Текст книги "Халтурщики"

Автор книги: Том Рэкман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Ну, совсем без слюны не обходилось, – шутит Дарио.

Она смеется.

– Ну вот, – говорит она, шумно выдыхая, – все оказалось не так сложно. Еще что-нибудь?

– Да вроде нет, – колеблясь, говорит он. – Хотя, было еще кое-что – не про секс. Просто я всегда считал, что у тебя инструментальный подход к людям. Так говорят по-английски? То есть ты всегда во всем искала выгоду. Я помню, как ты знакомилась с людьми – прямо видно было, как у тебя в голове крутятся шестеренки, ведутся подсчеты.

– Послушать тебя, так я была совсем ужасна. Ты же меня… – на слове «любил» Кэтлин запинается. – Ты говорил, что я тебе очень нравилась.

– Да это вовсе не критика.

– Нет, нет, это больше похоже на комплимент, – с сарказмом комментирует Кэтлин. – Может ли быть так, что на твои взгляды просто повлиял мой уход?

– Я уже из-за этого не переживаю. Я рад, что ты ушла. Если бы ты осталась, я бы не встретился со своей женой, у меня бы не было Масси. Я тебя действительно любил. Но у тебя тогда на все имелись свои мотивы.

– А противоположность этому какая? Тупость? Да уж, надеюсь, что у меня имелись мотивы. Все разумные поступки чем-то мотивированы.

– Странная мысль.

– Итак, подведем итог. Я склонна подавлять мужчин, расчетлива и не способна любить. Милый портретик. Если я и была такой, то это все от неопытности. Мне было двадцать с небольшим. Но, – продолжает Кэтлин, – тут мне уже начинает казаться, что ты малость наивен. Ты что, хочешь сказать, что тебе от людей ничего не нужно? У тебя, что ли, нет своих мотивов? У каждого человека они есть. Обрисуй мне какую угодно ситуацию, и я назову тебе мотивы человека. Даже у святых были мотивы – наверное, они хотели чувствовать себя святыми.

– Звучит довольно цинично.

– Это реализм.

– Циники всегда так говорят. Но, скажи честно, Кэт, ты все просчитываешь? Даже в личной жизни?

– Наверное, нет. Не так, как раньше. Признаю, с тобой вышло плохо. Но все же суть любых отношений заключается в том, что ты что-то получаешь от другого человека.

– Я иначе это воспринимаю.

– А зачем ты целуешь женщину? – спрашивает Кэтлин. – Чтобы доставить удовольствие или получить?

Вечером за ужином Найджел ее раздражает. Он жалуется, что в газете уже опубликовали статью о Всемирном экономическом форуме в Давосе, хотя до его начала еще полно времени, а о Всемирном социальном форуме в Найроби – ни слова. Он говорит, что основной массе СМИ интересны лишь дела белых богачей. Кэтлин объясняет, что репортеров в Африке у них нет, поэтому статью о Всемирном социальном форуме писать было некому. Найджел открывает рот, чтобы оспорить этот аргумент, но потом закрывает его.

– Ты можешь со мной не согласиться, – говорит она.

– Знаю.

– И все, больше ты ничего не скажешь? Что-нибудь вроде: «твое нежелание нанять репортера в Африке лишь подтверждает мою точку зрения», или «предварительный обзор может написать не только кенийский корреспондент». Оба довода хороши. Или заведи пластинку насчет того, насколько у нас вообще материалов о Европе больше, чем об Африке. Что такое? «Один погибший белый равняется двадцати погибшим африканцам»? Этого у нас сегодня не будет? Найджел, даже если ты чувствуешь себя виноватым передо мной, это не повод быть такой тряпкой.

– Виноватым?

– Думаю, это из-за твоей подружки.

– Ты о чем?

– О той англичанке. Я права?

Он уходит в ванную. Следует несколько минут тишины. Из крана начинает течь вода. Потом прекращает, но Найджел по-прежнему прячется. Кэтлин расценивает это как подтверждение. Когда он выйдет, состоится разговор. Он наверняка сидит сейчас на краю ванны, судорожно ища выход из этого кошмарного положения. Чем кончится надвигающаяся конфронтация? Что, если у него с этой англичанкой все серьезно? Кэтлин злится на саму себя: она еще не отошла от критики Дарио и неудачно разыграла эту партию.

Найджел выходит и принимается варить кофе. Она смотрит, как неловко он передвигается по кухне. Он ведет себя так, будто он не у себя дома, а вторгся на ее территорию. До чего же он ленив, думает Кэтлин. Работы он боится больше, чем унижения. Он будет цепляться за их брак.

– Знаю, – говорит он, – знаю.

– Что ты знаешь?

Он даже не смотрит на нее.

Прежде чем пожениться, они заключили договор насчет измен, с претензией на зрелость, так как считали себя людьми зрелыми. Согласно статистике, хотя бы один из них, скорее всего, заведет роман на стороне. Так что они пришли к заключению, что виновному категорически воспрещается раскрывать эту тайну.

– Вот этого не должно было произойти, – говорит Кэтлин. – Мне вообще-то больнее, чем я ожидала. Я чувствую себя идиоткой.

– Нет. Ты не идиотка.

Кэтлин вспоминает, как охарактеризовал ее Дарио в плане секса. Но она не опустится до того, чтобы задать подобный вопрос и Найджелу.

– Я хочу знать подробности.

– Не надо спрашивать.

– Я не буду. Но все равно хочу знать.

– Не стоит. Это глупо. В смысле, я глупый. Не ты.

– Мы договаривались, что этого быть не должно, но мы не обсудили, что будем делать, если это все же случится. Хотя, конечно, – продолжает Кэтлин, – может, для тебя это важно. Настолько важно, что ты решишь разорвать наш брак.

– Не сходи с ума. – Он безо всякого повода открывает и закрывает холодильник. – Я не знаю. Прости. Я козел. Это совершенно ничего для меня не значит. Если ты все же выслушаешь подробности, тебе станет легче? Если ты узнаешь, насколько все глупо получилось?

– От этого мне станет только хуже.

– Так что же делать?

Она пожимает плечами.

Найджел пытается разрядить обстановку.

– Может, и ты заведешь интрижку, чтобы мы были квиты?

Кэтлин это предложение не веселит.

– Мне что, с кем-нибудь переспать?

– Я пошутил.

– К чему шутить? Может, это не такая уж и плохая идея.

– Я сказал невсерьез.

– Слушай, я не хочу заводить роман на стороне. Ради бога. Просто мне больнее, чем я ожидала.

– Чем ты ожидала? Ты этого ожидала?

– Я знала, что это случится. Ты как открытая книга, – говорит она. – И кто знает, может, я и воспользуюсь твоим предложением безнаказанно завести роман, а может, и нет. Вот и гадай теперь.

– Ты шутишь?

– Нет.

– Что я могу сказать, поступай как знаешь. Я тебя остановить не вправе, но я очень об этом сожалею.

– Ты сожалеешь? – Она повышает голос. – Это я, блядь, сожалею. Не я тебя к этому подтолкнула. Я сожалею, черт возьми.

Следующие несколько дней Кэтлин груба со стажерами – это всегда безошибочный показатель ее настроения. Она ищет конфликтов с журналистами и стирает их в порошок, звонит издателю, Оливеру Отту, и оставляет на его автоответчике очередное сообщение, требуя увеличить бюджет, с намеком на то, что речь может зайти об ее отставке. Совету директоров «Отт Групп» в Атланте она посылает электронное письмо с аналогичным предупреждением.

Кэтлин крайне недовольна тем, как закончился ее разговор с Найджелом. Разрешение на интрижку – да что мы за люди?

Ближе к концу недели она заходит к Дарио – в его офис в штаб-квартире партии Берлускони на Виа-дель-Умильта. Он встречает ее внизу. Дарио выглядит более солидно, чем обычно, более уверен в себе; очевидно, коллеги его уважают. Он проводит гостью в кабинет с малиновым ковром: телевизор с плоским экраном беззвучно транслирует новостной канал, на потолке фреска наполеоновского конного сражения.

– Кабинет роскошный, может, ты и прав насчет Берлускони, – комментирует она, выглядывая во двор из открытого окна четвертого этажа.

– Попросить для тебя кофе?

Кэтлин садится.

– К сожалению, у меня мало времени.

– Так ты зашла просто поздороваться?

– Да, забежала ненадолго, – говорит она. – Странно, да, мы работаем совсем рядом, но ни разу не столкнулись.

– Я знал, что ты вернулась и снова работаешь на Корсо Витторио, так что я старался держаться оттуда подальше.

– Зря.

– Знаю, это было глупо.

– Ладно, – гостья встает.

– Да, ты действительно ненадолго, – Дарио поднимается и выходит из-за стола.

Она дотрагивается до его шеи. Подается вперед, чтобы поцеловать его.

– Вообще-то это не очень хорошая идея, – Дарио похлопывает Кэтлин по руке, но не убирает ее.

– Всего один поцелуй? Чтобы вспомнить, как это было? – это всего лишь шутка, и Кэтлин отпускает Дарио. – Прости. Не могла устоять.

– Рад, что я настолько привлекателен.

– Значит, нет?

– Это плохая идея.

– А если закрыть ставни? – Она игриво похлопывает по обитому кожей столу.

Дарио смеется.

– Ты с ума сошла.

– В котором часу заканчиваешь?

– У нас после работы деловой ужин, будем обсуждать стратегию партии.

– А ужин когда кончится? – Кэтлин подходит к Дарио и кладет руки ему на плечи. Он накрывает их ладонями. Когда они целуются, она смотрит на него. А Дарио закрывает глаза. Потом они оба делают шаг назад, а их руки скользят вниз, опускаясь на бедра партнера.

– Это было…

– Странно.

– Очень странно.

– Ты. Снова ты.

– Да. Снова ты.

Кэтлин застегивает плащ.

– Я вернусь вечером после работы. Скажем, в начале одиннадцатого?

– Ужин как раз будет в разгаре.

– Ну, найди повод вернуться сюда. Я буду внизу.

Кэтлин приходит после работы, как и намеревалась, а Дарио сбегает с ужина. Он ведет ее в кабинет.

– Только у меня одно требование, – сообщает она.

Дарио не знает, продолжать ему стоять или сесть за стол.

– Я не хочу быть такой, как раньше, – продолжает Кэтлин. – Мне не понравилось, как ты меня описал.

– Я тоже уже не такой, как был, – отвечает он и садится. – Может, как раз потому и нет смысла этого делать.

– Тогда давай просто поговорим. Но пусть хотя бы стол нас не разделяет. Или ты боишься, что накинешься на меня? – Кэтлин подходит к нему, наклоняется, целует. Потом садится к нему на колени.

Она рассматривает Дарио, его уязвимое лицо. Посмотрите на него: он ее хочет. Поняв это, Кэтлин немедленно охладевает. Она убирает прядь волос со лба и выдыхает.

– Который час? – спрашивает Кэтлин. – Мне, наверное, пора идти.

По пути домой она проверяет, нет ли сообщений на «блэкберри». Ей пришло письмо от Бухгалтерии: в нем говорится, что совет директоров рассматривает ее просьбу о новых вложениях. Единственное их требование – сокращение расходов на заработную плату. Если за счет нескольких увольнений удастся выбить новых репортеров за рубежом, оно вполне того стоит.

Кэтлин дает таксисту щедрые чаевые, потом поднимается в лифте на свой этаж, мечтая о том, что газета теперь сможет себе позволить. Наконец у них появится нормальный человек в Париже. Постоянный внештатный корреспондент в Каире – боже, вот это будет совсем другое дело. Она входит, привычно извиняется перед Найджелом, а он подает ей бокал Верментино. Кэтлин нежно похлопывает его по плечу и делает небольшой глоток.

– М-м-м, как вкусно. Действительно хорошее.

– Ничего особенного, – скромно отвечает он, но очевидно, что похвала жены сильно его подбодрила.

– Прямо в точку. Правда. Хороший выбор. Именно такого мне и хотелось. Кстати, у меня отличные новости, – и она ликующе рассказывает, как победила скупердяйский совет директоров «Отт Групп». Муж радуется вместе с ней, они подливают друг другу вина и планируют, на что газета сможет потратить деньги.

Кэтлин позволяет Найджелу высказаться первым. Он приходит в возбуждение, глаза горят, словно этого небольшого вливания хватит, чтобы переделать в газете все. Его восторг трогает ее, и она дает ему высказаться. Через некоторое время он поднимает глаза и говорит:

– Не знаю, это, наверное, тупость, – какой он странный, думает она – сначала раздувается как индюк, а встретившись со мной взглядом, сразу съеживается, будто его застали поющим в душе.

Придя в офис, Кэтлин сообщает о возможных инвестициях, хитроумно утаивая подробности, так что новость вселяет надежду и бодрость во всех сотрудников. Появляются слухи о повышениях для особо отличившихся. Она не дает развиться совсем уж диким фантазиям, но поддерживает в отделе новостей атмосферу сладких мечтаний.

После обеда она получает письмо от Дарио, но не сразу открывает его. Надо ли будет ответить прямо сейчас? Или, может, вообще не следует этого делать. Как будет выглядеть интрижка между ними? Крайне неэтично. Газета часто публикует статьи о его работодателе. Берлускони – такое посмешище. Если узнают, что она связалась с его пиарщиком, выглядеть это будет не очень. Тут действуют двойные стандарты. Когда женщина-профи заводит роман на стороне, люди непременно начинают судачить: якобы она перестает уделять достаточно внимания работе, у нее меняется взгляд на вещи, любовник оказывает на нее влияние. Но если бы главный редактор мужского пола соблазнил пиарщицу, то все считали бы, что это он король положения, что это он морочит ей голову. Бред. Тем не менее она слышала, что репутация женщин рушилась и по менее серьезным причинам. А она планирует когда-нибудь вернуться в США, где будет играть уже более серьезную роль. Так что ее репутация должна остаться безупречной. Благодаря этой работе, пусть со всеми ее недостатками, она поднимется на несколько ступеней; в будущем ее ждут только самые высокие руководящие посты. Так что надо оставаться незапятнанной.

О чем речь? О Дарио. Он приятный человек, но слабый. Бедолага, он пережил срыв. Хотя не так уж это и удивительно. Наверное, он занялся пиаром, потому что ему только там и место. Он милый, но не исключительный. Может быть, он достиг своего предела.

Кэтлин читает его письмо. В нем всего лишь воспоминания об их поездке по Адриатике в 1988 году, они тогда взяли в аренду яхту, хотя ни один из них не мог ей управлять. Когда он упоминает айвар, югославскую овощную икру, которой они питались всю поездку из соображений экономии, Кэтлин улыбается. От отвращения к себе она щиплет себя за руку – предательски было так думать о Дарио. Она перечитывает письмо и отвечает: «Увидимся после работы?»

Они встречаются в коктейль-баре «Густо». Их сажают за низкий столик у окна. В глубине зала играет джаз-бэнд, и чтобы слышать друг друга, им приходится сесть совсем рядом.

– Ты пробовала Кайпироску? – интересуется Дарио. – Тут ее делают с клубникой. Давай закажу тебе.

– Что это?

– Похоже на Кайпиринью, только там водка вместо кашасы.

Кэтлин смеется.

– Понятия не имею, о чем речь.

– Ты не пьешь коктейли?

– Я предпочитаю вино. А ты, как я вижу, увлекся ими после того, как я ушла.

Дарио подмигивает.

– Заливаю печаль.

– Разве печаль заливают не чем-то покрепче, типа виски? А не клубничным этим самым, как его там.

– Кайпироской. Я тебе закажу. Давай.

Кэтлин думает, что это вряд ли просто так. Это флирт. Что-то она в Дарио разбудила там, в его офисе. Она идет в туалет, а когда возвращается, напитки уже на столе: ей он заказал Кайпироску, а себе – бокал пино гриджио.

– Ну вот, – восклицает она, – я буду сидеть с девчачьим коктейлем, а у тебя вино! Так нечестно! – Кэтлин пробует содержимое своего бокала. – М-м-м. А тут настоящая клубника.

– Я же тебе говорил.

Она делает еще глоток. Это из тех фруктовых коктейлей, которые ударяют прямо в ноги.

– Я могла бы пить это с утра до вечера, – Кэтлин уже хочется протянуть руку и дотронуться до него. Но она этого не сделает. Это безответственно. Ей надо четко дать ему понять, что из этого ничего не получится. Надо поставить это клубничное с непонятным названием и сконцентрироваться.

– Слушай, – начинает она, кладя руку ему на запястье.

Дарио берет ее ладонь в свою и сжимает ее пальцы.

Кэтлин продолжает:

– Я так рада, что мы снова встретились. – Что она делает? Это жестоко. Очевидно, что он все еще в нее влюблен.

– Мне было очень тяжело после того, как ты уехала из Рима, – говорит он.

– Я знаю. Прости.

– И мне тяжело видеть тебя снова.

Кэтлин думает о том, чтобы поцеловать его.

Он аккуратно кладет ее руку на стол:

– Мне надо кое-что тебе сказать.

– Знаю, знаю, – она судорожно пытается придумать, как заставить его замолчать – Дарио уже на грани признания. Ей придется снова его отвергнуть. Надо как-то остановить его.

Но он продолжает:

– Кэт, пока все это не зашло слишком далеко, я хочу, чтобы ты поняла вот что: мы можем быть лишь друзьями.

Она резко выпрямляет спину. Наклоняется вперед, а потом снова выпрямляется.

– Ладно, – она делает еще глоток из стакана.

– Я имею в виду, не пытаться вернуть прошлое. Ну?.. Что скажешь?

– Надоело. Вкус слишком навязчивый. Слишком сладко, – она откладывает соломинку. – Да, я с тобой согласна. Сама то же самое хотела сказать, – Кэтлин осматривается. Музыка играет слишком громко. Она делает еще глоток. – Хм.

– Что значит это «хм»?

– Да нет, ничего, – она замолкает. – Но как же так? То есть я согласна, я не пытаюсь тебя переубедить. Но ты меня как-то озадачил. Если я не ошибаюсь, несколько дней назад ты хотел заняться со мной любовью прямо в своем кабинете.

– Нет, не хотел.

Кэтлин изумленно смотрит на него:

– Нет? У меня что, галлюцинация была?

– Ничего бы не произошло.

– Все почти случилось, Дарио.

– Нет. Не случилось бы.

– Ай, да ладно.

– Не случилось бы, – стоит он на своем, – ты меня больше не привлекаешь.

– В каком смысле? – совершенно ясно, в каком смысле, но Кэтлин вынуждена притворяться, чтобы успеть прийти в себя.

– Ты меня больше не привлекаешь как сексуальный партнер, – поясняет он. – Не хотел тебя обидеть.

Она встряхивает волосами:

– Видимо, пора начать краситься, чтобы не было видно седых волос.

– Дело не в возрасте.

– Да, точно, Руби старше меня, а ее возраст тебя не остановил.

– Я же тебе говорил, в тебе слишком много агрессии. И я не всегда тебя понимаю. Когда мы были у меня в кабинете, мне казалось, что ты хотела, а когда я откликнулся, ты просто ушла.

– Ты слишком зациклен на том, как между нами все было раньше. Но мы же договорились, что к старым привычкам возвращаться не будем, так? Я больше не такая, если вообще такой была.

Дарио допивает вино, Кэтлин тоже уже покончила с коктейлем. Но они пока не готовы расходиться. Встреча получилась не из приятных.

– Еще по одной?

– Да, я бы выпила.

Дарио замечает, что она улыбается.

– Что? Что смешного?

– Да мы. Эта моя идиотская идея поговорить честно друг о друге – я-то думала, это поможет мне избавиться от дурных привычек! Но вот что вышло вместо этого, – Кэтлин качает головой. – Знаешь, ты, правда, умен. Я тебя недооценивала, – она проводит пальцем по его переносице.

– Да.

Кэтлин закрывает глаза руками, театрально наблюдая за Дарио сквозь сплетенные пальцы.

– Я так не понравилась себе в твоем описании. Но я даже не могу оспорить сказанное тобой. То есть могу, но это будет не честно.

Он придвигает табуретку поближе к ней, и когда она показывает лицо, гладит ее по волосам. Потом дотрагивается до ее лба.

– Ты, – говорит он, – снова ты. – Ты мне все еще дорога. Ты доброта. – Он улыбается. – Я тебе уже говорил.

Кэтлин отстраняется.

– Что? – поспешно переспрашивает она, – ты о чем?

– Ты такая напористая. Как крот, роющий землю, ты просто прешь вперед. Но я помню, какая ты, – Дарио улыбается. – Помню, какой ты была, когда просыпалась. Когда спала. Как икала в кинотеатре.

Она не может вымолвить ни слова.

– Мне грустно, – заключает он. – Я немного грущу из-за тебя. Я тебя все еще люблю, но между нами ничего не будет.

Кэтлин поднимает глаза. И тихо говорит:

– Спасибо, – и вытирает нос. – Когда я стану сгорбленной старухой и буду сидеть в кресле, ты придешь и будешь держать меня за руку. Ладно? Это твоя обязанность. Договорились?

Дарио берет руку Кэтлин и целует ее.

– Нет, – отвечает он, – когда ты станешь сгорбленной старухой, меня рядом не будет. За руку я тебя подержу сейчас. А потом тебе останется только вспоминать.

1962
Корсо Витторио, Рим

Бетти сидела в своем кабинете, и до нее доносился шум из отдела новостей: громкий хохот и приглушенные сплетни, стук и дзиньканье пишущих машинок, слышно было даже, как мальчики-рассыльные высыпают в мусорную корзину содержимое хрустальных пепельниц. Она сидела за столом, не в состоянии работать, совершенно подавленная.

Она чувствовала себя просто смешной. Абсолютно смехотворной. Нечего ей было скорбеть так долго. И думать о том, что между ней и Оттом была какая-то особая связь. Они вместе смотрели на картины. А как же былые времена в Нью-Йорке?

Бетти думала, что каждому наверняка казалось, будто он играл в жизни Отта значительную роль. Такое впечатление он производил. Его внимание было похоже на луч прожектора; все остальное оставалось во мраке.

Но у нее не было над ним такой власти. Он бросил ее в Нью-Йорке, а сам вернулся в Атланту, расширять свой бизнес, в погоне за прибылью. Он женился, родил сына. Бетти следовало бы забыть его; не стоило придавать такое значение его уходу, тем более на протяжении столь долгого времени. Вскоре и она сама уехала из Нью-Йорка, отправилась в Европу делать репортажи о гитлеровской войне. В Лондоне она встретила журналиста из Америки, Лео, они поженились. Когда война закончилась, они поселились в Риме, Бетти стала пить много Кампари (попробовав его однажды, она и представить не могла, что так пристрастится) и писала меньше, чем планировала.

Потом в ее жизни снова появился Отт, и в его присутствии все малейшие компромиссы, на которые ей за все эти годы пришлось пойти, стали видны словно под увеличительным стеклом, но вместе с тем он предлагал ей от них освободиться. Бетти снова захотелось писать, и она верила, что способна на это. Он сделал ее голосом газеты. В должности главного редактора был Лео, но все знали, что мозг – она. Присутствие Отта в кабинете напротив возвращало ее к жизни. А за пределами газеты?

Он не пытался восстановить с ней отношения. Их походы за картинами и совместные обеды в его особняке ни к чему не вели. «Послушай, – напоминала себе Бетти, – он даже не сказал тебе, что был болен. И никогда не просил о помощи. Не связался с тобой, когда умирал. Ты не такую уж и важную роль играла в его жизни. У тебя нет права так сильно горевать».

Однажды, когда Лео надирался с коллегами, Бетти взяла такси, доехала до Авентина и встала перед остроконечным забором, окружающим старый особняк Отта. В нем ничего не осталось. Только картины, которые они собрали вместе: цыганка с лебединой шеей кисти Модильяни; винные бутылки и котелки Леже; гуттаперчевые синие цыплята и изумрудные скрипачи Шагала; уютный пасторский домик Писсаро – из печной трубы струится дым; кораблекрушение в бушующих водах Тернера – все это теперь бессмысленно висит в темноте. Она нажала на кнопку, звоня в опустевший дом, она понимала, что ее усилия тщетны и тем не менее жала на звонок до тех пор, пока кончик пальца не побелел. Потом она отпустила звонок, и в доме наступила тишина.

Когда Отта не стало, Бетти с Лео начали все чаще спорить о том, как управлять газетой. В офисе они свои разногласия старались скрывать, но с невеликим успехом. Так что они с тревогой встретили новость о том, что к ним едет человек из Атланты: Бойд, сын Отта, который собирался провести в Риме лето 1962 года перед первым курсом в Йельском университете.

Стремясь выслужиться, Лео запланировал ряд пышных событий, чтобы произвести на юношу впечатление, и послал в старый особняк Отта на Авентине уборщиц, чтобы они навели там марафет.

Подростком Бойд каждое лето на несколько недель прилетал в Рим к отцу. Кульминацией этих встреч были их разговоры тет-а-тет. Бойд воспринимал даже самые беглые комментарии отца как неопровержимые истины, в которых нельзя сомневаться, так же как в существовании планет Солнечной системы. Когда эти визиты подходили к концу, Бойд не хотел уезжать, он был готов бросить школу в Атланте и переехать в Рим к отцу. Но Отт его к себе не приглашал. Летя домой в самолете, юноша безжалостно высмеивал сам себя, вспоминая свои неловкие реплики, засевшие у него в голове, он считал себя идиотом и позорищем.

Теперь, два года спустя после смерти отца, Бойд, уже не мальчик, снова приехал в Рим. Ко всеобщему удивлению, он отказался жить в особняке Отта и предпочел поселиться в отеле. К тому же его не заинтересовали кутежи с Лео и остальными сотрудниками газеты. Бойд презирал алкоголь, не получал особого удовольствия от пищи, и у него не было чувства юмора. Он заявил, что приехал в Рим с целью изучить газетный бизнес. Но было видно, что его больше интересовало, как вел дела именно Отт. «Что об этом думал мой отец? – интересовался он. – А на этот счет он что говорил? Каким он видел будущее газеты?»

– Этот парень какой-то озлобленный, – заметила Бетти. – Тебе так не кажется?

– Ну, мне он вообще-то нравится, – возразил Лео, чуть не раздув из этого ссору.

– Я не об этом.

Бетти с Лео разошлись, только когда Бойд уехал в Атланту. Она любила говорить по этому поводу: «Мне достался магнитофон, а ему – газета».

Бетти вернулась в Нью-Йорк и устроилась редактировать статьи в женском журнале – в нем в основном печатались рецепты, в состав которых входил баночный грибной суп в неимоверных количествах. Она сняла в Бруклине квартиру с одной спальней, окна которой выходили на школьную площадку, и каждое утро ее будил детский крик. Она снимала с гвоздя на двери халат, садилась к окну и смотрела на них: мальчишки дрались, изучали содранные коленки и снова кидались в драку; новенькие девочки озирались в поисках друзей, не вынимая рук из карманов передников.

В Риме она больше не бывала.