355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Том Шарп » Сага о Щупсах » Текст книги (страница 1)
Сага о Щупсах
  • Текст добавлен: 28 сентября 2016, 22:18

Текст книги "Сага о Щупсах"


Автор книги: Том Шарп



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Том Шарп

Сага о Щупсах

Врачам из Каталонии – Монце Фигерола,

Франсеску Хавьеру Планельясу,

Пере Сола, Монсеррат Вердагер, —

спасшим мою жизнь в 2006 году.

Глава 1

Поразительный факт: в Старой Англии по-прежнему есть семьи, живущие в тех же домах, что их предки построили века тому назад на землях, принадлежавших им еще до Норманнского завоевания. Щупсы из Щупс-холла – как раз такая семья.

Ни богатые, ни титулованные, Щупсы никогда не разжигали зависти в своих более могущественных и влиятельных соседях, носы не задирали, возделывали земли, носившие те же названия, что и в XII веке, и занимались своими делами, нимало не интересуясь политикой, религией или чем бы то ни было еще, способным втянуть их в неприятности. Никакого принципа в этом обычно не было. Напротив, сплошная инерция и твердое намерение не обременять себя целеустремленным и ретивым потомством.

Щупсы из Щупс-холла обретаются в графстве Нортумберленд. Говорят, они могут отследить свою фамильную линию вплоть до некоего датского викинга, Авгарда Бледного, которого так укачало на пути через Северное море, что он откололся от своей мародерской банды, покуда та грабила женский монастырь в Элнмуте. Вместо того чтобы насиловать, как полагается, монашек, он сдался на милость служанки, на которую наткнулся в пекарне; служанка эта пыталась определиться, хочет она быть изнасилованной или нет. Не блиставшая красотой и дважды отвергнутая мародерами Урсула Щупс пришла в восторг от того, что удалой Авгард выбрал ее, и увела его с отвратительной оргии в разграбленном монастыре в уединенную долину Моуздейл, в крытую дерном хижину, где родилась. Возвращение дочери, на окончательность исхода коей так надеялся папаша, – да еще и в компании громадного Авгарда Бледного – настолько ужаснуло означенного папашу, простого свинопаса, что он решил не разбираться в подлинных намерениях викинга, задал стрекача, и в последний раз о нем слышали близ Йорка: он торговал жареными каштанами. Уберегши Авгарда от кошмаров обратного пути в Данию, Урсула настояла, чтобы Авгард спас ее честь неизнасилованной монашки и исполнил свой долг. Так, говорят, и возник Дом Щупсов.

Авгард сменил прозванье на Щупс и так встревожил своими размерами и жуткой меланхоличностью немногих обитателей Моуздейла, что Урсула, ныне миссис Щупс, со временем смогла завладеть тысячами акров необитаемых пустошей и основать династию Щупсов.

Шли века; семейная легенда и темная тайна фамильных корней и в следующих поколениях Щупсов поддерживали склонность держаться скромнее. Да им и стараться не приходилось. Меланхолия и отвращение к странствиям, когда-то поразившие Авгарда, остались у Щупсов в крови.

Но женщины Щупс для истории семьи оказались куда значимее. Дважды отвергнутая викингами, которые обычно неразборчивы в выборе жертв, оказавшаяся недостойной насилия, мать-основательница фамилии со всей очевидностью пережила психологическую травму. Заполучив Авгарда, она вознамерилась никогда его от себя не отпускать. Также намеревалась она удержать тысячи акров земли, которые обеспечил ей угрюмый вид супруга и его репутация. Поскольку викинг был фактически дезертиром и боялся моря, задача ее оказалась несложной. Авгард всегда сидел дома и отказывался ходить даже на рынок в Бритбери или на ежегодный праздник холощения хряков и борьбы в грязи на Уэлуоркской пустоши. Он предоставил своей жене и пяти дочерям ожесточенно торговаться на рынке и предаваться сомнительным увеселениям на ярмарке. Поскольку дочери пошли в отца и ростом, и силой, унаследовали от него рыжие волосы, а от матери взяли неказистость лиц и настырность, результаты боев в грязи всегда были предопределены. И в этом, и во всем остальном, за что брались женщины Щупс, женская линия брала верх. Разумеется, в любой другой семье земли наследовал старший сын, но Щупсовы акры получала старшая дочь.

И настолько устойчива оказалась эта традиция, что многие болтали: в тех редких случаях, когда первенец оказывался мальчиком, младенца удавливали при рождении. Может, правда, а может, и нет, но точно одно: за годы Щупсы народили необычайно много девочек, хотя, вполне возможно, так получилось не по причине инфантицида, а оттого, что либо по их собственному выбору, либо из-за общей мужеподобности женщины Щупс женили на себе мужчин довольно женоподобных.

Следуя традиции, установленной матерью-основательницей, женихов вынуждали менять фамилию на Щупс. Частенько и жениться этих женихов вынуждали. Никакой гендерно-состоятельный мужчина по доброй воле не сделал бы предложение мисс Щупс даже в беспамятстве, и, вероятно, из-за того, что мисс Щупс постоянно вызывали местных холостяков на бой в грязи на Уэлуоркской ярмарке, развлечение это утратило всякую привлекательность и в конце концов отмерло. Даже самые видные крепыши не торопились принимать вызов. Слишком многие молодые люди выходили из этой ордалии, нахлебавшись грязи до полусмерти – и неспособные отрицать, что во время поединка предложили сопернице руку и сердце. Кроме того, сплоченность девушек Щупс была слишком устрашающей, чтобы вообще что-либо отрицать пред их очами. Одному молодому жениху как-то хватило безрассудства заявить – когда удалось выхаркать грязь, – что он скорее сдохнет, нежели пойдет к алтарю и станет мистером Щупсом, и его швырнули обратно в грязь и держали там, покуда его решение не претворилось в действительность.

Хуже того, Щупсы мужского пола, которым удалось пережить испытание рождения живыми, судьбу себе не выбирали. Если они умели читать, их отправляли служить Церкви, а если не умели (большинству не давали возможности научиться), их высылали в море и мало кого потом видели. Ни один вменяемый мужчина не вернулся бы в Щупс-холл, дабы идти по следам отца – пасти овец, помогать на кухне и открывать рот, только когда к нему обращались жена или теща.

Деться было некуда. В ранней истории семьи нескольким мужьям удавалось добраться до каменной изгороди, окружавшей имение Щупсов, и даже – был случай – через нее перевалить. Но общая унылая сущность местных территорий вкупе с измождением от удовлетворения неутолимых постельных аппетитов жен лишали беглецов шансов уйти дальше. Их препроваживали обратно в Щупс-холл возмутительно дружелюбные бладхаунды, специально натасканные выслеживать беглых супругов, после чего мужей подвергали жестокому раздеванию и отправляли спать без ужина.

Даже и в менее дикие времена женщины Щупс властвовали над своими мужчинами и следили за тем, чтобы существования их имения никто не замечал. Разумеется, Щупс-холл построили сильно вдалеке от исторической дерновой хижины, в которую Урсула привела Авгарда Бледного. Поколения волевых женщин и их женственных мужей, что канючили у жен шелковые гобелены, лепные потолки и венецианские зеленые кресла, а также алкали приватности и удобства ватерклозетов, а не уличных нужников, не могли оставить дом и близко похожим на исходную хибару. И тем не менее изменения вносились медленно и поэтапно. Ничто не выбрасывалось и ничего претенциозного не добавлялось, во всяком случае – снаружи, чтобы не привлекать внимания к Щупс-холлу. Даже дерн с кровли хижины применили для прокладывания зазоров между досками в полу спален и потолков под ними, дабы заглушить шум брачных занятий.

К XIX веку Щупс-холл обрел вид большой и довольно удобной нортумберлендской усадьбы; его серые каменные стены с маленькими окошками никак не намекали на странные традиции, что продолжали существовать в умственном укладе самих Щупсов. Да, невозможно было найти в округе мужчину, готового приблизиться к любой мисс Щупс на расстояние досягаемости, и, хотя обычай боев в грязи со всеми жуткими последствиями остался в прошлых веках, память о тех чудовищных событиях все еще витала по округе. На самом деле память эта в некоторой степени поспособствовала процветанию Щупсов. Любой мисс Щупс довольно было появиться на рынке Бритбери, как все хотя бы сколько-нибудь женибельные мужчины мгновенно исчезали, а цены на скот падали, если леди пришла покупать, или подскакивали, если она продавала.

К 1830-м годам проблема нахождения мужа в Нортумберленде встала настолько остро, что лишь изобретение железнодорожного сообщения спасло семью от серьезных раздумий о том, не привлечь ли к деторождению мужчин из местного приюта для умалишенных – со всеми возможными вредоносными последствиями для грядущих поколений. И дело даже не в том, что женитьба на психе – такая уж экстраординарная задача. В прошлом несколько мужей оказались настолько бесплодны или неизлечимо импотентны, что приходилось идти на отчаянные меры – похищать случайных путников или платить непутевым торговцам с большими семьями. Не одному страннику, чей путь пролегал через Моуздейл, довелось попасть в кошмарную засаду, устроенную очередной миссис Щупс, облаченной в мужскую одежду, и под принуждением совершить противоестественный – по всей видимости – акт, после чего получить оглушительную дозу джина или опия и оказаться в канаве в милях от Щупс-холла.

Появление железных дорог все изменило. Стало возможным добираться до Манчестера или Ливерпуля и возвращаться с женихом, который, правда, не догадывался, что помолвлен, покуда его не приводили пред очи преподобного Щупса и не вынуждали произнести «да» в маленькой часовне на задах Щупс-холла. На тот факт, что некоторые подобные женихи уже состояли в браке и имели семью, радостно закрывали глаза, ибо таковое доказательство фертильности лишь добавляло женихам очков. Кроме того, у них был готовый и совершенно понятный повод сменить фамилию. В то же время осознание, что им грозит уголовное преследование и долгий тюремный срок за двоеженство, привязывало их к Щупс-холлу еще сильнее.

Но наибольшая незадача – первенцы-мальчики, когда была нужда в девочках, или того хуже – те миссис Щупс, которым не удавалось родить вообще ни одной особи женского полу. Закон о регистрации рождений и смертей 1835 года сделал старинный способ решать эту проблему удушением новорожденных мальчиков процедурой крайне рискованной. Семья все равно никогда и не признавала за собой подобных методов.

Проблема недостачи наследниц встала особенно остро перед миссис Россетти Щупс, которая, судя по всему, в принципе не способна была рожать девочек.

– Я не виновата, – рыдала она, произведя на свет седьмого мальчика. – Артура упрекайте.

Эта отговорка, впоследствии подтвержденная наукой, не удовлетворила ее сестер. Беатрис пришла в бешенство.

– Не надо было брать это животное, – фыркнула она. – Любой дуре видно, насколько он развратен и мужествен. Знаем ли мы в округе такого, у кого безупречная репутация производителя девочек?

– В Гингэм-Коулвилле есть Берт Дряншот. У миссис Дряншот народилось девять очаровательных девочек и… – начала было Софи.

– Берт-золотарь? Невероятно. Не видала мужчины уродливее, он же весь в прыщах… Уверена? – спросила Фэнни.

Софи Щупс была уверена.

– Не лягу я с Бертом Дряншотом! – истерически завопила Россетти. – Мой Артур, может, и не идеальный муж, но он хотя бы чистенький. Берт Дряншот – совершенный грязнуля.

Сестры сердито на нее воззрились. Ни одна Щупс никогда не отказывалась от выполнения долга. Даже во время чумы, когда другие усадьбы закрыли свои двери странникам, бесплодная вдовая Элайза Щупс смело притаскивала напуганных мужчин, искавших безопасности в удаленном Моуздейле, к себе в постель и оказывала им поддержку. Попытки ее, увы, не увенчались успехом – от чумы она и умерла. Но ее пример установил высокую планку для грядущих поколений Щупс.

– Ты ляжешь с Бертом Дряншотом, нравится тебе это или нет, – угрожающе сказала Беатрис.

– Артур будет вне себя. Он очень ревнивый.

– И бездарный муж. Он все равно ни о чем не узнает.

– Да узнает наверняка, – сказала Россетти. – Он очень неукоснительный любовник.

– Значит, мы позаботимся о том, чтобы эти дела перестали его интересовать, – сказала Беатрис.

Три месяца спустя Россетти более-менее пришла в себя после рождения сына, который был, как водится, отправлен в детский приют в Дарэме, а Артур Щупс получил сверхдозу снотворного, подсыпанного в суп, – он только и успел сказать, что суп удался лучше обычного, после чего уснул над вареной бараниной с морковью. Тем же вечером с ним весьма неудачно приключилась битая бутылка из-под бренди, и от этого приключения он так никогда и не оправился.

Тем временем Софи и Фэнни отправились в занавешенной коляске в Гингэм-Коулвилл за Бертом Дряншотом. Они застали его за обычным зловонным делом в два часа пополуночи, и, когда Фэнни, зайдя спереди, обратилась к нему с вопросом – якобы узнать, как проехать в Алэнуик, – Софи, вооруженная кистенем, лишила его сознания одним метким ударом по затылку. Оставалось лишь привезти его в Щупс-холл, где после того, как его отмыли, завязали глаза, произвольно умастили несколькими флаконами духов, накормили уймой устриц и толченым жемчугом, он исполнил свой долг в состоянии галлюцинаторного обморока, спровоцированного сотрясением мозга.

Даже Россетти сочла произошедшее, противу ожидания, не столь отвратительным и испытала даже некоторую скорбь, когда Берта накачали наркотиками и отвезли обратно в Гингэм-Коулвилл. Берт же Дряншот, оказавшись на крыльце родного дома нагишом и смердя парфюмом, испытал кулак жены и глубокое сожаление, что женился на такой жестокой несимпатичной женщине.

Артур Щупс чувствовал себя и того хуже. Лежа в Уэксэмской больнице, он болезненно осознавал, что́ с ним произошло, но, как ни силился, ни в какую не мог постичь, как и почему.

– Можно ли хоть что-нибудь сделать? – спрашивал он у врачей уже менявшимся голосом, но в ответ слышал лишь, что сделать с чем-либо уже почти ничего нельзя и не стоило ему пить столько бренди. Артур отвечал, что не помнит, как вообще пил бренди, даже каплю, ибо всю жизнь был трезвенником, но если врачи говорят ему правду и единственная радость его жизни окончательно для него потеряна, то уж будьте уверены, пить он будет как лошадь.

Решение Артура стать полновесным пьяницей укрепилось, когда девять месяцев спустя Россетти Щупс родила необычайно уродливую дочь, черноглазую и темноволосую, без единой черты, какие отличали всех мальчиков, коим он приходился отцом. Через год он умер глубоко озлобленным кастратом-алкоголиком, а довольно скоро вслед за ним сошли в могилу Россетти и ее дочь – обе подхватили воспаление легких крайне холодной и сырой зимой.

К счастью для семьи Щупсов, Фэнни исправила ошибки Россетти и произвела на свет семь девочек, без споспешества Церкви нанеся несколько регулярных ночных визитов в Гингэм-Коулвилл, где, будучи менее чувствительной и щепетильной, нежели усопшая сестра, принимала авансы Берта Дряншота. Стараниями ассенизатора женская линия Щупсов вновь была спасена.

Глава 2

К середине XIX века облагораживание британского общества, начавшееся почти сто лет назад на юге, наконец добралось до Моуздейла и Щупс-холла. Щупсы уже оборудовали усадьбу ватерклозетом и венецианскими зелеными креслами и постарались не обращать внимания на дальнейшие посягательства моды на их земли, поскольку любая мода вскоре проходит. Но неизбежно даже Беатрис, ныне хозяйка дома, поддалась соблазну кружевных салфеточек и обильной меблировки, ставших популярными в иных местах полувеком ранее. От старых оловянных ванн, много лет удовлетворявших потребности семьи в ежегодных омовениях, избавились и завели громадные железные, с кранами, в которых всегда была холодная, а временами – горячая вода, и Щупсы женского пола принялись мыться как минимум раз в неделю.

Однако для мужей и случайных сыновей, все еще болтавшихся иногда под ногами, все шло почти так же, как раньше. Мужчины Щупсы варили эль для своих жен и перегоняли различные смертельные алкоголи, которые назывались бренди или джин в зависимости от цвета, – и предавались этому занятию из поколения в поколение; если везло или если супруги желали их услуг, мужчинам не возбранялось кое-когда искупаться в реке по соседству.

За вычетом облагораживания, мужчины и женщины в общем и целом занимались своими делами, как будто ничто в материальном мире никогда не меняется. Но они заблуждались.

В начале XX века на землях Щупсов обнаружили уголь – в количествах куда больших, чем раньше, такими толстыми пластами и так близко, что даже Аделейд Щупс, единственная дочь с изворотливым деловым умом, действующая глава семьи, занявшая место ныне маразматичной и прикованной к постели Беатрис, не смогла устоять перед возможностью невероятно обогатиться. Военно-морские состязания с кайзеровской Германией только-только начались, и потребность в угле – строить и двигать дредноуты – оказалась огромной. По унылым долинам пролегла узкоколейка, товарные составы, груженные до краев, катились к заводам и верфям в шестидесяти милях к востоку и возвращались набитые жилистыми мужчинами-шахтерами.

Практически в мгновение ока Щупсы стали довольно богаты – и деньгами, и очевидным изобилием мужчин, способных услужить девушкам Щупс даже и без женитьбы. Но увы. Сомнительная репутация семейства и девять жутких собак – потомков дружелюбных бладхаундов, в этом поколении совершенно не дружелюбных, – отвадили всех мужчин, как вновь прибывших, так и иных. Девушки тоже не содействовали. По правде сказать, дочери Беатрис, все пять, являли слишком много физических черт своих предков, чтобы привлечь даже самого отчаявшегося мужчину. Шахтеры держались подальше от Щупс-холла и передвигались только группами – в одиночку мужчина становился легкой добычей. Хищные очи наблюдали из окон усадьбы, как рабочие по утрам выбираются из пустых угольных вагонеток, а вечером виснут на отъезжающих, забитых битком. Девушки Щупс ничего не могли с этим поделать.

Аделейд, однако, воплотившая в себе неукротимые черты предков, нашла способ воспользоваться и новыми богатствами Щупсов, и внезапным наплывом доступных мужчин. Она, во всяком случае, предвидела проблемы налогообложения, связанные с владением несметными богатствами. Чтобы не дать налоговым инспекторам установить реальный доход от шахты, она сама составила договор. Это был, мягко говоря, замечательный документ. Все доходы должны были выплачиваться в золотых соверенах ежемесячно, доставкой в Щупс-холл главным бухгалтером угледобывающей компании, которому приватно гарантировали пять процентов «черных» доходов. Она убедила Беатрис, которая по закону все еще оставалась главой семьи, подписать договор с угледобывающей компанией – в присутствии двух напуганных врачей, один из которых служил психиатром в местной больнице, и нотариуса. Поскольку Беатрис к тому времени была не в себе почти до полного маразма, Аделейд шикарно заплатила за это одолжение: подсунула солидную сумму взятки, чтобы врачи и нотариус подтвердили, что Беатрис – в своем уме.

Защитив богатства Щупсов, Аделейд занялась досадной проблемой обеспечения продолжения женской линии семьи. И в полном соответствии традициям предков решила, что похищение и насильное удержание в плену – единственный выход.

Приняв во внимание новые пути в имение Щупсов, появившиеся благодаря железной дороге, Аделейд решительно взялась за упрочение неприступности имения и устроила так, чтобы всякий плененный шахтер и далее пребывал плененным. После одной особенно успешной ночной вылазки, в результате которой двое ничего не подозревавших парней, безмятежно удивших рыбу в реке Моуздейл, проснулись несколько часов спустя связанными, как куриные тушки, под недреманным оком двух наиболее крупных дочерей Щупс, меры предосторожности лишь усилились. На воротах появился знак, предупреждающий любого, кто попытается пробраться в Щупс-холл: «ОСТОРОЖНО! БОЙЦОВЫЕ ИСПАНСКИЕ БЫКИ!» – и, разумеется, у сурового проселка, служившего подъездной аллеей к дому, на вольной привязи паслись два проворных опасных быка. После нескольких злоключений с активным участием поднятого на рога почтальона и полным исчезновением всей корреспонденции, адресованной Щупсам, в том числе и срочной, у ворот к стене приделали почтовый ящик.

Аделейд, желая еще большей защищенности от вторжений, а также гарантий, что никто, оказавшийся на ее землях, их не покинет, пошла еще дальше. По верху каменной изгороди разместили железные зубцы, а изнутри вдоль стены к таким же зубцам прикрепили сверхтолстую колючую проволоку. На деле подобные меры оказались чуть ли не контрпродуктивными. Многовековой репутации Щупсов для усмирения местных и без того хватало, и вся эта новая оборонительная мощь вызвала острое любопытство. Люди приезжали из Бритбери и еще более дальних мест поглядеть на зубцы и удивительных черных быков, после чего, знамо дело, отправлялись домой и распускали слухи, что семейство Щупсов явно не растеряло старинных традиций.

– Небось держат у себя какого-нибудь бедолагу, – таково было общее мнение в «Гербе Моузли». – Наверняка лютый малый, раз понатыкали зубцов да накрутили колючки. Кучу денег это все стоит. Эти-то, Щупсы, – богатые, им по карману. Бог его знает, где они тех быков-то добыли.

– В Испании, знать. У них на воротах написано.

Старик у камина заулыбался.

– Положим, так и есть, – сказал он. – А я вам скажу, что они их купили в Бэрнард-Кэсле. Такие же бойцовые быки, как я.

– Я б не рискнул там шастать, – сказал другой. – Эти их девять собак пугают меня до одури. Чисто волки, а не бладхаунды, ей-ей.

Эти слухи дошли до Аделейд. Они ее не волновали. Волновало ее богатство, какого никогда в семье не было, накопленное в последнее время, и то действие, кое оно производило на сестер. Двое невезучих рыбаков протянули в имении Щупсов один сезон, и удалась им всего только ложная беременность. Постоянное хождение под окнами ражих шахтеров нервировало и дам Щупс, и привязанных быков. Первые целыми днями алкали замужества. Вторые тоже алкали консуммации, только неведомо какой.

Через несколько лет нереализованных желаний Аделейд наконец позволила младшим Щупс шагнуть в открытый мир с достаточными средствами, чтобы обеспечить им доселе не освоенный образ жизни. Быков она при этом благоразумно оставила на привязи.

Освобожденные из заточения в Щупс-холле и от власти Аделейд девушки Щупс стремительно обрели мужей, не ведавших об истории Щупсов, и расселились по городам и имениям Южной Англии. К началу Первой мировой войны Аделейд вынудила главного бухгалтера жениться на себе, пригрозив сдать его с потрохами за ведение паленой бухгалтерии. Через год она родила – себе на радость и всем на удивление – дочку. К тому времени чокнутая тетка Беатрис преставилась, и Аделейд, желавшая как-то все это отметить, полностью преобразила интерьеры Щупс-холла, но фасад сохранила традиционно угрюмым. Меблировка, сильно отстававшая от времени, теперь его нагнала. Аделейд отремонтировала и обставила дом в самом современном стиле, предварительно выяснив, что все это переоснащение можно списать как деловые расходы. Лишь грубые деревянные столы и скамьи в кухне и комнате под названием «кабинет» остались прежними. Как раз в кабинете и велись все дела – Аделейд своих богатств никак не собиралась афишировать. Для пущей безопасности большую часть золота, на которое обменивались полученные барыши, она спрятала в могилу, выкопанную глубже необходимого и заваленную землей, под каменным полом древней часовни, о коей не известно было никому, кроме нее и преподобного Николаса Щупса, а того никогда не выпускали с территории, и он потому не считался. В любом случае, копка могилы для золота так сильно сорвала ему спину, а сам он был до того стар, что проводил почти все время в постели и уйти никуда не мог, даже если б ему позволили.

ХХ век наконец настиг семью – но не так, как этого можно было ожидать. Нужды промышленности во время Великой войны исчерпали весь уголь в шахте, которую уже дважды эвакуировали – из-за потопа и обрушения перекрытий. Но в целом война мало что изменила в житейском укладе Щупсов.

Первая катастрофа случилась, когда пришла «испанка» и унесла жизни 20 миллионов человек по всей Европе – больше, чем во время страшной войны. К тому времени преемник преп. Николаса умер от сердечного приступа и буквально унес тайну о фамильном сокровище с собой в могилу: золото было перезахоронено под его телом дочерью Аделейд. Позднее от той же инфлюэнцы скончались и Аделейд, и ее дочь, и ее муж, главный бухгалтер, при жизни ведший дела имения под руководством жены и деспотической дочери. Наследницей Аделейд и главой семьи Щупс стала вдова миссис Элайза Щупс, приехавшая в Щупс-холл после смерти мужа и благодарная генералу Людендорфу за то, что тот освободил ее от мужа, майора Щупса, во время наступления в марте 1918 года.

Вступив в права наследования, Элайза вернулась к старым Щупсовым привычкам, поскольку шахта больше не приносила доходов. Ей никогда не нравился современный южно-английский стиль жизни – вся эта удушливая вежливость, светские приличия и необходимость под всех подлаживаться; особенно же ей претила убежденность супруга в том, что глава семейства – он, а она – всего лишь привилегированная служанка. Намереваясь утвердить свое господство, Элайза назначила новым преп. Щупсом сына-сироту некой кузины Щупс, погибшей при налете цеппелинов на Лондон. Его отец женился вторично и, не желая, чтоб бестолковый сын-подросток болтался под ногами, очень обрадовался, когда Элайза выслала его в неприметный богословский колледж.

Даже по окончании Второй мировой войны и многие годы спустя после того, как Элайзу заменила Мёртл Щупс, очередная вдова, чей супруг, к ее удовольствию, полег на поле боя, семья по-прежнему не желала идти в ногу со временем. Плуги по пашням все так же таскали лошади, сено метали и коров доили вручную. Бладхаундов – из-за несчастного случая с одним быком – осталось всего шесть, но в общем и целом, вернись Урсула Щупс и Авгард Бледный из XII века, они бы с гордостью признали родной Щупс-холл.

Вот в это уединенное древнее имение на заре нового тысячелетия Белинда Щупс, племянница ныне пожилой Мёртл, и притащила практически совершенно не оперившегося юнца по имени Эсмонд Ушли.

Глава 3

Детство Эсмонда Ушли было довольно несчастным. В основном – из-за имени.

Конечно, его вины и даже вины отца в том, что он носил фамилию Ушли, не было, хотя в минуту душевной скорби Эсмонд желал, чтобы мистер Ушли остался холостяком. Или, раз уж ему так приспичило жениться, что со всей очевидностью – факт, он, как минимум, склонился к воздержанию или, коль скоро ему это, по всей видимости, не удалось, хотя бы предпринимал меры предосторожности, чтобы жена его не забеременела. Нет, Эсмонд не винил отца. Миссис Ушли – не из тех женщин, которым откажешь в праве материнства. Крупная и безнадежно жизнерадостная, с неутолимыми аппетитами к наислащавейшей и наимерзейшей романтической прозе, эта женщина имела равно неутолимую страсть к любви. Иными словами, она жила в том мире, где мужчины – разумеется, джентльмены – предлагали руку и сердце на скалах над обрывом при полной луне и под музыку волн, бьющихся о камни, а предложения эти принимались со смесью восторга и скромности, после чего сии мужчины пластали своих застенчивых невест по своим мужественным грудям.

Следует отметить, что мистер Ушли поступил не вполне так. Начать с того, что он не был чрезмерно мужественным мужчиной и, служа управляющим в Кройдонском банке, сделал все для усмирения даже тех жалких позывов к страсти, какая пылала, а вернее сказать, коптила в крови Ушли. Тем не менее миссис Ушли, в то время – Вера Понтсон, стареющая двадцативосьмилетка, уговорила его сделать ей предложение. Того хуже – Вера настояла на скальном ритуале, о котором столько раз читала, и пара отправилась на Бичи-Хед в разгар полнолуния, облаченная в вечерние наряды, максимально приближенные к атласным лифам и бархатным панталонам, о которых столько было говорено в книгах, обожаемых будущей миссис Ушли. Остальным деталям также надлежало соответствовать свиданию, как Вера это назвала, и исполнить ее самые необузданные мечты. Только детали эти не соответствовали. Луна, может, и полнилась где-то в небесах, но являлась лишь урывками, прикрытая плотными низкими облаками. Вера Понтсон отказалась разочаровываться. В ее представлении облака неслись по небу, а ветер на вершине скалы в пятистах футах над, по всей вероятности, взволнованным морем неистовствовал весьма убедительно. В густом мраке оказалось затруднительно различить, взволновано море или нет, но по правде сказать, даже если бы светила полная луна, мистер Ушли, от природы и по профилю занятости человек чрезвычайно осторожный, не имел бы желания в сем удостовериться. Он также страдал боязнью высоты. Такова была мера его любви к Вере, а если точнее, его отчаянное желание обрести домашний уют, которым, со всей очевидностью, упивались его женатые друзья и который Верин невинный романтизм явно обещал, что он позволил себе оказаться в непосредственной близости от отвесных выходов скальных пород. Лишь по дороге к Бичи-Хед вспомнил он, сколько людей бросилось вниз с этой скалы, и осознал чудовищную реальность высоты обрыва, упав с коего выжить невозможно, – и ужас его учетверился.

Именно этот ужас, а не подлинная страсть подтолкнул мистера Ушли сделать Вере предложение с поразительной скоростью, а затем и прижать ее к ополоумевшему сердцу. Также в этом помог внезапный порыв ветра, который практически сдул его с ног. С будущей невестой на руках – очень тяжелой будущей невестой – ему стало гораздо безопаснее; и тут, словно радуясь этому новому союзу, пару сквозь прореху в облаках озарила луна, полная и сверкающая – как раз такая, какую хотела Вера.

– О, дорогой мой, как я ждала этого мига, – восторженно промурлыкала невеста.

Видимо, те же чувства обуревали и двух полицейских. Предупрежденные проезжавшим мимо автомобилистом, заметившим машину и позвонившим в участок с докладом о еще одной парочке психов, пожелавших, очевидно, покончить с собой, стражи порядка со всей осторожностью подкрались к любовникам.

– Спокойно, все будет хорошо, – проговорил один. Свет их фонариков добавил сцене ослепительности.

Будет ли? Хорэс Ушли отказался подчиняться и идентифицировать себя как банковского служащего, проживающего на Селхёрст-роуд, 143, что в Кройдоне, равно как и принимать обвинения в том, что он собирался лишить себя жизни или, как довольно бестактно сформулировал сержант, «легко отделаться».

Позднее Хорэс Ушли склонен был заключить, что в этом выражении имелся некоторый провидческий смысл, но в тот момент его больше волновали возможные последствия для его профессиональной карьеры: вдруг кто-нибудь узнает, что он, опять же по словам полицейского сержанта, «склонен кататься разодетым к Бичи-Хед при полной луне и делать предложения непонятным женщинам», – примерно так Вера объяснила, чем именно они были тут заняты. Мистер Ушли предпочел бы, чтобы Вера не вякала, но предпочтение это, как показала вся их супружеская жизнь, никогда не бывало учтено; вот и сейчас Вера восприняла обозначение ее как «непонятной женщины» настолько оскорбительным, что сержант сам сильно пожалел о сказанном. И тут пошел дождь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю