355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тим Паркс » Призрак Мими » Текст книги (страница 16)
Призрак Мими
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 13:13

Текст книги "Призрак Мими"


Автор книги: Тим Паркс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава двадцать седьмая

Если Моррис и приходил в сознание за следующие двое суток, то совсем не помнил этого. Уже после, обсуждая с Форбсом происшедшее, он предположил, что если б Данте имел представление о современной анестезии, он бы живописал еще много новых кар для грешников: смесь удушья, кошмарных видений и тошноты, слепящие огни в липком мраке, когда человек сознает лишь то, что его лишили сознания, полная беспомощность – ни памяти о прошлом, ни надежд на будущее. И постоянная, непрерывная мука… В общем, идеальное наказание для того, кто повинен в привычке контролировать свой разум и считать себя повелителем судеб – собственной и чужих.

Одно утешение: покуда жив, страдания можно воспринимать как епитимью. Господь явно предназначил Моррису долгие годы служения, дабы он мог одеть и накормить сотни нуждающихся на расширенном предприятии «Вина Дакворт», постепенно вовлекая заблудшие души из третьего мира в лоно нашей матери Церкви.

Но покаяние, пока оно длилось, было воистину болезненным. Теперь казалось, что обломки, под которыми он погребен, или, вернее, вязкая жидкость, куда он погрузился с головой, – одновременно яркая и темная, оглушительная и безмолвная, мягкая и сдирающая кожу, как наждак, – вот-вот расплющит его, вдавит внутрь самого себя. Он весь превратился в сгусток страшной боли, терзавшей и рассудок, и душу.

Из ниоткуда доносится голос: «И straordinariо!» Что – невероятно?

Еще один голос, такой же приглушенный: «Паола, cara, я сама поверить не могу. Неужели правда?»

Теперь ясно, что следующий вопрос: «А что говорит полиция?» – задала его жена.

Услышав это слово, Моррис мгновенно и полностью пришел в себя. Каждый его нерв, казалось, обнажился: он немедленно ощутил темноту, неясный шум, помимо голосов жены и невестки – обычный звуковой фон всех общественных мест. Чужую, слишком жесткую постель, резкую боль в шее и правом ухе, бинты, которые закрывали глаза и притупляли слух. Но ярче всего было сознание, что пальто исчезло.

– Ради Бога! – застонал он. – Мое пальто! – Голова дернулась, руки поднялись и упали, а лицо обожгло невыносимой болью: словно молния ударила в висок, пробежала по правому уху и взорвалась там, где шея переходит в плечи.

– Мо! – взвизгнула Паола. – Не шевелись!

– Я схожу за доктором, – сказала Антонелла.

Теперь он вспомнил собаку, оскаленные клыки, море крови – очевидно, собственной. Ну теперь-то наконец прибили эту тварь? Но главное место в его мыслях занимало пальто. Старые письма о выкупе. Коронная улика. Он выдал себя с головой, хоть и обратился к Богу. Твои грехи тебя найдут… Но так же нечестно!

– Мими! – закричал он. Очень глупо. Но игла уже впилась в руку. Он заснул так же мгновенно, как до этого пришел в сознание.

Потом опять была долгая тьма, хотя не столь гнетущая, как прежде, просто сознание куда-то плыло сквозь туман обезболивающих уколов. Затем он почувствовал, как кто-то гладит его по руке. Душа его была неспокойна, она словно ворочалась внутри, стараясь выбраться на поверхность – к лицу, к глазам, пока Моррис их не открыл, и тут чужая рука отдернулась.

Бинтов на лице больше не было, хотя тугая повязка стягивала череп от макушки до подбородка. И пошевелиться он не мог, только смотрел на лампу дневного света под потолком. Он позвал жену. «Моррис, мальчик мой», – откликнулся тихий печальный голос. Форбс встал и склонился над ним, словно пыльное видение в мертвенном свете; в водянистых глазах стояли слезы.

– Господи, что со мной?

Но Моррис уже пришел в себя и был готов действовать. Что случилось, он и так прекрасно знал – пес вцепился в глотку. А нужно было выяснить, куда девалось пальто.

– Кто-то попытался отравить собаку, – объяснял Форбс. – Она взбесилась и порвала вам лицо. Помните, мы все вместе поехали к вам в офис? Это было позавчера.

