила Женщина. В тот же миг она открыла дверь и пригласила войти, потому что начинался дождь. Показала мне стеклянную вазу, полную птичьих перьев, разного цвета и формы.

Дождь стучал по крыше, и мы стали слушать, как сбегала вода по дырявым водосточным трубам. Эти звуки сливались и с шумом воды, которую сбрасывали с себя пригоршнями листья.

Мы раздеваемся донага и ложимся в постель, не сдерживая робкой смелости наших жестов. Казалось, тела объяты музыкой дождя. Временами молнии разрывают воздух. Оба зеркала на комоде загораются их отблесками.

«Нужно верить во все, – прошептала мне. – Особенно в то, что кажется невозможным».

Теперь многие думают, что народные поверья ошибочны, и забывают их. Но великие истины не терпят ясности.

Тотчас ее внимание возвращается к дождю. В какой-то момент мне показалось, что ее рука нервно погладила меня, словно хотела сорвать случайно найденный цветок.

Казалось все созвучным грозе.

Когда небесный грохот стих, в комнате еще слышалось учащенное дыхание.

 
Бывает и такое в жизни: когда смешалось все,
Ты ослеплен
И опьянен моментом.
Дни быстро пролетают.
Сменяя время года.
Весной едва уловишь аромат цветка.
Как вновь наступит вечер.
И под ногами зашуршат сухие листья.
Два года провели вдвоем Улисс и Фея.
Им кажется, что вместе лишь неделю,
Поскольку обо всем забыли.
Однако нечто в глубине души
Тревожило Улисса —
Он счастлив не был до конца.
Однажды с мыслями собраться постарался,
Поднялся на горы вершину, где бил воды источник.
Омыл лицо три раза и после
На песке, водою увлажненном,
Стал чье-то имя тростником чертить.
Заметил, что рука непроизвольно
Слагала буквы в слово «Пенелопа».
Спросил себя: «Кто это мог бы быть?»
И в тот же миг волшебница явилась,
Последовал за ней до самой спальни.
Однажды рано поутру в их комнату большая
Бабочка влетела,
Над ложем долго вилась,
И задрожала Фея.
«Чего ты испуталась?» – спросил Улисс.
Наполнились глаза слезами.
Промолвила Цирцея:
«Она с Олимпа с вестью прилетела».
«Но я ее не слышал!» – Улисс воскликнул.
«Ты – человек, и только. Я – нечто большее».
«Что бабочка сказала?»
«Хотят, чтоб отпустила я тебя. Должна исполнить».
Тогда Улисс убить пытался.
Погнался вслед за бабочкой
С огромным веером на длинной палке.
Подушками попасть в нее хотел.
В какой-то миг она к нему спустилась.
Но силы недостало поднять плечо,
Поймать ее, убить.
Отбросил прочь ту палку, рядом сел,
На бабочку любуясь.
И время шло, ее дрожали крылья.
Как будто говорила с ним о чем-то.
И вдруг взлетела.
Улисс следил, как поднималась ввысь.
Покуда поднималась, память возвращала
Ему всю правду жизни.
 
 
Я радовался часто и бывал доволен.
Но счастье в жизни испытал впервые,
Когда в Германии меня освободили
Живым из плена:
Я снова смог на бабочку смотреть
Без всякого желанья съесть ее.
 
 
Он снова вернулся мыслями
И к Родине своей, и к Пенелопе.
Ушел к товарищам в барак,
Дождался, покуда Фея о лодке позаботилась,
На ней должны домой вернуться.
Однако обещания добилась:
Им велено вначале проведать
Усопших в Стране Теней.
Утром рано к отплытию Цирцея показалась,
Не удержала слез.
Улисс спешил подняться на палубу,
Назад не обернувшись.
 

Возможно, она хотела уехать, даже не простившись со мной. Я встретил ее случайно, уже с дорожными сумками в руках. И сразу понял, что она покидает эти места. «Как же так?» – только и вырвалось у меня.

Тогда она подошла и стала объяснять, отчего она приняла внезапное решение. Не только разрушение часовни, но и ее собственные несбывшиеся надежды на перемены. Уходя, добавила: «Как было чудесно, когда мы слушали вместе шум дождя».

Но в ту грозовую ночь я был в доме один и живо воображал себе эту несостоявшуюся встречу.

У меня ушло невероятно много времени на то, чтобы уложить чемодан. Те немногие вещи, что я привез с собой, складывал со скоростью черепахи. Стал смотреть в ящиках старой мебели, не забыл ли чего-то случайно.

Нахожу ключ. Не мой. Иду проверить, не от той ли он комнаты, что хозяин запер (не хотел, чтобы ею пользовались). Чувствую, что ключ поворачивается в замке. Открываю. Но не вхожу.

Много раз я представлял себе, что могло быть закрыто там, в этой комнате. Какие-то неясные догадки, предположения. И только. Я сидел и никак не мог решиться покинуть комнату, прощаясь с самим собой в том месте, где прожил долгие дни.

Наконец, выхожу, но тут же возвращаюсь, как-будто что-то позвало меня назад. Без сомнения, это был запах легкий, но узнаваемый. Подумал, что память вновь возвращает мне запах разрушенной церкви, аромат лимона. Теперь он заполнил собой уже весь дом. Исходил из затворенной двери. Теперь я должен был открыть ее. Не сразу решаюсь на это. И вижу нечто, похожее на чудо: весь пол комнаты зарос, был покрыт травой «Луиза». Листья травы разрушенной часовни выросли на полу этой комнаты.

Я сел и задумался. Пока не осознал, что все мои ответы становятся вопросами.

Песнь теней / Canto delle Ombre

 
Без всякого желанья плыть,
Хоть очевидность встречи неизбежна —
Обещанное должно исполнять —
Гребли слегка, не утруждая рук,
Как будто силу потеряли вовсе.
Ведь мертвых повстречать в Стране Теней —
Не так легко, как цвет сбирать с полей.
Их редким окриком подбадривал Улисс.
В какой-то миг возникла там вдали
Цепочка желтых гор.
Застыли тотчас и, руки свесив, ждали.
Скользила лодка по воде вперед,
К холмам песчаным приближалась.
Никто не греб, и паруса не гладил ветер.
Вода сама несла их к берегам,
Где стала лодка.
Там тишина царила,
Умерли все звуки.
И не царапали шумы застывший воздух.
Казалось, вовсе нет его, Однако все дышали.
Тишину можно вдыхать, как запах.
 

Редко случается увидеть подлинный свет, первозданный свет рождения Мира. Теперь уже он так состарился, что не способен освещать, и рождается в пыли, оседая на грязной коросте земли и стеблях травы. Однако это свечение возвращает дух стенам заброшенных домов, позволяет разглядеть трещины старого дерева и наделяет загадочными очертаниями, превращая в тайну мертвого жука, закрывшегося путаницей своих лапок.

Поведал мне о первых вспышках света, осеявших Мир, монах из Кастельдельчи. Этот свет удалился от крупных центров, которым необходимо яркое освещение.

Его лучи еще можно встретить в покинутых людьми местах. Там они продолжают жить, утратив свою яркость. Они оживают сразу после заката, когда руины становятся светлыми, невесомыми страницами, уже запачканными пеплом ночи.

Бледные пятна отрываются от стен и улетают, чтобы стать темнотой. Мне привелось увидеть их однажды утром, до рассвета.

Я искал утешения в замершем мире, где до костей пронизывала влажность. Она поднималась из глубоких расщелин. Спрашивал себя, для чего пестовать нежность к России вдали от нее. И чувствовать себя изгнанником в Италии. Особенно теперь, когда жена вновь обрела любовь к своей земле, где мы вместе прожили незабываемые дни, где под снегом жила музыка.

Квартира в Москве была маленькой клеткой для нашей сказки.

 
Страх сковывал.
И встали дыбом волосы на головах,
И голоса дрожали,
И затаились – все ждали появления теней.
Сойти на берег не тянуло.
Улисс, однако, сандали развязал,
Босым отправился, и ноги утопали
По голень в песке тончайшем.
Он между пальцами струился, как вода.
На берегу пустынном
Ни ракушки единой не увидеть,
Ни дерева, прибитого водой.
Без пены море.
Волнами на берег набегало.
Улисс назад возворотился.
В друзьях надежда засветилась:
«Пора в обратный путь сниматься.
Наверняка не до того усопшим
Хоть тенью снизойти до нас».
К отплытию готово все.
На насыпи песчаной вдруг
Сгустился воздух темными тенями.
 

В какой-то момент поезд, который возвращал домой часть итальянских пленников, останавливается на краю необъятной ямы, оставленной воздушной атакой. Выхожу со всеми, чтобы размять ноги. Старый немецкий генерал скорчился невдалеке от нас среди развалин. Его потерпевшую душу прикрывала грязная униформа.

И в тот самый момент, как отрываю от развалин глаза, передо мной вырастает гигантский Собор Ульма. Он поднимается от самого края воронки, чтобы дотронуться до неба.

Показавшееся солнце вмиг рождает длинную тень, которая падает к нашим ногам, и генерал наклоняется, чтобы погладить это темное пятно Собора, прося защиты. Но тотчас тень бежит от него, чтобы новее исчезнуть, выпитая солнцем.

 
Неслышным шагом тени продвигались.
Цепочкой длинною, смотря вперед.
От них повеяло
Водой заплесневелой.
Рукою поднятой указывали вместе на то,
Что память возвращала.
Другим – то было недоступно.
Улисс смотрел на эти тени.
Всех узнавал: вот шел Ахилл —
Прямой, как палка,
Высокомерья полный,
Ему руки не протянул.
Взгляд перевел Улисс —
Шла, голову склонив, старуха.
Последовал за ней.
Казалось, что вот-вот узнает.
И, наконец, спросил:
«Не вы ли мать моя?»
Остановилась тень.
И так ответила:
«Положено из жизни старым уходить.
Печально, если юноша без времени умрет.
Того ужаснее, как на войне погибнет».
 

Однажды вечером мама сказала мне, маленькому: «Возьми камень и приложи его к уху. Потом слушай и ЖДИ, пока не почувствуешь, как что-то задрожит внутри, словно хочет вылететь комар. И голоса, говорящие о чем-то. Но ты слушай. А когда пойдет дождь, обратись сам целиком в слух, пока не почувствуешь, что вода внутри твоей головы. Шум дождя останется в ушах и тогда, когда выйдет солнце.

Однако, мальчик, хватит задавать мне вопросы. Малышом ты хотел знать, что такое солнце и снег и понимают ли тебя коты. Я на все тебе уже ответила и вручила тебе целый Мир. Любая вещь должна стать уже понятной и спереди, и сзади».

 
Улисса руки потянулись —
Дотронуться, погладить, приласкать.
Под пальцами лишь ощутил дрожанье
Влажной пыли.
Так молча шли они.
На все его вопросы
Ответила она вначале:
«Когда ты тенью сделался,
Ответы приходят прежде
Заданных вопросов».
 

По телефону мне кто-то сообщает, что моя старая мать Пенелопа в Риме искала меня на площади San-Pietro. Был один из тех жарких дней, когда солнечная пыль обжигала лицо. Подъезжаю на такси к площади, которая кажется пустынной. Подумал, все туристы, наверняка, едят, однако замечаю множество японцев. Они заполнили собою длинную тень от обелиска. Прохожу между колонн Бернини и поднимаюсь по лестницам до верхней площадки перед самым входом в Базилику. Наконец маленькая тень отделяется от стен и приближается ко мне.

Тогда от волнения начинаю несправедливо упрекать ее: «Отчего не сказали мне, что вы приедете в Рим? Почему же?»

Она подошла совсем близко и, показывая на большой дворец Ватикана, поднимающийся над колоннами площади, спрашивает меня: «Из какого окна говорит Папа в воскресенье?» Палец продолжает указывать на окна.

– Не знаю, – отвечаю, стараясь увести ее к такси.

– Почему тогда эти окна без занавесок?

Наконец, усаживаю в машину, и мы отъезжаем. Замечаю, что ее карманы чем-то набиты.

– Что у вас там?

– Ничего особенного, два бифштекса и трубочка с семенами белладонны.

– На что вам это?

– Не хотелось беспокоить тебя с едой. С другой стороны, семена белладонны ты можешь подарить тому, кто тебе помогает, – услуги многого стоят.

Когда мне удалось привезти ее домой, чтобы она отдохнула, сказала: «Думала, что ты умный. Я же приехала в Рим, чтобы увидеть твой дом. Когда буду говорить теперь с тобой по телефону, то увижу тебя в твоем доме, а не на улице».

Глажу ее руки и говорю: «Я рад, что вы приехали».

– А ты когда вернешься?

– Зимой. Не этой, так следующей.

– Зима – это только запах, – говорит мне, засыпая.

 
Я выучиться смог.
Лишь матери моей благодаря.
Она крест ставила в том месте.
Где имя пишут прописью обычно.
И если я узнал все города,
Царящие над миром,
Я матери обязан этим.
Она сама не знала путешествий,
И вот вчера повел ее в кафе.
Хотелось ей пройтись немного —
Два шага сделать перед сном —
Она теперь почти не видит.
«Присядьте здесь. Желаете чего?
Могу вам предложить пирожное бинье,
Хотя оно здесь дорогое…»
 
 
Теперь другая цепь теней
На самом дальнем из холмов
Внезапно показалась,
Там выявились ясно
Два белых скакуна, впряженных
в колесницу, —
Она к ним приближалась.
Ей правил юноша высокий.
Гордилась грудь его
Цветеньем мускулов.
И сразу понял Улисс
И закричал:
«Смотрите, Гектор!»
 

Не помню точно год, думается, лето 76-го, когда добрался с Антониони до Самарканда, которому арабский Восток подарил свои краски. Однажды в предвечернее время мы пригласили трех путников-мусульман, одетых в белые халаты с маленькими синими пятнами у воротника, сесть с нами в кузов грузовичка, на котором мы ездили по Узбекистану.

Путешествие проходило в молчании. Иногда обменивались легкими взглядами. До тех пор, пока старший из них не подал знака, что они приехали, куда хотели. Мы сошли вместе с ними. Антониони, как и Тарковский, в ту пору очень много снимал «Полароидом» и попросил трех путников разрешения сфотографировать их. Вручил фотографию самому старшему, который, лишь мельком взглянув на нее, передал своим спутникам. Потом возвратил фотографию режиссеру со словами: «Зачем останавливать время?» Они тотчас же удалились, оставив нас в раздумье. Эти слова упали, как могильный камень, на всю нашу работу.

На смерть Микеланджело

 
Микеланджело,
И снова, как тогда, мы вместе на пароме.
Влекомые Амударьи теченьем.
И снова иногда мы семечки грызем
На палубе средь брошенных канатов,
Бидонов и тряпья цыган.
Напротив нас с коляской мотоцикл
Непредсказуемого розового цвета.
Баграми длинными нас держат в стороне
От отмелей песчаных моряки:
Неведомо куда нас лодка уносила.
Не отрывали глаз от полосы бегущей
Реки. Она вдали скрывалась,
Теряясь в парусах тумана.
Он ясным был, знакомым до обмана.
И думалось, что плыли мы в Феррару,
Туманную твою Феррару.
 

 
Тогда от первой тени отделился Ахилл.
Пошел к коляске, что остановилась.
И Гектору, сошедшему навстречу,
Сказал: «Прости меня за все, что причинил тебе».
Волнуясь, Гектор отвечал:
«Нас вечно помнить будут
За то, что между нами сталось».
Взошел на колесницу
Ахилл, хромая – наследье старой раны,
К другим вернулся.
 

Мы вновь закрылись и работали в небольшой студии Феллини на виа Систина. Прямо перед нами – окна квартиры Гоголя, где он написал большую часть своих «Мертвых душ». Мы приводили в порядок первый вариант сценария фильма, который был очень дорог Феллини. Однако Федерико был уверен, что именно этот фильм приносил ему несчастье. Каждый раз, возврашаясь к этой истории, он тяжко болел.

Был жаркий день. Федерико в белой шелковой рубашке прилег на диван, стоящий у окна, ставни которого были прикрыты. Рядом с диваном – стеклянный журнальный столик, на котором стояла ваза с букетом почти увядших роз. Время от времени отрывался лепесток и падал на стекло.

Я сидел за пишущей машинкой недалеко от него. В какой-то момент зазвонил телефон, и я ответил. Звонили мне. Великий дантист Хруска, лечивший зубы Римскому Папе, хотел успокоить меня: белая точечка на десне удалена вовремя. Это было необходимо, потому что могло принести мне в будущем большие неприятности. Рассказываю об этом Федерико. Некоторое время он молчал, потом поднял руку, чтобы освежить ее в доносящемся из окна ветерке, и опустил на стекло стоящего рядом столика. Стал собирать с него опавшие лепестки. Потом поднялся, подошел ко мне. Медленно и нежно перебирал страницы, написанные нами, осыпая их собранными лепестками роз. Потом решительно собрал все и закрыл в ящике комода. Сказал: «Мне совсем не хочется возвращаться к Казанове, но мы должны сделать это. Мне не нравится, что сказал тебе Хруска. Все то же проклятье, теперь оно ложится и на близких мне людей».

Мы вышли на улицу Систина и молча направились к началу лестницы Площади Испания. Также молча он помахал мне рукой и стал спускаться по лестнице к Фонтану-лодке, а я двинулся к садам виллы Боргезе.

Среди развалин покинутого монастыря в Монтефельтро была найдена окаменевшая от времени книга. В ней один голландский ученый с помощью мощных линз сумел разглядеть лишь одну фразу. написанную отшельником: «Никто так не одинок, как Господь».

Это случилось утомленным днем середины августа, когда мы наконец приехали в огромный дикий сад, который вот уже шестьдесят лет, как держат вокруг дома два английских художника: скульптор и его жена. Солнце умирало на листьях инжира и на случайных цветах, которые выросли среди камней. Она зажигала ночью свечу, чтобы позвать мужа, ушедшего далеко в сад.

Сегодня сыграла на дудочке, и ее жалобы донеслись до него сквозь тени олив. И тогда показался сам скульптор: высоченный, как гора, объятая сном, человек с седой бородой.

Внутри дома плетеные корзины, подвешенные на гвоздях, заменяли мебель, как будто на стены надели сережки. В них аккуратно сложена одежда. Они угостили нас каплей вина, тем временем как мы смотрели на тазики с водой, расставленные на земле, чтобы напоить мошек, комаров и жуков и всех других жужжащих насекомых: им ведь тоже летом хочется пить.

Когда мы поднялись, чтобы уйти, скульптор, прощаясь и пожимая мне руку, сказал: «Иногда настоящая встреча случается во время прощания».

И он был прав.

Влажный гул поднимается со дна колодца, чтобы открыть тайну глубины.

Песнь сирен / Canto delle Sirene

И плыли месяцы, и плавание длилось. Горами часто море поднималось. В безветренные дни лишь волею удерживали лодку, обменивались жестами без слов.

 
Внезапно лодку занесло
В лагуну, наподобие болота,
По маслу гладкому воды.
Понурые свисали головами за борт,
С них капала усталость, как вода
С белья, что сушится на солнце.
Глубокой ночью Земли коснулись незаметно —
Все спали.
Когда наутро розовый рассвет их разбудил —
Потерянных и сгрудившихся в кучку —
Заметили, что любопытство глаз
Их окружало
Людей, известных тем,
Что лотос ели.
От лотоса они теряли память,
Способность он имел такую:
Не ведал ты,
Кем был
И кто ты есть.
Особенность цветка знал лишь Улисс —
Он не спешил его плодов отведать.
Друзья его наелись до упаду.
Стал неразборчив их язык:
Болтали с курами
И целовали камни,
Выкрикивали цифры наугад,
Не знали более, куда идти.
В те дни дождь простынями воды
Деревья покрывал.
Прозрачными накидками на них
Казались листья.
Дурманом лотоса опьянены,
Стволы деревьев греки обнимали.
Вода дождя скользила по телам,
Застывшим, словно камень.
 

Уже много лет как большие павильоны сумасшедшего дома в Риме почти совсем опустели после реформы психиатра Базалья. Мир, за которым с интересом наблюдал Феллини, думая о будущем фильме. Первый раз, когда мы вошли в огромные пустые помещения с забытыми поржавевшими приборами, Феллини увидел свое лицо отраженным в зеркале, которое висело на стене длинного коридора, – месте зимних прогулок заключенных здесь больных. Забытый бюст благодетеля, пожертвовавшего деньги на строительство этих павильонов в начале прошлого века, был задвинут к правой стене. С левой стороны – одинаковые окна, закрытые выцветшими занавесками, напоминавшими, скорее, желтую паутину, впускали туманный пыльный свет. В этой дымке мы и увидели огромную женщину в халате рядом с высоким стариком, одетым во все темное и с широкополой шляпой на голове. Они отмеривали шаги с видимой целью и настойчивостью. Прошли мимо нас, даже на взглянув в конец коридора, заставленного старым шкафом с оторванными дверцами. И тут оба развернулись и направились назад. И это продолжалось целый час. Женщина не позволяла ни приблизиться к старцу, ни обменяться взглядом с ним. Старый человек шел гордо и глядел вдаль, не замечая ни нас, ни стен. Он сам задавал ритм их шагу без передышки. После от санитара мы узнали, что это был еврей-эмигрант, сошедший с ума в аэропорту в день, когда узнал, что семья решила ехать в Америку.

Он покинул Россию, чтобы попасть в Иерусалим и никуда более. В тот день мы с Федерико молча пустились за ними вслед. Феллини прошептал мне: «Как было бы великолепно, если бы и наш герой отправился в это сумасшедшее путешествие». Заметили, что старик чертил палочкой на стене, когда добирался до конца. Стена походила на страничку из школьной тетради. Нам стало ясно, что он пытался преодолеть пешком все те километры, которые отделяли Рим от Иерусалима.

Задолго до него больные или старые люди совершали паломничество, не покидая дома, по лабиринтам церкви. Спустя два месяца Феллини рассказал мне, что вернулся в сумасшедший дом в день, когда оба путника достигли Иерусалима. Он стоял за спиной старика, когда тот совершал свои последние шаги. Стена была теперь сплошь покрыта знаками; он упал на колени и его лицо просветлело от счастья. Он был, наконец, перед Стеной Плача.

 
Не выдержал Улисс однажды утром.
Устав от обезумевших солдат,
Он каждого связал,
По одному тащил их к морю.
Канаты открепил —
Они у берега держали лодку.
Вмиг оказались в открытом море.
В руках застыли весла у солдат:
Не помнили, как с ними управляться.
Кричали:
«Кто ты таков, куда идем?»
Беспамятные дни, неразбериха,
А судну надо б плыть вперед…
Покамест в ком-то не проснется память,
События и имя возвернет.
Блуждающие взгляды постепенно
Вновь обретали смысл.
Прощения добиться от Улисса
Им было нелегко.
В их сторону он вовсе не смотрел
Или плевал в лицо.
 

Пошла уж пятая весна. Ночами звезды в море отражались. И думалось, что расцвели ромашки.

 
Улисс сам у руля.
Спокойно море.
Гладь до горизонта.
Он вспомнил,
Как ребенком мама
Впервые к морю повела
Увидеть и ногой вступить.
Вода холодной показалась,
Заплакал он.
А мама пела.
И слезы высыхали сами.
Ту песню слышал и теперь Улисс.
Казалось, в памяти мотив остался.
Однако легкие порывы ветра
Издалека несли им голоса.
И сразу понял он,
Что пели им сирены.
Всем приказал наглухо хоть тряпками,
Хоть воском
Уши заложить.
Так, чтобы песен тех не слышать.
 

Мой отец вовсе не желал, чтобы я слушал грохочущую музыку негров. Мешанину звуков, которые нельзя было сравнить с мелодиями Верди или Пуччини. Он пел оперы по воскресеньям в траттории, возле которой играли в боччи[2]2
  Игра с попаданием железных шаров в цель.


[Закрыть].

В ту пору мне было лет пятнадцать, и я обожал Армстронга и Дюка Эллингтона. Они соответствовали моим рваным и беспорядочным мыслям, которые тотчас же прояснялись от этих синкопированных звуков. Поначалу беспорядочные шумы, полные то мощного звучания, то затихающие. Это совсем не походило на привычные мотивы. Нехоженые тропы, открывающие новую загадочную гармонию в моих смятенных ощущениях.

Когда уже двадцатилетним, оставив впервые застенки лагеря в Германии, я шел по лесу в высокой траве, внезапно возник передо мной танк. Он двигался на меня. Я поднял вверх дрожащие руки, но тотчас наверху откинулась крышка люка. Показался негр и вместе с ним из железного нутра лился голос Армстронга. Он пел: «I can give you anything about baby». Я заплакал, думая о моем отце.

 
Себя, однако, повелел Улисс
К высокой мачте крепко привязать.
Он любопытству дверь не затворял
Ни разу в жизни.
Нежнее становились
голоса сирен.
Лились, как мед.
Он вслушивался в них:
От радости дрожало сердце.
Взывал к друзьям освободить его —
Закрытые не слышат уши:
Гребут, не поднимая головы.
Сходил с ума.
Веревки телом рвал,
Раскачивая мачту.
Вперед согнулся, старался зубами
Узлы разъять.
Тем временем проходят перед ним
Сирены,
Собою позволяя любоваться.
Их голоса скользят
По коже.
Истертой в кровь, и вместе с нею
Вниз стекают.
Друзьям проклятья посылают,
Покуда лик не надает на грудь
Без признаков единых жизни.
 

Я вспомнил, как в Грузии мы с женой искали «музыкальное ущелье» – впадину, поросшую травой, куда доходили шумы и звуки из самых отдаленных мест. Мы оказались там вечером к концу лета. Было жарко, и свет омывал очертания окружавших нас гор. Донесся шум дождя, который шел где-то возле Зугдиди за сотню километров отсюда. Какими тропами бежали звуки, чтобы добраться до маленького ущелья? Столетний грузин, который жил на самом краю оврага, поведал, что сюда доносится не только гул шторма с Черного моря, но и волны тишины, что царит перед заснеженными лесами.

Немногие исследователи этого странного явления обнаружили извилистую трещину. Она тянулась от ущелья, соединяясь с другими, через весь горный хребет, до чайных плантаций у самого моря.

Словом, это инструмент, лучше назвать его каменной музыкальной шкатулкой, поросшей влажной вечнозеленой травой.

 
Друзья как только замечают:
Улисс в крови и чувства потерял,
Отвязывают вмиг
И расстилают ткань чистую.
Его поверх кладут.
Чтоб разбудить, его зовут,
Морской водой все тело обмывают,
Чтоб раны залечить.
С трудом Улисс раздвинул веки,
Не больше щели на ракушке.
Растерянно всю лодку оглядел
И понял, что приблизилась она
К Сицилии, ее брегам желанным.
Там множество паслось коров
С быками белыми
Среди травы высокой
За берегом песчаным сразу.
К Улиссу разум возвратился.
Спешит друзьям поведать тайну.
Бог Солнца тех зверей властитель,
Они ему принадлежат.
Кто тронет их,
Беда случится
Непредсказуемее страшных бед.
Солдаты на берег сошли,
И отдыхать устроились в тени
У зарослей прибрежных,
Увешанных плодами дикими.
Улисс луг с мягкою травою отыскал,
Она его покой оберегала,
Покуда не проспал чуть больше часа.
К несчастью, не сомкнули глаз солдаты:
Смущало их обилие еды —
Скот так заманчиво доступно пасся.
Накинули веревку на корову —
К ногам их пала —
И разделали ее.
Проснувшийся Улисс не мог понять причину,
Так рано темноты упавшей.
«Ужели ночь?» – спросил он у друзей,
Что прочь бежали врассыпную.
«Погасло солце!» – закричал один
С глазами, округленными от страха.
 

Я ехал в такси по улицам Рима. За несколько минут до полдня погасло солнце. Водитель спокойно зажег фонарь, поскольку знал, что наступило затмение, объявленное перед тем в газетах. Я же непонятно от чего нервничал. Попросил остановить машину, вышел, вбирая в себя дрожание воздуха, который очень медленно набирал свет дня, как будто миллионы светлячков летали вокруг меня.

 
«Я слышу запах мяса на углях!» —
Кричит ему вослед Улисс.
И сам пустился в бегство —
Отчаливает лодка.
За собою пыль страха оставляя.
Как вдруг горящий глаз Светила
Вновь отпечатался на небе.
Ночь убежала в глубь морскую.
Лучи палящие настигли лодку
И обжигают паруса.
Горит и мачта,
Обугливаясь.
Людей не пощадило Солнце.
Улисс один ныряет в море
Быстрее пыли, уносимой ветром.
За ветку дерева
Руками ухватился,
Несомого волнами моря.
Так плыл он день.
Не зная цели.
Покуда ветви не уткнулись
В песок полоски узкой берега
царства финикийцев.
Где правил Алхиней.
Богиня за собою повела,
Где во дворце на троне сидел король.
Четыре золотых собаки
Покоились у ног сто.
Пред ним толпились важные персоны,
Обмахиваясь веерами
Гигантских листьев.
Все слушали слепца,
Что пел им, рассказывая
О войне Троянской.
Тогда Улисс вслух произносит,
Что он причастен к той войне.
Сам Алхиней
Ему повелевает поведать
О войне, что знает.
 

В первые римские годы было трудно, и я старался предоставить в распоряжение свою фантазию итальянскому кино. Часто мне помогал режиссер Джузеппе де Сантис, который после «Горького риса» стал одним из самых интересных художников мира. Иногда он собирал друзей в своей роскошной вилле, а я в благодарность за его доброту веселил их рассказами о моем плене в Германии. В истории, вызвавшей у всех аплодисменты, я вспоминал о рождественской ночи 44-го. Транспорт, который должен был привезти в лагерные бараки похлебку на ужин в тот праздничный день, перевернулся, и в наших глазах застыл голод. Кому-то пришло в голову, что утолить его можно словами, рассказывая о том, как на Рождество всегда готовили тальятелле[3]3
  Разновидность итальянской домашней лапши.


[Закрыть].

Все смотрели на меня, надеясь, что я смогу помочь им. Сначала я растерялся, потом приступил к изготовлению тальятелле словами и жестами. Я вспомнил, как делала это моя мама.

Так потихоньку я повторил все, что часто видел мальчишкой. Я насыпал муку по кругу, в оставленную середину разбил десять яиц, добавил соли и щепотку соды. Подливая постепенно воду, замешивал тесто, которое потом и раскатал скалкой очень тонко. Получился большой лист. Свернул его, чтобы нарезать тальятелле. Бросил их в уже вскипевшую воду. Когда они были готовы, я наполнял тарелки и раздавал в дрожащие руки товарищей, посыпая дождем пармеджано. Они брали у меня эти воздушные блюда, которые издавали настоящий аромат пасты. Как только я, усталый, прислонился к стене барака, наблюдая этих ребят, которые с такой жадностью повторяли по памяти жесты еды, как вдруг вижу поднятую руку с вопросом: «Можно добавки?»