Текст книги "Гробница судьбы"

Автор книги: Том Харпер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Все это Элли увидела только на следующее утро. Сейчас она получила лишь смутное представление о высоких стенах и величественных башнях, гордо взирающих на нее сверху вниз. Из помещения, которое некогда служило конюшней, выбежали слуги, чтобы забрать их багаж. Не успели они выйти из автомобиля, как дворецкий поднес им чаши с дымящимся глинтвейном. Солнце светило через арку западной стены, отражаясь от снега и наполняя двор светом.

Слуга в темном костюме сопроводил их вверх по спиральной лестнице, затем вдоль длинного коридора, напоминавшего галерею музея. Его стены были увешаны копьями и щитами, и чучелами голов животных. Но в комнате было тепло, пол устилал толстый ковер, на окнах висели тяжелые портьеры, у стены стояла массивная кровать под кружевным пологом. Элли выглянула из окна на укутанную в снежное одеяло долину, и у нее возникло ощущение, будто она попала в сказку.

– Тебе нравится?

Бланшар остановился прямо посреди комнаты. Элли показалось, что он шагнул прямо с висевшего на стене гобелена, и только мгновение спустя она заметила, что рядом с ним находится дверь, ведущая в соседнюю спальню. Она обвила руками его талию и, заглянув в глаза, спросила:

– Разве нам нужны две комнаты?

– Иногда неплохо иметь свое собственное пространство, – банкир наклонился вперед и обнял девушку, – но чтобы это длилось не слишком долго, Мишеля сегодня нет дома. Мы будем развлекаться самостоятельно.

Элли радостно кивнула. Через его плечо она увидела голову волка, закрепленную над дверным проемом. Его пасть была оскалена, глаза смотрели прямо на нее.

Она зажмурилась.

Глава 22

Нормандия, 1136 г.

Я преклоняю колени перед Ги и отчетливо ощущаю холод каменного пола. Лезвие тщательно начищенного меча на алтаре отражает пламя свечей. Моя кожа ощущает гладкое прикосновение льняной рубашки. Горнемант вдалбливал мне в голову рыцарскую символику с первого дня моего пребывания в Нормандии. Белый цвет символизирует чистоту и закон Божий, который мне предстоит защищать.

Белый цвет обнаженной кожи в лунном свете. В ночной тьме, когда мне надлежало нести караул, я прокрался к кладовой замка. Она была расположена рядом с фруктовым садом. Там меня ждала Ада. Было довольно холодно, но в пылу страсти мы не замечали этого, и скоро рубаха уже еле держалась на моем поясе, а ее корсет был расшнурован. Теперь нас ничего не разделяло. Воздух в комнате был насыщен сладким запахом прошлогодних яблок и ароматом сидра – хотя в бочках уже почти ничего не осталось.

После того, как был утолен первый порыв страсти, мы так и не встали с куска мешковины, расстеленного на холодном полу. Сквозь зарешеченное окно светила луна, отбрасывая на спину Ады тень. Я гладил ее кожу, смахивая с нее перекрещенные прутки призрачного рисунка, и тут услышал, как она плачет. Слезы текли по ее щекам, а я пытался утешить любимую.

– У нас все будет хорошо, – прошептал я ей на ухо.

Горнемант оказывается у меня за спиной и закрепляет на плечах красный плащ поверх белой рубашки. Красный цвет символизирует кровь, которую я пролью на службе у своего господина.

Ада пролила кровь вчера, порезав палец, и оставила несколько пятен на белой шерсти моей туники. Меня обуял страх. Через несколько часов я должен был стоять в часовне, на глазах у всей челяди. Ада прокралась в кухню и принесла оттуда уксус. Она протерла им пятна, и от них почти ничего не осталось.

Мои бедра стягивает узкий пояс, надетый поверх рубашки. Горнемант говорит, что он должен служить мне напоминанием о необходимости избегать плотских грехов. Я ослабляю его, и он слегка опускается, закрывая то место, где находилось самое заметное из пятен. Когда священник доходит до той части клятвы, где говорится о непорочной жизни, я надеюсь, что он не посмотрит вниз.

Ты клянешься всемогущим Богом защищать церковь, твоего господина, а также беззащитных от могущественных.

Я повторяю клятву. Ги поднимает меч с алтаря и держит его над моей головой, пока священник произносит благословение. На секунду в моем сознании возникает картина, как Ги перерезает мечом горло рыцарю в роще и струя крови обагряет палую листву. Если бы он знал, что я сделал с Адой, он перерезал бы мне горло здесь же, в часовне. Вместо этого он вкладывает меч в ножны и вешает его мне на пояс. После этого Горнемант прикрепляет к моим башмакам позолоченные шпоры.

Мои гетры коричневы – цвет пыли. Это удел каждого мужчины – и гордого, и смиренного. В эти дни мне отнюдь не чужды пыль и земля. Пыль на каменных плитах пола в кладовой, пыль на соломе в конюшне, сырая земля под скалой, где мы впервые поцеловались. Золотые кольца или шпоры, которые мы, земные существа, носим, дабы подчеркнуть свое благородство, означают не более чем пустое тщеславие. Эти шпоры даже не мои, они одолжены на один день. Завтра они будут железными.

Ги ударяет меня ладонью по плечу.

– Прими этот удар в память о Нем, кто посвятил тебя в рыцари.

Меня не нужно учить символике, я прекрасно знаю, что все это означает. Это означает, что отныне я рыцарь.

Горнемант подозревает меня. На прошлой неделе он рассказал мне длинную историю о фламандском графе. Один из рыцарей спал с женой графа. Застав их вдвоем, вельможа приказал своим слугам высечь его, а потом подвесить за ноги над выгребной ямой и опустить туда головой, чтобы он захлебнулся в нечистотах. Горнемант многозначительно смотрит на меня.

– Господин должен доверять своим рыцарям во всем, как он доверяет своей правой руке.

В Библии говорится: «Если твоя правая рука оскорбляет тебя, отрежь ее». Мы оба знаем это.

Я хочу, чтобы Ги мог доверять мне. Я хочу быть верным своей клятве. Я думал, что связи с Адой можно положить конец, что обладание ею когда-нибудь полностью удовлетворит мое желание. С самого начала нашего знакомства моя любовь была для меня кровоточащей раной, которая со временем не заживала, а причиняла еще большие страдания. Теперь чем чаще я обладаю ею, тем сильнее мое желание быть с нею неразлучно. Вместо того чтобы быть благодарным за наши поспешные короткие встречи, я негодую, когда мы не видимся. Вечерами, когда я вижу, как Ги выходит с ней из зала и сопровождает ее в спальню, мне хочется схватить канделябр и ударить его в глаз.

Ярость делает меня безрассудным. На прошлой неделе один из грумов застиг нас врасплох в конюшне, куда он принес жнейку. К счастью, петли двери конюшни скрипят. Мы успели одеться и разыграли целый спектакль, как будто я показываю Аде новорожденного жеребенка. Тем не менее среди слуг поползли сплетни. Я знаю, что должен держать себя в узде и давать волю своей страсти только тогда, когда мы находимся в полной безопасности. В следующий раз мы дожидаемся, когда Ги уезжает в свои отдаленные владения с визитом к одному из арендаторов. Мы встречаемся в сторожевой комнате северной башни. После гибели Этольда Ги перестал выставлять там дозорного, и к тому же комната запирается изнутри.

Я прихожу туда первым. На безоблачном ночном небе сияет полная луна. Вся комната залита ее серебристым светом, проникающим через бойницы и отражающимся от головок копий, сложенных на стенных полках. Я расстилаю на полу плащ и жду.

По мерцанию пламени свечи в щелях дверного проема я понимаю, что Ада поднимается по лестнице. Ступеньки слишком круты и неровны, и она не решается ступать по ним в темноте. На ней лишь белоснежная рубашка и мантия, подбитая мехом сурка.

Свеча, которую она держит в руке, освещает комнату, словно маяк. Я гашу огонь пальцами, крепко прижимаю ее к себе и целую в губы. Она не отвечает на мой поцелуй. В ней чувствуется какая-то скованность, отстраненность. Я отступаю назад.

– Что с тобой?

Она стоит совершенно неподвижно и, освещенная лунным светом, похожа на статую. Каменная Ада. Это напоминает мне историю о том, как Тристан вырезал из дерева подобие Изольды в пещере, чтобы у него была возможность любоваться ею, когда они оказались в разлуке.

– Мы должны прекратить это.

Наверное, Тристан был мудр. Статуя никогда не сказала бы такое. Я боялся услышать эти слова с момента моего первого прикосновения к ней.

– Почему?

Мой вопрос звучит по-детски наивно.

– Разумеется, из-за Ги.

– Ты любишь его?

Мне хорошо известно, что она его не любит.

– Он мой муж.

Меня оскорбляет не столько слово «муж», сколько слово «мой». Я не могу смириться с мыслью о том, что она принадлежит Ги.

Ада протягивает ко мне руку, пытаясь утешить, но я отвожу ее в сторону. Ей не удастся так легко избавиться от меня.

– Это не может продолжаться, – настаивает моя возлюбленная. – Ты что, убьешь его? Будешь сражаться со всеми его рыцарями и вассалами, бросишь вызов всему миру, чтобы мы могли любить друг друга? Это невозможно. К этой истории нельзя написать счастливый конец. Если ты любишь меня, отпусти.

Если я люблю ее? Пусть приходит Ги, бьет меня, топит в реке, сжигает на костре. Я буду сражаться за нее до последнего вздоха. Никто и никогда не сможет запретить нам любить друг друга.

Со стороны лестницы доносится какой-то шум. Я смотрю на дверь – Ада не заперла ее. Я двигаюсь к ней, но успеваю преодолеть лишь половину разделяющего нас расстояния, как она с треском распахивается. На пороге появляется мужская фигура с горящим факелом в левой руке и обнаженным мечом в правой. Пламя факела слепит мне глаза.

– Питер?

Это Джоселин.

Глава 23

Мон-Валуа, Швейцария

Рождественским утром Элли проснулась обнаженной под теплым шерстяным одеялом. Находившийся рядом с ней Бланшар еще спал. Она ощущала теплый воздух в промежутке между их телами и прислушивалась к его дыханию. Он спал тихо, как кот, – ни храпа, ни бормотания. Через окно в комнату струился холодный, яркий солнечный свет. Со двора доносился шум хозяйственных работ, звучавший здесь, по всей очевидности, всегда, на протяжении нескольких столетий. Она подумала, что никогда еще не была так счастлива.

Ее взгляд натолкнулся на волчью голову над дверью, и Элли отвернула голову в сторону. Это движение разбудило Бланшара. Он придвинулся к ней, поцеловал в губы, затем перегнулся вниз, сунул руку под кровать и достал небольшой сверток в золотистой бумаге.

– С Рождеством, Элли.

Она села в кровати и раскрыла сверток, разрезав бумагу ногтем. Это была книга с золотым гербом на алой кожаной обложке.

– Еще один сюрприз из ваших невостребованных активов?

– Она принадлежала семье Сен-Лазара. Мишель продал ее мне.

Книга была старинной. В Оксфорде Элли часто приходилось иметь дело с рукописями, и ей был хорошо знаком запах пергамента. Она открыла ее.

Le Conte du Graal[6]6
  Повесть о Граале ( фр.).


[Закрыть].

Под заглавием на титульном листе присутствовала надпись, сделанная знакомым каллиграфическим почерком Бланшара:

В подарок Элли, великий роман.

Она не могла поверить, что он сделал надпись на древнем пергаменте. Когда она прикоснулась к этой странице, в ее воображении молнией пронеслась история книги: работник, выделывающий телячью кожу, пока она не становится толщиной с бумажный лист; мальчик, вскарабкавшийся на дерево и, защищаясь от укусов насекомых, снимающий гнездо орехотворок, чтобы добыть из него кислоту, необходимую для высушивания чернил на странице; писец, затачивающий тростниковое перо и затем старательно копирующий текст, сидя за наклонной доской. И теперь на этом шедевре искусства значится ее имя.

Бланшар прочитал обуревавшие ее эмоции по выражению лица.

– Прошлое некогда было настоящим, Элли. История – это лишь пересказ моментов настоящего, когда-либо наступавших. Те, кто жил в прошлом, имеют полное право на обладание им. Ты жила и владела этой книгой. Значит, ты тоже часть ее истории.

Элли принялась рассматривать первую страницу. Почерк был очень мелким, всего несколько миллиметров в высоту. Текст располагался тремя колонками, и страница начиналась с заключенной в рамку буквицы. Она напоминала перечень или указатель. Только при внимательном рассмотрении текста можно было понять, что это поэтическое произведение.

– Тебе знакомо имя Кретьен де Труа?

– Я слышала его на лекциях в университете.

– Это первый и величайший из авторов рыцарских романов. Он превращал народные сказки и легенды в поэзию для королей.

– Спасибо, – Элли перекатилась на другой бок и прижалась к Бланшару всем телом, покрывая его лицо поцелуями, – а я купила для тебя всего лишь пару носков.

Пока Бланшар принимал душ, Элли позвонила матери. Она знала, что должна чувствовать себя виноватой, но этим рождественским утром ей категорически не хотелось испытывать отрицательных эмоций. Долгие гудки раздавались целую минуту, но мать так и не сняла трубку. Она вспомнила, в Уэльсе время отстает от среднеевропейского на час, и мать, должно быть, в церкви.

Элли с сомнением взглянула на дверь ванной. Оттуда все еще доносился звук падающей воды. Она терпеть не могла звонить Дугу в присутствии Бланшара, но иногда это было неизбежно. Ей приходилось откровенно лгать, и это было невыносимо. Еще она терпеть не могла то, как Бланшар в эти минуты смотрел на нее – никаких признаков ревности или смущения, лишь едва заметная усмешка. Возможно, будучи французом, он считал такую ситуацию вполне нормальной.

Дуг ответил сразу, как будто ждал ее звонка.

– С Рождеством, любимая.

– С Рождеством.

– Как там в Уэльсе?

Не прозвучала ли в его вопросе язвительная нотка? Может быть, это ловушка? Догадался он или нет?

– Хорошо. Мама ушла в церковь, я чищу картошку.

Я лгу тебе в последний раз, мысленно пообещала Элли. Несколько недель после его дня рождения пролетели как в тумане. Теперь наступило Рождество, и она не хотела портить праздник. В январе она наконец объяснится с ним. Самый худший месяц: Янус, двуликий бог, глядящий вперед и назад. Она все расскажет ему на Новый год.

– Как погода? Снег выпал?

Элли стала лихорадочно соображать, что ответить. Нужно было проверить погоду в Уэльсе в интернете.

– Наверное, такая же, как и у тебя.

Шум воды в ванной стих.

– Кажется, вернулась мама. Мне нужно идти.

Она с нетерпением ждала конца разговора, глядя на дверь ванной и моля бога, чтобы она не открывалась как можно дольше.

– Я люблю тебя.

Едва она успела выключить телефон, как из ванной вышел Бланшар в халате. Он вопросительно взглянул на девушку.

– Ты разговаривала с кем-нибудь?

– С мамой.

Бланшар открыл дверцу гардероба и снял с вешалки рубашку.

– Поднимайся. Нам еще нужно заработать рождественский обед.

Спустившись вниз по лестнице, Элли увидела во дворе с десяток мужчин и женщин. Высокие, неотразимо красивые, в меховых шапках, твидовых куртках и башмаках для верховой езды – они производили впечатление пришельцев из иного мира. Интересно, подумала она, кто это – тоже гости Сен-Лазара или члены его семьи? Бланшар поприветствовал их и представил им Элли. Она не запомнила ни одного имени. Ее интересовал Мишель Сен-Лазар, но его среди этих людей не было. Кавалькада «Ленд Роверов» спустила их с горы и доставила к лугу, заросшему деревьями и обрамленному живой изгородью. Там уже стоял еще один «Ленд Ровер» с открытым багажником. Из салона доносился тонкий щебет. Его источником была клетка. В ней сидела, вцепившись острыми когтями в деревянную перекладину, довольно крупная птица. На ее груди, будто украшения, блестели ярко-белые перья, широкие крылья были сложены, кривой клюв напоминал клинок абордажной сабли. Не нужно было иметь хоть какие-то познания в орнитологии, чтобы понять, какую смертельную угрозу таит в себе этот хищник. К тому же птица была прикована к клетке цепью.

Бланшар достал длинную кожаную перчатку, доходившую до локтя, надел ее на руку и зашнуровал свободной рукой. Бормоча ласковые слова, он отсоединил цепь от перекладины и закрепил ее конец на запястья. Птица прыгнула на его вытянутую руку и принялась чистить клювом перья. Помощник – сокольничий? – надел на птичий клюв маленький кожаный чехол и застегнул его на шее.

– Она прекрасна! – сказала Элли. – Столько благородства.

– Это сокол-сапсан. Соколиная охота всегда была подлинным занятием королей.

Бланшар вытащил приманку, привязанную к концу длинной веревки, и взял ее в правую руку.

– Для ее тренировок требуются бесконечное терпение и тугой кошелек.

Банкир зашагал через поляну, пригласив с собой Элли. К ним присоединилась черная собака, в то время как остальные гости следовали за ними на некотором расстоянии, прихлебывая кофе из чашечек, которые раздал им водитель «Ленд Ровера». К хвосту сокола был привязан колокольчик, звонивший при каждом его движении.

Посреди луга они остановились. Бланшар снял чехол и отсоединил цепь. Сокол огляделся, дергая головой. Некоторое время человек и птица сохраняли полную неподвижность. Их фигуры были отчетливо видны на фоне белого поля. Зазвенев колокольчиком и захлопав крыльями, сокол взлетел с руки Бланшара. Его крыло коснулось лица Элли. Он стремительно взмыл ввысь и оказался над маленькой рощицей в конце поля.

– Он что-то увидел.

Из кармана меховой шубы Бланшар достал какую-то коробочку, похожую на миниатюрный радиоприемник, и включил его. Устройство начало издавать высокие звуки с определенной периодичностью. Когда он направил его в сторону птицы, громкость звуков усилилась.

– У него на ноге закреплен радиомаяк. Если мы потеряем сокола из виду, это устройство поможет найти его.

Сокол парил на месте, развернувшись против ветра и расправив крылья. Подняв голову, Элли смотрела в небо. Воздух был настолько прозрачен и чист, что она могла рассмотреть черные перья под крыльями, белое пятно на груди и крючковатый клюв. Ей даже казалось, что она видит глаза сокола, сканирующие воздух. Он выжидал. И неожиданно камнем бросился вниз, скрывшись среди деревьев.

– Бежим! – крикнул Бланшар.

Спустя мгновение они мчались по полю, увязая в глубоком снегу. Свист ветра, скрип снега, лай собак. Они перелезли через ограду и направились в сторону рощи. Бланшар махнул рукой вправо.

– Деревья препятствуют прохождению сигнала. Нам лучше держаться на расстоянии друг от друга.

Элли с трудом пробиралась по снежной целине через подлесок, преодолела узкий ручей, споткнулась о корни поваленного дерева и уткнулась в ствол березы.

Задыхаясь, девушка остановилась и положила руки на бедра, чтобы унять боль от неожиданно возникшей судороги. Толстые ветви трещали под тяжестью налипшего на них снега. Пропела малиновка. Слева раздался отдаленный лай. И где-то впереди, не так далеко…

Звон колокольчика, словно в санной упряжке.

Двигаясь медленнее, нежели до этого, Элли продиралась между деревьями. Звон колокольчика сделался громче. Она заглянула за куст. Сокол с видом триумфатора вцепился в дикого серого гуся. Бедная птица пластом лежала на снегу, разметав его, словно взрыв снаряда. А сокол, издавая мяукающие звуки, выклевывал у своей добычи сердце. Элли смогла заметить, что единственным свидетельством убийства были три капли крови, окропившие снег рядом с телом гуся.

Элли неотрывно смотрела на птиц. Внезапно она почувствовала головокружение. Она никогда не видела такого белого снега, и у нее возникло впечатление, будто капли крови поднялись над его поверхностью и поплыли у нее перед глазами.

До ее слуха донеслись звуки другого колокольчика. Они показались ей незнакомыми, и она не сразу поняла, что это звонок ее мобильного телефона. Она вытащила его из кармана.

– Элеонор? Это миссис Томас из № 96.

Девушка не сразу смогла понять, кто это. Но потом вспомнила маленькую женщину с круглым лицом и терьером. Она жила неподалеку от ее матери. Но почему она звонит ей?

– Я постучала, но вас не было дома. Номер вашего телефона я нашла в сумочке вашей матери. Я не знала, где вы – здесь, или отмечаете Рождество где-нибудь еще… Это такой удар, такой ужас.

Она забормотала, что ей нужно как можно быстрее приехать. Элли не могла отвести взгляда от того, как сокол вырывает клювом куски плоти из тела жертвы.

– Что случилось?

Миссис Томас начала говорить о карете «Скорой помощи», о больнице, о врачах. Для Элли ее слова имели не больше смысла, чем мяуканье сокола.

– О чем речь? – пробормотала она.

Но тут она все поняла.

С ветвей посыпался снег, когда на поляну, тяжело ступая, вышел Бланшар. Он держал радиоприемник так, будто это был пульт дистанционного управления, направляя его на сокола. Он смотрел на него с радостью, граничившей с восторгом, потом заметил Элли.

– Что случилось?

Голос, доносившийся из-за гор и моря, произнес ей в ухо: это твоя мать.

Самолет Сен-Лазара находился в Вене на ремонте. Взлетно-посадочные полосы были занесены снегом. Элли провела ночь в аэропорту и улетела первым утренним рейсом на самолете бюджетной авиакомпании, заполненном шумными семьями и возвращающимися с горных курортов лыжниками.

Салон был окрашен в нестерпимо яркие цвета. Пахло потом, застарелым кремом от загара и свежим пивом. В двух рядах позади кресла Элли ребенка стошнило прямо в проход. В аэропорту Бристоля ей пришлось целый час ждать багаж.

В этот рождественский день железнодорожное сообщение было полностью парализовано. Элли взяла такси от аэропорта до Ньюпорта – шестьдесят пять километров, которые стоили ей почти сто фунтов. Она смотрела в окно на усталый город, на редкие башни небоскребов, высившиеся над линией горизонта, и громоздкие попытки украсить город уличным искусством. Она не была здесь с тех пор, как начала работать в «Монсальвате», и успела забыть, насколько сер ее родной город.

Попасть в больницу даже в качестве посетителя представляет целую проблему – как будто единственный способ облегчения человеческих страданий заключается в том, чтобы максимально усложнить людям жизнь.

Больница Роял Гвент не была исключением из правил. Едва Элли переступила ее порог, как оказалась пленницей совершенно нелепых правил и абсолютно немыслимой и неуместной иерархии, свойственной разве только Византии. Даже архитектурное решение больницы, казалось, было призвано сбивать с толку. Она вспомнила, как в подвале Бланшар говорил о превращении времени в пространство. К тому моменту, когда Элли с большим трудом отыскала нужную ей палату в отделении реанимации, где лежала ее мать, и время, и пространство сжались в светящуюся пустоту.

Ее мать лежала в углу четырехместной палаты. Ее койка была отгорожена ширмой. Над ее кроватью имелось окно – правда, из него можно было увидеть лишь кирпичную стену. Но бедная женщина не видела и этого. Ее глаза были закрыты. Элли с тревогой взглянула на мать и на первый взгляд даже не смогла уловить асимметрию лица, вызванную инсультом. Все тело больной было утыкано иглами и трубками, а мониторы отражали в режиме реального времени все изменения, происходившие у нее в организме.

Элли села на стул, достала коробку швейцарского шоколада, купленную в аэропорту, и положила ее на прикроватный пластиковый столик.

– Она сейчас не может есть.

На лице высокого врача играла улыбка, оскорбившая Элли.

– Что с ней случилось? – Голос девушки сорвался, и она почувствовала, что близка к нервному срыву. – Я ее дочь.

– В рождественское утро она пошла в церковь. После окончания службы она собралась поставить свечку и упала.

Элли мысленно представила эту сцену. Серая строгость церкви Святого Давида, викарий которой никогда не позволял ставить рождественскую елку. Седовласые дамы – в основном там всегда присутствовали дамы – пьют рождественский шерри, когда новость облетает их, словно стая перепуганных птиц. Сквозь толпу протискивается отец Эванс и призывает к спокойствию. В церковный двор въезжает карета «Скорой помощи». Сколько времени можно прождать «Скорую помощь» рождественским утром?

– Ее привезли прямо сюда. В сознание она еще так и не приходила.

– Она?..

Элли не смогла закончить вопрос. Ее разум восстал, отказываясь допускать возможность страшных последствий.

– Не знаю. Симптомы внушают определенную надежду. Все зависит от того, имеются ли у нее скрытые повреждения.

Он имеет в виду повреждения мозга, уныло подумала Элли и посмотрела на лицо матери, его тонкие черты и глубокие морщины. И в этот момент она отметила, что сейчас, насколько она помнила мать, та выглядела более умиротворенно, чем когда-либо прежде.

Врач бросил взгляд на настенные часы.

– Ее поместили в самое лучшее место. Мы позаботимся о ней должным образом, это я вам обещаю.

Элли не знала, сколько времени она просидела рядом с матерью. Врач сказал, что разговор может пойти ей на пользу, и поэтому она говорила. Запинаясь, зачастую со слезами, и честно – как она ни за что не осмелилась бы говорить, если бы мать могла ее слышать. Она рассказала ей о Дуге и его поэме, о Бланшаре и подаренном им кольце, о городах, в которых побывала, и отелях, где останавливалась. Она описала сказочный замок Сен-Лазара, мертвого гуся и ярко-красные капли крови на снегу. До нее вдруг дошло, как мало в ее жизни было событий и впечатлений, не связанных с банком. Иногда девушка на какое-то время погружалась в себя, не замечая, что в эти моменты ее сбивчивые рассказы замирали на полуслове.

Время посещений подошло к концу. Элли шла по коридорам больницы, таща за собой чемодан на колесиках, словно груз вины. Я должна была быть здесь.Перед тем как покинуть палату, она нашла в сумочке матери связку ключей. Ей не оставалось ничего другого, как отправиться домой.

Эту ночь она провела в постели матери. Проснувшись, она первым делом позвонила в больницу. Никаких изменений, все осталось по-прежнему. Поскольку было воскресенье, посещения были разрешены только во второй половине дня. Она долго рылась в чемодане, пока среди непрактично-формальной одежды не нашла джинсы и джемпер. В доме было холодно, и вода в душе оказалась ненамного теплее льда.

Вспомнив, что наверху находится бак, она отцепила от крюка на потолке лестницу и вскарабкалась по ней. Табличка, приколоченная гвоздями под стропилом, свидетельствовала о том, что балки не выдержат ее веса – хотя, возможно, только потому, что все пространство до самой крыши было заставлено коробками. Бак с горячей водой, по всей видимости, располагался где-то сзади, и добраться до него не было никакой возможности.

С упавшим сердцем Элли потянула на себя ближайшую к ней коробку. Связывавшая ее старая лента совсем рассохлась и при первом прикосновении к ней порвалась, словно рисовая бумага. Коробка раскрылась, из нее посыпались на пол листы бумаги и фотографии.

Элли хотелось плакать от отчаяния. На секунду она представила, как оставляет это холодное, лежащее в руинах прошлое, идет в центр города и снимает номер в отеле. Но что-то в куче старых документов на полу привлекло ее внимание. Это была фотография матери. Длинные прямые волосы, а юбка настолько коротка, что Элли невольно передернула плечами. Она никогда не видела ее такой молодой. Мать стояла перед кафедральным собором, обняв за плечи мужчину с красивыми чертами лица, который повернул голову, вопросительно глядя в сторону, как будто в момент съемки что-то отвлекло его внимание.

Энеюрин Стентон. Элли стразу узнала мужчину, хотя за всю свою жизнь видела его всего лишь на полудюжине снимков. Она перевернула фотографию и увидела надпись, сделанную мелким, аккуратным почерком матери.

Брессаноне, Италия – март 1987 г.

Насколько ей было известно, мать никогда не выезжала за границу, у нее даже не было паспорта.

Ею овладело любопытство. Она начала рыться в коробках, рассматривая бумаги. Это напомнило о том, как она проверяла бумаги по сделке в Люксембурге. Теперь же она пыталась проверить чистоту незавершенной жизни. В действительности, двух жизней, ибо среди банковских балансов и счетов за электричество присутствовали зримые свидетельства прошлого Элли: фотографии, учебники, дневники, рисунки, картины, табели, школьные концертные программы. А между ними, в свою очередь, пунктиром проходила третья жизнь, хотя она определяла первые две: удостоверение уволенного из армии, старый полис страхования жизни, почтовые открытки с континента. Элли даже и представить себе не могла, что ее отец так много путешествовал. Погода стоит прекрасная. Видел немало красивых вещей. Особая удача мне здесь не сопутствует. Люблю тебя. Ние.

Девушка взглянула на часы. Первый час – скоро нужно будет отправляться в больницу. Элли оставила мысль добраться до бака с горячей водой и настроилась на ледяной душ. В коробке, содержимое которой она изучала, оставалась еще связка бумаг. Сверху, стянутое резинкой, лежало нечто, похожее на неиспользованный авиабилет. Элли вытащила его, заинтересовавшись, почему не состоялся полет.

Билет был на рейс компании «Бритиш Эйрвейз» из Лондона в Мюнхен на 20 февраля 1988 года.

Ей стало грустно, поскольку она поняла, почему билет остался неиспользованным.

Энеюрин Стентон: 12 мая 1949 г. – 19 февраля 1988 г.

Правда, имя, напечатанное на билете, было не Энеюрин Стентон, а Джон Херрин.