Этого Моррис не ожидал. Порвала лицо? Он потрясенно умолк. Лицо! Боже мой, на что я теперь похож?

Форбс исчез из поля зрения, опять присев на стул. Перед тем как заговорить, он снова взял Морриса за руку с бесконечной нежностью. Прокашлялся. Но так и не собрался с духом.

В ужасе Моррис попытался приподняться, но лишь дернулся от боли – вся кожа стянулась. Форбс положил ему руку на здоровое плечо, чтобы удержать от резких движений.

– Не буду вас обманывать, – сказал он, на сей раз обойдясь без неотвязной латыни. Это означало лишь одно: дела совсем плохи.

Моррис вытащил из-под одеяла другую руку и нащупал плотную повязку, тянувшуюся до самой шеи. Потрогав свободную от бинтов щеку возле носа, он ощутил бугорки недавно наложенных швов. Погонные мили швов! Боже милосердный! Он заштопан от лба до подбородка.

– Шрамы останутся на всю жизнь, – пролепетал он.

Невидимый Форбс промолчал.

– На всю жизнь! – повторил Моррис. Он чувствовал, что вот-вот разревется, как ребенок. Захотелось остаться одному, оплакивать свое несчастье, воззвать к Мими и к Господу – пусть объяснят, в конце концов, за что с ним так обошлись. Он же всего лишь хотел избавиться от тупой зверюги. Какое издевательство! А еще думал иногда, что может перебить половину человечества и при этом остаться безнаказанным… Горькие слезы жгли раны на щеках. За одно дурацкое воскресное утро вся жизнь пошла кувырком.

– Ne cede malis (20), – пробормотал Форбс. Затем, видя отчаяние зажмурившегося Морриса, нерешительно добавил: – По крайней мере, есть и одна хорошая новость.

Моррис с трудом поборол жалость к себе и сразу заподозрил подвох:

– Ну что там еще?

– Похоже, Бобо только похитили.

– Как? – он широко открыл глаза и опять совершил ошибку, попытавшись повернуть голову.

– Антонелле пришло письмо с требованием выкупа.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать. От кого письмо, с каким еще требованием? Мысли лихорадочно вертелись в голове. Ради Господа! Стоит произойти какой-нибудь неприятности, как тут же появляется целая армия психов, желающих поскорей сорвать на этом миллионный куш, будто страдания людей для них вообще ничего не значат! Теперь стало ясно, что именно об этом письме говорили Паола с Антонеллой – обе не могли поверить. Да уж. Он сделал глубокий вдох. Но, хоть убей, непонятно, с какой стати Форбс считает этакую жуть хорошей новостью.

– Теперь им будет гораздо труднее осудить Фарука с Азедином, вы не находите?

Моррис пришел в ярость. Он вновь попытался сесть и бессильно откинулся на подушку.

– Какого черта беспокоиться об убийцах и педрилах, – когда у меня лицо порвано в клочья? Да плевать мне на них. Слышите, плевать! Гнусная тварь – искалечила всю мою жизнь, а тут вы лезете в душу с извращенцами.

После этой вспышки наступило долгое молчание. Моррис бессмысленно смотрел в потолок, словно несчастье лишило его остатков воли. А он как раз поклялся исправиться!

Наконец Форбс сказал с мягким упреком:

– Моррис, вы были очень добры ко мне, поселив на Вилла-Каритас, оплатив ремонт и так далее…

Он помялся. Но Моррис почти не слушал, занятый мыслями о пальто. Все игры подошли к концу. Судьба одним ударом лишила его и красоты, и безопасности.

– Но дело в том, – продолжал Форбс, – что я сильно привязался к Фаруку. Он бесконечно милый и добрый юноша. Что же – до – его сексуальной ориентации, это, вне всякого сомнения, его личное дело. В конце концов, и Микеланджело, и Сократ были гомосексуалистами. Важно то, что я ни на секунду не верил в его причастность к убийству. И я сделаю все, что будет в моих силах, чтобы его не осудили.

Опять повисло тяжелое молчание. Что имел в виду Форбс, говоря «все, что в моих силах»? Что он может сделать? Тишина затянулась. Моррис, подождав, принялся расспрашивать, что произошло после того, как пес сшиб его с ног (пальто, куда они дели пальто?). Ответа не последовало, и он понял, что Форбс ушел. Наверное, в туалет, подумал Моррис. Но старик больше не вернулся.

* * *

Моррис не привык к больничной обстановке. С тех пор, как мальчиком прижимал лицо к стеклу палаты интенсивной терапии в Актонском мемориальном госпитале, где умирала милая мамочка, он даже не зашел ни разу ни в одну больницу. Поэтому, когда спустя несколько часов после внезапного бегства Форбса ему удалось-таки присесть в постели, он немало удивился, обнаружив, что младший медперсонал здесь по преимуществу мужского пола и носит вместо белых халатов зеленые пижамы, а на ногах у них шлепанцы. Все прочие детали – стены, выкрашенные в серый цвет на канцелярский манер, с непременными огнетушителями, ширмы у кроватей, белые двери кабинетов, наконец, затянутое паутиной распятие над дверью – были вполне заурядны.

Развернувшись всем телом, чтобы шея не так болела, Моррис разглядел пациента на ближайшей койке. Замотанный бинтами обрубок на месте правой руки, похоже, сильно мешал соседу листать спортивную газету. Газета, подумал Моррис. Нужна газета, чтобы оценить положение на игровом поле, по крайней мере, глазами прессы. Хотя полиция, возможно, просто дожидается, пока он наберется сил, чтобы осознать всю тяжесть каких-нибудь свежих улик.

Похищение. Несколько убийств. Звучит совсем не так зловеще, как до тюрьмы: именно там он убедился, насколько нормальны, если не сказать порядочны, – многие убийцы, похитители и педерасты. Просто их природные наклонности случайно совпали с возможностями. Большинство переживало свои преступления, как какую-то тяжелую болезнь, от которой им не сделали вовремя прививку. В тюрьме Моррис не встречал ни таких выродков, как Бобо, ни извращенцев, вроде его собственной жены.

Две женщины и пожилой мужчина обступили другую койку, не давая Моррису увидеть, какая беда приключилась с лежащим на ней человеком. Но ясно было, что все его товарищи по больничной палате пострадали более чем серьезно. Ампутации, увечья, уродства во всей неприглядности. Наверное, были тут и такие, кто ждал пластической операции. Может, именно поэтому, обведя взглядом все десять кроватей и четыре стены, он не заметил ни одного зеркала? Пациентов надо готовить к будущему убогому существованию. Пациентов вроде него.

О, Мими, погибло это прекрасное, чистое, выразительное лицо! Щеки, которые ты так жадно целовала!

Думая об этом, а еще о пропавшем пальто, терзаясь мыслями о новых письмах насчет выкупа (кто же, силы небесные, их сочинил – не тот ли, кто звонил в полицию?), Моррис медленно поджаривался в аду утонченного душевного хаоса. Единственное, что он мог – поднять глаза к небесам и молить ангела-хранителя пролить бальзам утешения на его пылающие раны, на кошмарные щеки, распухшие губы и гноящуюся душу. И сделал все, на что был способен: сложил ладони и склонил изувеченное лицо в молитве. Он не откажется от своей веры после первого же испытания, сколь бы тяжким оно ни было.

– Алло, – произнес чей-то голос. – Как проживаете, мистер Дакуати? Ленч!

Повернувшись, Моррис обнаружил низенькую коренастую фигуру – типичный южанин со смуглым лицом и яркими косящими глазами.

– Удачно мы здесь поимели английского пациента. Могу практиковать свой инглиш, да? – Сняв с тележки поднос и поставив на тумбочку, человечек объяснил: – Я бывал два года в Эрлс-Корт, Лондон, знаете его? Поэтому я так ладно рассказую. – Он улыбнулся во весь щербатый рот.

Все еще погруженный в молитвы, Моррис снова ощутил себя участником сюрреалистического действа. Он поморгал и пришел к выводу, что явление ниспослано ему, дабы показать, что есть на свете люди еще более жалкие и нелепые, чем он сам. Как бы скверны ни были его дела, каким бы уродом он ни стал, все равно его наверняка будут ценить выше, чем эту помесь клоуна и гнома.

Глядя на кусочек курицы в прозрачном бульоне с редкими зернышками риса, Моррис вежливо поблагодарил санитара и заверил, что будет рад говорить с ним исключительно по-английски. И сразу спросил: где его одежда, нет ли поблизости зеркала, и нельзя ли раздобыть местную газету?

Санитар просиял:

– Дионизио меня звать.

– Очень приятно, я – Моррис.

Наверное, так Господь испытывал его терпение.

– Ваша одежа в armadio… в шкафе, номер как кровать, восемь. Зеркало в туалете на коридоре. – Санитар по-птичьи склонил набок маленькую головку. – Но ее лучше не смотреть до операции. Газета на столе в заду коридора.

– А когда меня выпишут, Дионизио? – Сознание просто отказывалось воспринимать слово «операция».

– А-а, мистер Дакуати, так быстро-быстро уйти, а еще не успел – к нам прийти! – Дионизио покачал головой и подошел к ногам кровати, где висел планшет с предписаниями. – Операция в пятницу. До нее много анализов. Потом будут брать… как это по-вашему? – Он бросил планшет и ущипнул себя за волосатое коричневое запястье.

– Кожа, – подсказал Моррис, невольно поежившись.

– Хватают кожу с ноги и ложат на лицо, – человечек похлопал себя по щеке и снова заглянул в планшет. – Потом… как сказать rimodellare – переладят вам ухи. Может быть, отойдете на следующей неделе.

Он пристроил на коленях у Морриса нечто вроде столика и водрузил сверху поднос. – Обход, судя по всему, уже завершился, и все пациенты ели, насколько им позволяли увечья. Поэтому санитар задержался поболтать.

– Ми-истер Моррис! – провозгласил он. – Англичанин! Я такой счастливая. – Так давно не рассказую – по-английски.

Вот так всегда в этой жизни, подумал Моррис: люди, с которыми вовсе не хочется разговаривать, непременно жаждут общения с тобой, – и обязательно в самые важные моменты жизни приходится иметь дело с идиотами. Вроде того слабоумного доктора философии, который в римском пансионате излагал ему свою теорию, что, дескать, духи всего лишь литературная метафора. Хотя Моррис еще тогда знал, что духи – должны существовать, – что и подтвердилось в ходе дальнейших событий; пожалуй, чересчур недвусмысленно. Даже на смертном одре к нему обязательно подошлют какого-нибудь назойливого полудурка, и тот превратит его последние минуты в балаган. Вечный флирт космического – с комическим. Но, обратившись к Господу, Моррис стал более сдержан и покладист. Возможно, это – наказание ему за грех тщеславия. Не так уж он душевно туп, чтобы не понимать, как сильно его порой заносило в ту сторону. Мими ему поможет достойно встретить испытание лицом к лицу (пусть и уродливым), а уж он постарается изо всех сил.

– Вы знай Эрлс-Корт? – продолжал расспрашивать Дионизио. – Там я работай в отеле.

Моррис зачерпнул ложку бульона и сразу обнаружил, что рот с правой стороны болит нестерпимо. Меж тем глаза обшаривали палату, пока не наткнулись на десяток серых ящиков в углу; их ровный ряд перечеркивала по диагонали, как виделось с его койки, чья-то нога на вытяжке. Ему будут восстанавливать ухо! По правде говоря, верить в это не хотелось до потери пульса.

– Так вы разве не знай Эрлс-Корт, – не отступался санитар.

– Я был там однажды на выставке «Идеальный дом», – признался Моррис. Конечно, пока мать была жива – именно с такими людьми, как мамочка или Массимина, и ходят в подобные места.

– Ах, «Олимпия», – вздохнул Дионизио, – да, одеяльный дом. Очень, очень прекрасно!

Моррис чуть не подавился. На милю вокруг Эрлс-Корта вряд ли можно найти хоть один просто приличный дом, не говоря об идеальном. Однако нищее хозяйство Даквортов даже на таком конкурсе не попало бы и в аутсайдеры.

– А почему бы не вернуться в Англию, – спросил он, получив очередной заряд боли из правого угла рта, – если вам там так понравилось?

Дионизио встал и печально улыбнулся:

– Сейчас я должен ухаживай здесь за моей старой мамма. Она очень болей. Потом уже взад.

Повезло же карле – у него есть мать, за которой нужно ухаживать! Моррис проводил взглядом коротышку, катившего свой транспорт к выходу. Как только дверь палаты захлопнулась, он снял с колен поднос, сполз с койки и заковылял к шкафчикам на подгибающихся ногах. Таким образом, за десять мучительных минут Моррис убедился: во-первых, пальто, а значит, и писем, в ящике нет. Во-вторых, лицо выглядит намного хуже, чем у любой из его жертв. И в-третьих, полиция, или, скорее, карабинеры, похоже, всерьез отнеслись к письму, полученному синьорой Позенато. Хотя бы потому, что оно, как писала местная газета, «подозрительно напоминает письма, приходившие около двух лет назад, когда была похищена младшая из невесток пропавшего, Массимина Тревизан».

Моррис был на грани обморока. Встретив на обратном пути в коридоре Дионизио, он стал умолять гнома дать ему снотворного. Но тот, сверившись с планшетом, заявил, что Моррис уже получил предельно допустимую дозу. Его накачали транквилизаторами по уши, как всегда при сильных повреждениях. Санитар заискивающе улыбнулся:

– Я это вот скажу. Только перенесу лекарства и приду. И мы с вами объединяй – наши компании. Что скажете?

Из милосердия Моррис не сказал ничего. И потащился на койку – прибежище ужаса и рыданий над своей судьбой.

* * *
Глава двадцать восьмая

На четвертый день Паола договорилась, чтобы его кровать отгородили ширмой, и решила поразвлечься, проявив активность известного рода. Ну как же, сперва три недели тюрьмы, теперь вот опять казенный дом. За целый месяц всего одна ночь в супружеской постели, хоть на развод подавай!

Может, она просто желала подбодрить больного мужа этими фривольностями? Моррис, удрученный пропажей пальто, гораздо больше интересовался выражением ее лица, чем сексом. И пришел к однозначному выводу: хоть Паола и тянет руку под простыню совсем как прежде, что-то здесь не так. Даже в ее привычных замашках словно бы проявилось нечто утрированное.

Паола двинулась штурмовать пижамные штаны, но осталась явно разочарована. Это от таблеток, нашел оправдание Моррис.

– Полезай-ка под юбку, – скомандовала Паола. – Боже, до чего ты сексапильный в этих бинтах!

Она прижалась коленями к краю кровати. Трусиков на ней, разумеется, не было. Большой палец Морриса легко скользнул внутрь. Завязалась обычная эротическая пантомима: раскачиваясь взад-вперед, Паола елозила по его запястью.

– Вынь и оближи, потом целуй меня.

Сказано – сделано. Паола запихнула палец обратно в себя, одновременно слизывая собственный сок с его губ. Так и есть, понял Моррис, ему стараются запудрить мозги. Она что-то узнала? Если да, то что именно? Только про Бобо или еще про Массимину? Может быть, письма из пальто попали к Паоле? А подозревает ли она, что муж догадался? Или просто хочет показать, что с такой властью запросто превратит его на всю жизнь в сексуального раба?

И когда же наконец начнет округляться ее живот? Мими уверяла, что Паола беременна. Рождение ребенка, чувствовал Моррис, положит начало их новой жизни. Наверняка тогда с женой легче будет иметь дело, она обязательно станет достойна того, чтобы не покидать ее до смерти. Это вопрос только времени.

Когда лицо Паолы уже исказила довольно-таки неприятная гримаса, – предвещавшая оргазм, над ширмой вдруг выросла черная курчавая башка. Боже, какой стыд! Моррис было дернулся, но Паола, как клещами, впилась в руку и прижалась еще тесней, чтоб без остатка выдавить положенное. Дыхание ее сделалось быстрым и прерывистым.

Кваме взирал на эту картину поверх ширмы с довольной улыбкой. Моррис так и не сумел освободиться: бедра стискивали его запястье все крепче. Он был унижен до глубин, до предела.

– Господи! – выдохнула Паола. – Господи-господи-господи-и-ии… и! – Потом открыла глаза и спросила вполне трезво: – Ты зачем удрать пытался, Мо? Вот сукин сын! – Я чуть мимо не пролетела, оно мне надо?

Судорожно обтирая руку о простыню, Моррис прошипел:

– На нас смотрят.

Кваме вмиг принял выражение святой невинности.

– Добрый день, босс.

– А, Кваме, – Паола оправляла подол, ни тени смущения на раскрасневшемся лице. – Я думала, ты в машине дожидаешься. – Вместо шока и раскаяния она даже ухитрилась мило улыбнуться. Бесстыжая шлюха!

– Надобно с боссом поговорить по службе, – объяснил негр. – А приемные часы только эти. – Он зашел за ширму. – Босс, я хотел сказать, тут стращать начали…

Оказалось, ему под дверь уже не раз подбрасывали писульки: дескать, черномазые, убирайтесь вон. В окно запустили камнем. На машине вообще нацарапали про каких-то винегретов. Моррис пообещал сообщить в полицию. Потом стал наставлять Паолу и Кваме насчет неотложных дел в компании: переписка с «Доруэйз» и прочими клиентами, подтверждение заказов. Обязательно выяснить, каким образом Бобо обналичивал деньги для «черных» расчетов с поставщиками. Если все пустить на самотек, «Вина Тревизан» разорятся и погибнут. Паола начала ныть, что для нее это слишком сложно, пускай Моррис сам разбирается, когда выпишут. Но Кваме, к его удивлению, выудил из кармана модных брюк блокнот и все тщательно записал, даже попросил повторить на всякий случай указания. Глава предприятия, невзирая на недавний конфуз и прочие несчастья, от души порадовался успехам способного ученика и верного помощника. Сообщники обменялись успокаивающими взглядами.

– Povera faccia selvaggia, – сюсюкала Паола, – бедняжечка-дикарь, весь в дикарских украшениях…

Так знает она или нет? Если нет, то с какой целью ломает комедию, перегибая палку?

– Кстати, – небрежно бросил Моррис, – после того, как убили проклятую псину, не знаете, что стало с моим пальто? По-моему, в кармане остался бумажник.

Оба медлили.

– Вы были весь в кровище, босс. Этот здоровый пес, он налетел как черт.

– Но потом карабинеры его пристрелили. По крайней мере, Форбс так сказал.

– Мы сперва пробовали оттащить, а уж после они пристрелили. До чего был лютый, ух!

– Но с какой стати? – удивилась Паола. – Раньше этот пес никогда себя так не вел.

– Полиция сказала, его кто-то хотел отравить, хозяйка.

И Моррис в который раз восхитился талантом этого парня ко лжи, – вернее, к – безобидной полуправде. Кваме держался, точно не знал и половины того, что ему довелось увидеть своими глазами. А еще радовало, что негр, вопреки подсмотренным гнусностям, продолжал выказывать миссис Дакворт полное почтение.

– Что же все-таки с моим пальто, ума не приложу? – повторил Моррис.

Кваме помотал головой:

– Когда я помогал класть босса на носилки, пальто было при нем.

– Надеюсь, кредитных карточек там не было, а, Мо? – Паола характерно поерзала бедрами, играя капризной улыбочкой на надутых губах. Отлично, подумал Моррис, если игре предстоит быть долгой и жесткой, он и это выдержит не хуже всякого другого. Но в конце концов пальто и письма где-нибудь обязательно всплывут.

* * *

На следующее утро – всего за сутки до операции – его навестила Антонелла, и после некоторых колебаний согласилась почитать Моррису его английскую Библию. На ней был скромный наряд черно-коричневых тонов. Моррис снова стал рассказывать о своем обращении, о желании служить Богу, о намерениях – если, конечно, она не возражает, – сочетать бизнес с благотворительностью, о планах построить часовню при заводе. Невестка сидела совсем близко, ее руки казались особенно бледными на черном переплете, темные волосы ниспадали на пышный бюст.

– Так что тебе почитать? – спросила она.

– Да что хочешь. То, что выбрала бы для себя.

– Боюсь, я не большой знаток, – смутилась Антонелла. – У нас, католиков, простые прихожане редко сами читают Библию.

Это смирение тронуло Морриса до глубины души.

– Когда я совсем поправлюсь, давай читать вместе, – сказал он. – Это будет замечательно. И тебе не мешало бы отвлечься. Можно по-английски – совместим веру с учебой. Отличный случай вернуться к твоим урокам, раз Стэн больше не может.

Моррис очень надеялся, что никто не сказал американцу про больницу. Меньше всего ему хотелось бы, чтоб этот подлипала ездил к Антонелле, а она выходила навстречу.

Невестка благодарно улыбнулась, а Моррис подумал: ее визит означает, что если даже кто-то заполучил письма и сумел сопоставить факты, кот все равно еще в мешке. Не то бы Антонелла, наверное, глаза ему выцарапала.

– Знаешь что, открой-ка наугад, – предложил он, кивнув на том с золотым обрезом. Если когда-нибудь он напишет книгу, хорошо бы ее издать именно в таком оформлении.

Достав очки из черной сумочки (Моррис до сих пор не знал, что Антонелла носит очки, но виду не подал), она открыла книгу и начала читать:

«О, если бы я был, как в прежние месяцы, как в те дни, когда Бог хранил меня…»

Она подняла глаза, лишь на долю секунды, но Моррис уловил в них страдание, еще более возвышенное этими строгими очками.

«Когда светильник Его светил над головою моею, и я при свете Его ходил среди тьмы…»

Моррис вздохнул.

«Как был я во дни молодости моей, когда милость Божия была над шатром моим…»

Он пожирал невестку взглядом. Полные красивые губы чуть дрожали, в Антонелле – такая бездна женственности… А в Паоле – одна только ненасытная похоть.

«Когда еще Вседержитель был со мною, и дети мои вокруг меня,

Когда пути мои обливались молоком, и скала источала для меня ручьи елея!»

Антонелла вдруг расплакалась.

– Ох, Моррис, – всхлипывала она, – ну почему все сразу на нас свалилось?

Моррис сел и притронулся к ее руке. Он от души разделял ее скорбь и в то же время невольно, но отчаянно, – ведь отныне он неразрывно связан с Паолой, – тянулся к Антонелле. «Когда пути мои обливались молоком»! Давно следовало взяться за Библию.

Антонелла неожиданно выдавила:

– Сначала сестра, теперь Бобо. Ты, наверное, знаешь, мы получили страшное письмо. Совсем как те, о Мими. Я сперва обрадовалась – выходит, он жив, а потом вспомнила, что стало с ней. Боже, какой ужас… Не могу понять, как Господь допустил, чтобы такое случилось дважды в одной семье. А сейчас прихожу к тебе – и открываю Библию прямо на Книге Иова! – Она захлебнулась слезами.

Ну конечно же, Иов. Праведник, чью веру Всевышний испытывал, лишив его всех благ… Моррис осторожно спросил, чем так похожи эти письма.

– Я же еще ни разу их не видел, – напомнил он Антонелле. И самому себе.

– Вырезаны из книг и газет, – сняв очки, она утерлась платком. – Ни слова от руки. Полно каких-то странных угроз.

Наконец он отважился:

– Можно взглянуть?

Оказалось, ксерокопия у нее с собой. Антонелла порылась в сумочке и положила листок на постель.

Моррис оцепенел. Это уже слишком! Это было однажды…

* * *

Темная Владычица Семиградья!

ЗА ДАВНОСТЬЮ НЕ МОГУ УКАЗАТЬ ИСТОЧНИКИ, НО ВСЕ ЭТИ, С ПОЗВОЛЕНИЯ СКАЗАТЬ, РЕАЛИИ ВСТРЕЧАЛИСЬ В ФЭНТЕЗИ, НАПИСАННЫХ ПО-АНГЛИЙСКИ. ВПРОЧЕМ, ЕСЛИ НЕ НРАВИТСЯ, ЗАМЕНИТЕ НА ЧТО-НИБУДЬ БОЛЕЕ ПРИЕМЛЕМОЕ С ВАШЕЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ.

Вырезка, судя по всему, из какого-то дешевого переводного романа для юношества.

Священ мой долг возвестить тебе: сочтены дни Зла, воцарившегося над многострадальным народом Зорна. Длань моя, направляя сие послание, погружает стило в кровь твоего греховного исчадья – Томаса Черного, что ныне корчится в муках, коими прежде терзал он других, томя в оковах презрения. Так скрежещи зубовно, о вероломная погубительница честных христиан! Знай же: если к исходу второго Саббата не сложишь ты нечестивого именья своего у ног благородного рыцаря Рудольфа и не поклянешься на его могучем клинке не чинить более зла, – тогда единственный, кто дорог подлому сердцу твоему и любезен стократ подлейшей душе, предан будет казни без милости и покаяния, дабы познал он праведный гнев Пресвятого Творца.

«Скрежещи зубовно». Надо же, какое убожество! Но прием тот самый, что в его первом письме – ужас абсурда. Дурацкие готические романы для умственно недоразвитых подростков вдруг превращаются в реальность.

Подпись вполне под стать: «Рудольф Красный, Заступник Веры, Защитник угнетенных, Бич сатаны и всех козней его». А в самом конце налеплена газетная строка:

Источник в правительственных кругах сообщил, что технические правила уплаты нового налога будут обнародованы в ближайшие дни.

Моррис перевел дух. М-да, Flagello, стало быть, di satana e tutte le opere sue… В самом деле, чертовски умно: мастерская имитация его опуса позволяла адресату при желании отмахнуться от угроз, а отправителю – в случае чего выдать их, пусть лишь на свой взгляд, за неуклюжий розыгрыш. Но только он собрался успокоить Антонеллу, убедить ее, что платить нельзя ни в коем случае – вон за Массимину деньги отдали, и что получилось? – как вдруг мужской голос произнес над ухом:

– Итак, ваше мнение, мистер Дакфорс?

В первый, но, видно, не в последний раз Моррис понял преимущества погубленной красоты. Сколько бы сам он ни чувствовал, как вся кровь отливает от лица, никто другой не разберется в месиве из швов и бинтов. Он содрогнулся в душе, увидев Фендштейга – точь-в-точь группенфюрер при полном параде и в очках без оправы, – и сказал чистую правду:

– Боюсь, полковник, это для меня китайская грамота.

– Простите, не могли бы вы оставить нас наедине на пару минут? – обратился Фендштейг к Антонелле. Слишком холодно обратился, по мнению Морриса, если учесть, что сейчас переживает несчастная. Тем не менее форма карабинера с белой перевязью и алыми лампасами смотрелась весьма внушительно. С эстетической точки зрения – явный шаг вперед по сравнению с довольно непритязательным полицейским мундиром.

Свояченица скользнула прочь, на ходу пряча очки в сумочку. Моррис поймал себя на том, что неотрывно глядит ей вслед.

– Синьор Дакфорс, – начал Фендштейг с места в карьер, – ничего не поделаешь, придется нам с вами снова поговорить. – На изуродованном лице англичанина застыла маска смирения. – Синьор Дакфорс, прошло уже больше месяца, как пропал человек, причем налицо все признаки отчаянного сопротивления. – Полковник помолчал, пожевал губы, свел вместе кончики пальцев. – С точки зрения возможности совершить убийство или похищение мы имеем трех подозреваемых: вас и двух довольно жалких бродяг.

– Педерастов, – уточнил Моррис.

Фендштейг проигнорировал это замечание. Может, полковник сам из маргариток, подумал Моррис. Его бы не удивило. Весь мир сегодня кишит этой заразой.

Фендштейг продолжал изучать собственные пальцы, словно в глубокой задумчивости.

– На следующий вечер после преступления вы отсутствовали дома до двух часов ночи. Повторяю, до двух часов. Вы отказались назвать место своего пребывания. Поэтому, будучи убежден, что убийцей или похитителем являетесь именно вы, я распорядился взять вас под стражу, чтобы воспрепятствовать ложному алиби. Данная мера пресечения предусматривается в Приложении к Уголовному кодексу, Постановление семьсот семьдесят шесть дробь девяносто один.

Какая тоска… Взгляд Морриса упал на затянутое паутиной распятие над дверью. Верный знак полного забвения гигиены – как телесной, так и духовной. Когда же наконец тирольский зануда даст знать, найдены ли письма в пальто? Надо понять, то ли бороться дальше, то ли сложить руки и отдаться на волю случая.

– Затем вы сочинили, – тянул Фендштейг тем же тусклым механическим голосом, что и при первой встрече, – повторяю, сочинили, и то лишь после трехнедельных раздумий, самое нелепое алиби. – Обратившись к тюремному психиатру, вы стали утверждать, что…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю