Текст книги "Охотник за головами (ЛП)"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Чанг больше не мог этого выносить.

Он потащил Лина прочь, ухватив за руку, а в другой сжимая верёвку от свиньи. Он говорил, что обернулся всего раз, и ему почудилось, будто сами джунгли поднимаются на ноги, заметают их следы, подкрадываются всё ближе. Лин орал, что призраки, эти жуткие призраки идут за ними, а Чанг пытался втолковать ему, что это просто байка, дурацкая детская страшилка, которую пацаны друг другу травят из поколения в поколение, но Лин и слышать ничего не хотел. Луна нависала над ними гниющим, светящимся шаром, а джунгли были живыми и текли тенями. Со всех сторон неслись звуки – громкие, суетливые звуки отшвыриваемых гнилых деревьев и трещащего подлеска, и...

Лин заорал.

Чанг тоже.

Они думали, призраки впереди, но тут верёвка от свиньи натянулась струной, резко дёрнулась и чуть не вырвала Чангу плечо. Свинья завизжала, и тьма будто поползла по ней. Потом верёвка обвисла, и мальчишки рухнули в траву. В лунном свете, рассказывал Чанг, верёвка была чёрной от крови, и не успели они это осознать или хотя бы подумать о том, что всё это значит, как раздался дикий, оглушительный рёв, и что-то вылетело из теней и ударило Чанга, сбив его с ног. Он весь был в кровище. В него попала отрубленная, всё ещё кровоточащая башка свиньи.

Он заорал, и что-то огромное... что-то похожее на человека, но размером с великана, окутанное чёрными кожистыми лохмотьями, развевающимися на ветру... схватило Лина и одним мощным движением вздёрнуло в воздух. Чанг увидел, что это было. В мертвенном лунном свете он разглядел жуткую морду, которая и мордой-то не была – безглазая маска из белой студенистой плоти, заросшая зелёной и чёрной плесенью. Казалось, будто она движется прямо по кости под ней, но это всё потому, что она кишела червями.

Тут он замолчал, тяжело дыша, дрожа, глаза намокли от слёз. Достал платок и вытер пот с лица.

– Да. Что было дальше, спросите вы? – он с трудом сглотнул, кадык дёрнулся. – Помню только обрывками... как эта тварь схватила моего брата за голову, срезала её когтями, острыми как лезвия кос. Хлынула кровь и... всё, довольно. Больше не могу об этом говорить. – Он тяжело вздохнул, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом. – Меня нашли на следующий день – я блуждал по джунглям. Ничего об этом не помню. Был сильный жар. Впал в кому и очнулся уже во французском миссионерском госпитале. Рассказал свою историю священнику, потом отцу и старейшинам деревни. Помню их лица, помню, что они говорили: Ак куи ди сан дау – дьявол-охотник за головами. Кон куи тхау дау нгыой – дьявол-собиратель голов. В детстве я слышал об этом – просто страшилка, ничего больше. Но старейшины? Мой отец? Французский священник? Они отнеслись к этому с пугающей серьёзностью.

Чанг замолчал, собираясь с мыслями.

Куинн, похоже, был очень близок с этим парнем, раз тот рассказал такое совершенно чужому человеку. И думаю, если бы эта тварь не охотилась за мной, о чём я рассказал Чангу, он бы никогда не стал ворошить всю эту жуть. Ему было тяжело. Это читалось во всём. Я хлебнул своё во Вьетнаме, но я был сопляком и маменькиным сынком по сравнению с этим мужиком, который прожил в этой стране каждый чёртов день своей жизни. И именно поэтому я верил ему безоговорочно. Он выворачивал душу наизнанку, чтобы рассказать мне это, и для такого человека, как Чанг, это было чертовски непросто – раскрыться перед другим, особенно перед чужаком-круглоглазым, позволить увидеть своё горе, свои муки, своих демонов.

Он прикурил сигарету и выдохнул дым в мою сторону.

– Мой брат Лин был, наверное, лучшим человеком из всех, кого я знал. Я скорблю по нему каждый день. По тому, кем он был, и кем мог бы стать. И, наверное, по самому себе. Видите ли, с того дня, мистер Маккинни... Мак, верно? Мак, моя жизнь пошла под откос. Все эти годы я жил только местью, хотя знал – это бесполезно. Мне никогда не найти логово охотника за головами, потому что не мне это суждено. Вы понимаете?

Я покачал головой. Признался, что ничего не знаю и понимаю ещё меньше.

– Да, может быть, – сказал он, и горькая усмешка тронула его губы. – Только отмеченные могут найти его, как и он может найти их. Я верю, что человеку суждено стать его жертвой, и если уж суждено – охотник за головами найдёт тебя хоть на краю земли. Не спрячешься. Не сбежишь, потому что тропа всегда упрётся в тупик. Но как он может найти тебя, так и ты можешь найти его. А я? Нет, у него нет до меня дела, поэтому он навсегда останется неуловимой тенью, за которой я гоняюсь впустую.

Я допил остатки пива.

– Ради всего святого, Чанг, почему я? Что, чёрт возьми, я сделал? Кому перешёл дорогу?

Но он только покачал головой.

– Не знаю. И ты никогда не узнаешь.

После этого Чанг заговорил о другом. О своей службе в полиции, о том, что он был создан для этой работы и больше ни для чего. Что политические системы для него ничего не значат. Сегодня он работает на демократическую республику, а может, завтра – на коммунистов. Без разницы. Он был настоящим безжалостным сукиным сыном, и я бы не хотел оказаться у него на мушке. Но я знал, чёрт побери, знал, что где-то глубоко внутри него прячется маленький мальчик, который никогда не переставал страдать и тосковать по младшему брату. Будь он американцем, я бы, может, похлопал его по плечу, но он был азиатом. Он воспринял бы это как оскорбление, как намёк на то, что я считаю его слабым.

– Чанг, – сказал я с отчаянием. – Как мне убить эту тварь?

Он посмотрел на меня, и его глаза прожгли меня насквозь, как кислота.

– Я слышал только об одном способе, – сказал он. – Нужно отрубить ему голову.

13

Следующие несколько недель я не задерживался на одном месте.

Я обнаружил, что если провести где-то больше пары ночей, начинаешь слышать, как оно подбирается ближе в мёртвой ночной тишине. И я знал, чем именно оно занимается – выслеживает меня, ищет, принюхивается каждую ночь, пытаясь напасть на след. Когда солнце садилось, эта тварь поднималась, как чёрный ядовитый пар, из канализации, канав и тёмных углов, крадучись выискивала меня.

Поэтому я и перемещался с места на место. Из страны не уехал. Может, и стоило, но не смог – не отпускало чувство, что нужно что-то сделать, что я привязан к этому месту и, Господи помоги, просто не мог уехать. Потом один из моих информаторов поделился сведениями. Оказалось, что MACV – Командование по оказанию военной помощи Вьетнаму – всерьёз обеспокоено тем, что находят обезглавленные трупы солдат. Информатор сказал, что точных цифр у него нет, но за последний год – больше дюжины бойцов. В MACV решили, что это какая-то отмороженная, садистская группировка вьетконговцев или северян, а может, даже наёмники или бандиты. В любом случае, им это пришлось не по душе, и они собирались что-то предпринять.

Когда я узнал, что к делу подключилась Первая воздушно-кавалерийская дивизия, я понял, что должен в этом участвовать.

14

Когда видишь чёрно-жёлтую нашивку воздушной кавалерии, знаешь – грядёт серьёзное дело. Знаешь, что готовится крупная операция. Эти ребята были хороши, возможно, лучшее пехотное подразделение во Вьетнаме. Когда они появлялись на сцене, счёт трупов взлетал до небес, а северовьетнамской армии приходилось несладко. Эти парни не раз выручали морпехов, и когда ты был с ними, ты понимал, что видишь элитный отряд настоящих пожирателей свинца. В отличие от морпехов, бессмысленно терявших людей, у Кавалерии было толковое, нестандартно мыслящее командование, и они обычно выполняли задачу без лишних потерь. Пока морпехи бросались на врага, пытаясь утопить его в собственных телах, Кавалерия хватала его прямо за горло.

Человек, которого я искал, был полковником воздушной кавалерии по имени Фрэнк Талливер. Старой закалки служака, но с тем безумным, нестандартным мышлением, на котором держалась вся воздушная кавалерия. Высокий, худой, с жёсткими седыми волосами, любитель крепкого словца, с лицом, будто высеченным из кремня. Взглянешь на него – и сразу ясно: перед тобой солдат.

Он и не мог быть никем другим.

Я нашёл его на заброшенном футбольном поле в Сайгоне. Кавалерия провела крупную операцию на севере, и Талливер, верный себе, притащил сотни трупов северян для фотографирования и изучения. Помните капитана Моралеса из 101-й воздушно-десантной, с которым я познакомил вас в тот серый, сырой (и зловещий) день в Бай Локе? Так вот, Моралес любил возиться с трупами, но по сравнению с Талливером он был дилетантом. Талливер набивал счёт убитых ещё со Второй мировой. Только рак и сердечные приступы забирали больше жизней, чем Фрэнк Талливер.

Он знал толк в мертвецах. Они были ему по нраву.

Поэтому его парни прозвали его «Жнец», но никогда не говорили это в лицо, похожее на надгробную плиту. К нему обращались «сэр», иначе медикам пришлось бы вытаскивать его ботинки из твоей задницы.

Возле стадиона толпились кавалеристы, и вид у большинства был не слишком довольный. Я их не винил – трупный запах чувствовался за квартал, а здесь, у поля, чёрт возьми, воняло как в холодильнике с протухшим мясом. Кавалеристы организовали что-то вроде оборонительного периметра вокруг стадиона, и сразу двое остановили меня:

– Ты кто такой, мать твою, и какого хрена тебе надо?

– Мне нужно к старику, – сказал я, а они только переглянулись и покачали головами, словно сама эта мысль была редкостной глупостью. Начали до меня докапываться – два здоровенных десантника в хрустящей зелёной форме, с М-16 наперевес и примкнутыми штыками. Они как раз спорили о том, насколько глубоко им позволено по уставу загнать штык мне в задницу, когда я показал им ламинированное удостоверение MACV, подтверждающее, что я из вьетнамского пресс-корпуса.

Это в корне изменило их отношение – Талливер был помешан на прессе. Он и в сортир не мог сходить без двух фотографов и офицера по связям с общественностью, сидящих рядом. Считал, что груда трупов – лучший повод для фотосессии.

Чернокожий сержант-ветеран отогнал пехотинцев. Его звали Дэнни Браун, из Чикаго. Я его хорошо знал.

– Какого хера тебе тут надо, Мак? – спросил он. – Это не твоя тема, мать твою. Ты не из тех, кто снимает мёртвых узкоглазых. Оставь это падальщикам, эти тупые уроды ни на что другое не годятся.

Я прикурил сигарету.

– Я не на трупы смотреть пришёл, мне нужен Жнец.

Он покачал головой и отвёл меня в сторону.

– Нет, чувак, тебе не надо туда. Этот сукин сын совсем поехал на этот раз. Блядь, ты же знаешь, как он повёрнут на трупах, на этой грёбаной войне на истощение и всей этой херне? Так вот, всё стало ещё хуже. Мы были в Кам Ло, надрали жопу лучшим бойцам Хо – накрыли батальон северян в долине и вбили последний гвоздь в крышку гроба этих сук. И Жнец так возбудился от всех этих трупов. И этот чокнутый... ебанутый мудак, блядь, приказал нам упаковать их и вывезти на вертушках. Примерно шестьсот дохлых вьетов. Маленькие вертушки не могли столько поднять, мотались туда-сюда, так Жнец вызвал морпехов, чтоб прислали громадный «Чинук». Когда эта летающая хреновина шлёпнулась с неба, я думал, эти морпехи обосрутся, увидев, что мы тащим по рампе.

Это было безумие. Просто ещё одна ремарка в безумной войне, которую вели безумные люди с безумными идеями о том, как её вести. Гнилостный смрад висел в воздухе как туман. Я чувствовал, как он оседает на мне влажной, разлагающейся плёнкой.

– Всё катится к ёбаным чертям, эта вьетнамская хрень, – сказал Дэнни. – Я уже на коротком, братан. Месяц – и я сваливаю. Назад в Чикаго. На хрен всё это. Я подписывался в воздушную кавалерию, а не в грёбаную похоронку. Херня. Херня. Ебучая херня. Вот что я скажу.

Он стал рассказывать, насколько всё это за гранью. Как два дня назад, когда привезли трупы, Талливер заставил кавалеристов развернуть их и разложить аккуратными рядами по размеру. Всё это время он прыгал вокруг, насвистывая мелодии из мюзиклов вроде «Хелло, Долли» и «Оклахома!» и похлопывая себя стеком по ноге. Потом передумал. Офицеров – отдельно. Сержантов сюда, рядовых туда. Неполные трупы сложить во-он там, это их место, но если видите часть офицера, его задницу переложить, сержантов тоже. Чего встал, солдат, твою мать, давай рассортируем эту холодную нарезку!

– Некоторые мои парни теряли сознание и блевали от этой вони, так Жнец начал раздавать противогазы – знаешь, Мак? Как те маски из окопов Первой мировой? – Дэнни покачал головой, и я почти слышал, как что-то гремит у него внутри. – Вчера ночью пошёл сменить пару своих бойцов на посту. Стою там, темень, только внутри стадиона, где трупы, светло – Жнец устроил там, блядь, рождественскую иллюминацию. И тут слышу эти звуки, понимаешь? Поп, поп, поп. Думаю: какого хрена? А один салага из Алабамы, деревенщина, ржёт и говорит: это трупы, сержант, когда они газами наполняются и раздуваются, пуговицы с формы отлетают. Смотри, говорит, ржёт как грёбаный Боб Хоуп на своих выступлениях, смотри не поймай пуговицу в глаз, эти вьетконговские пуговицы твёрдые как камень. Этому сраному пацану только девятнадцать, Мак, а он ржёт как припадочный. Ну скажи, разве это нормально? У нас тут хорошие солдаты, а грёбаный Жнец, чокнутый ублюдок, превращает их в ебучих упырей! Срань господня!

– Полный пиздец, – сказал я, и это была чистая правда. Вьетнам был войной, которая, похоже, поощряла индивидуальность – то, чего обычно не встретишь в армии. Но во Вьетнаме это процветало, доходя до крайностей.

Дэнни отхлебнул виски из фляжки на поясе.

– Не могу дождаться, когда этот белый шкет вернётся в свою ёбаную Алабаму и начнёт рассказывать папочке с мамочкой, что он делал на войне. Будет ржать над трупами, – Дэнни был на взводе. Он глотал стимуляторы из правого кармана, чтобы держать себя в тонусе, а из левого – таблетки, чтобы не слететь с катушек. – Это не война, а хуйня какая-то. Надо, наверное, к морпехам перевестись, что ли. А этот ёбаный Жнец – сидит на трибуне один, пялится на тела, которые уже в жижу превращаются. Ему даже жрачку туда таскают. Блядь, я сам к еде притронуться не могу с тех пор, как начался этот цирк. «Белые мыши» заебали своим нытьём про вонь. Лейтенант аж к Жнецу припёрся, мол, надо что-то делать, запах всех заебал. Немецкие бизнесмены ссутся напалмом. А Жнец, говорит лейтенант, заржал и говорит, что был при освобождении Маутхаузена – мол, немцам этот запах как родной, пусть чувствуют себя как дома.

Дэнни провёл меня мимо бродивших без дела солдат через ворота на стадион. Я сразу услышал странный гул, словно работали на холостом ходу тысяч пятьдесят шершней. Дэнни сказал привыкать – это мухи. Миллион мух жужжал любимую мелодию Жнеца.

Дэнни оставил меня у ворот. Я вошёл, и вонь – более острая и едкая – ударила горячей, зелёной волной гнили. Тела разлагались: чёрные, зелёные, синие, превращались в какую-то трупную жижу. На людей они уже не походили. Некоторые даже шевелились – до того были набиты червями. Другие сидели, выпрямившись, раздутые от газов. Мухи жужжали так оглушительно, что я думал, рехнусь. Я нашёл Талливера – он сидел на трибуне один, потягивал холодный чай и поглаживал подбородок.

– А я думал, придёшь ли ты, Мак. Чёрт побери, думал, – сказал он, глядя на тела, свою личную коллекцию глубокого разложения. – Тут уже все журналисты перебывали. Только не задерживаются надолго. Как думаешь, почему?

Я пристально посмотрел на него:

– А вы как думаете, сэр?

Он сунул за щёку табачную жвачку и медленно задвигал челюстью, сплёвывая бурую слюну в сторону мухи.

– Должно быть, вонь. Занятная штука, Мак, этот запах. Он со мной уже много лет. Ещё с тех лагерей в Германии. Видел фотографии тех лагерей? Трупы. Столько грёбаных трупов. Помню лазарет в Маутхаузене. У них были нары в пять-шесть ярусов. Те, кто внизу лежал, утонули в жиже из дерьма и гноя, натёкших сверху. Нам приходилось через это шлёпать. – Он снова сплюнул табачную жижу. – Но, видать, пора эту партию закапывать. Взял от них всё, что мог.

Я не осмелился спросить, что именно – честно говоря, не хотел знать. У этого типа была нездоровая одержимость смертью, а я к тому времени повидал столько всего, что вряд ли сохранил бы рассудок, начни он объяснять механику своего безумия.

– Сегодня похоронная команда приедет, приберутся тут. Только я солдатам не говорю. Нахуй их. Пусть этот запах забьётся им в ноздри, въестся под кожу. Пусть узнают, что такое настоящая смерть – гарантирую, не захотят сдохнуть.

В лучшем случае его логика была извращённой, в худшем – совершенно безумной. Я прикусил язык, чтобы не сказать ему этого.

Талливер вздохнул и посмотрел мне в глаза:

– Но ты ведь не это пришёл посмотреть, так? Ты прослышал про мою операцию в горах, верно? Можешь не отпираться, Мак, ходят слухи, что ты слишком интересуешься нашими местными охотниками за головами. Хочешь пойти, так?

– Да, хочу.

Он просто покачал головой:

– Нельзя. Уверен, у тебя есть на то причины, и по глазам вижу – это нихуя не связано с теми газетёнками, для которых ты пишешь. Тут что-то личное. – Он сплюнул. – Видишь ли, Мак, операция засекречена. Какой-то мудак из Агентства, видать, разболтал, но она всё равно под грифом. У нас хорошие разведданные, откуда начать охоту, и задача проще некуда: найти этих сук, обложить и замочить. Убить этих ублюдков так, чтобы их родные мамаши блеванули от того, что останется. MACV не хочет никакой прессы на этой операции.

Но я не мог просто так это оставить.

Я не мог отступить. Что-то удерживало меня во Вьетнаме, хотя будь у меня хоть капля мозгов – я бы уже сбежал на другой край света. И вот оно – то самое, чего я ждал, теперь я точно это знал. Поэтому я продолжал давить на него, пока не показалось, что он меня или ударит, или сбросит вниз к трупам.

Наконец он вздохнул:

– Мак, ты не можешь пойти с нами, чёрт подери. – Потом пожал плечами. – По крайней мере, официально. Выходим завтра в тринадцать ноль-ноль. Когда доберёшься до аэродрома – и у тебя, надеюсь, хватит соображения прийти попозже – там может оказаться ещё одна вертушка. Забросит тебя в зону высадки к востоку от Плейку, у камбоджийской границы. Мы будем там. Местность поганая, гиблая. Потеряешь задницу – или башку – винить будешь только себя.

Он оставил меня на стадионе, смотрящего вниз на трупы. Я простоял там ещё долго.

15

Был день, мы летели над Центральным нагорьем, а я смотрел вниз на эту жуткую, населённую призраками землю с отвесными оврагами, зияющими долинами в пелене тумана, острыми горными хребтами и заросшими равнинами. В низинах виднелись деревни горцев, изнывающие от дневной жары и влажности, коченеющие в бесконечных ночах ледяного мрака, затопляемые муссонными дождями. Пролетая над ними, я не видел ни единой живой души. Внизу стелился туман, густой как дым, и я знал его повадки – возникает из ниоткуда, душит долины и скрывает холмы, исчезает и появляется снова кипящей, вихрящейся массой, от которой патрули ходят кругами, сбивая с толку и наших, и врага. Порой он затягивал целые отряды в свою мутную утробу, пряча их в тёмном чреве, откуда уже не было возврата.

Проклятое, пугающее место.

Бортстрелок постоянно оборачивался ко мне и скалился. Я никак не мог понять, что его так веселит. А он продолжал – глянет вниз на тенистые лощины и тройной полог скал, потом на меня, и опять скалится, скалится.

Пилот снизился, пошёл прямо над верхушками деревьев, так близко, что, казалось, протяни руку – и сорвёшь листья. Мы пролетали над морпеховскими огневыми точками, выдолбленными на вершинах холмов. Некоторые ещё действовали – торчали стволы стопятимиллиметровок из лабиринтов бункеров и траншей, морпехи смотрели на нас из-за мешков с песком и колючей проволоки. Другие базы забросили, морпехи их взорвали, чтобы не достались Чарли. Сверху они выглядели как обвалившиеся кротовьи норы или муравейники – пустые, просевшие, усеянные раздавленными хижинами и жестяными крышами, сложившимися внутрь. Пролетая над одним таким кладбищем, я заметил внизу человека.

Он махал нам, когда мы проходили над ним.

Я хорошо его разглядел, и меня пробрал холод.

Подумал: «Какого хрена он там делает? Дружественный вьетнамец приветствует или рехнувшийся вьетконговец?»

Но я знал – ни то, ни другое.

Тот, кого я видел... слишком крупный для азиата... больше похож на белого. Можно было найти разумное объяснение, говорил я себе – может, пехотинец из разведгруппы или «зелёный берет», хотя эти ребята обычно не светятся – но я в это не верил. Судя по тому, как мой разум метался и шарахался, едва вписываясь в повороты большую часть времени, несясь к какому-то ментальному крушению с визгом шин и искорёженным, горящим металлом, я был почти уверен, что видел очередного призрака. Дух какого-то пехотинца, что бродит по этим руинам, машет нам, как, наверное, будет махать и через двести лет.

Пилот передал, что до точки высадки оставалось минут пятнадцать-двадцать.

Я закурил и продолжил смотреть на местность внизу. Божьи угодья, можно сказать. Только эти угодья одичали до первобытного зелёного ада, где Всевышний прятал всех уродов, выродков и чудовищ, на которых сам не мог смотреть и в чьём существовании не мог признаться. Туманные холмы уступали место тёмной стороне луны – зловещему лунному пейзажу из воронок и глубоких ям от ковровых бомбардировок «Б-52», изуродованному и выжженному напалмом и дефолиантами. Мёртвый, растерзанный ландшафт, словно плоть прокажённого.

А потом джунгли снова взяли своё, и стала видна тень нашего «Хьюи» на этих зелёных, плотных кронах, и тут стрелок перестал скалиться, перестал коситься в мою сторону, потому что что-то начало долбить в брюхо вертолёта, что-то, от чего нас швыряло из стороны в сторону, вверх и вниз. В нас лупили снизу, и по очередям, вгрызавшимся в обшивку, я понял – это был замаскированный крупнокалиберный пулемёт пятидесятого калибра.

– Держись! – заорал стрелок, пытаясь отстреливаться, пока мы кренились, разворачивались и теряли высоту, а чёрный дым затягивал кабину удушающим облаком, и вертолёт, казалось, окончательно вышел из-под контроля.

Я вцепился в ремни сиденья мёртвой хваткой, как паук на ураганном ветру, а в животе разлилась ледяная тяжесть. Винты ревели над головой – то пронзительно, то глухо, с каким-то болезненным надрывом, а уши заполнял скрежет перемалывающегося металла. Ещё несколько очередей впились в обшивку, и я понял – мы падаем. Стрелка дёрнуло в кресле, когда его горло разворотило, и кусок мяса размером с фунт кровавого фарша пролетел надо мной, как весенний дождь, и вылетел в противоположную дверь.

Кажется, я орал, а пилот что-то кричал, когда мы валились к земле, как подбитая пылающая оса, оставляя за собой шлейф дыма и отчаяния. Нас швырнуло влево, потом вправо, мы летели боком, неслись вниз носом, потом вертелись и кувыркались, и все внутренности подкатили к горлу, а потом, казалось, вылетели через макушку.

Я слышал, как в нас всаживают новые очереди, и видел, как они прошивают насквозь металлический пол. Две новые дыры появились у моих ног, и я поджал ботинки ближе к себе. Фонарь кабины разлетелся вдребезги под градом осколков пластика и металла, а потом пилот обмяк, став похожим на тряпичную куклу... только её набивка была разбросана по всей кабине.

Мы были беспомощны. Помню, как свернулся в тугой комок будто зародыш, когда мы отрикошетили от горного склона, протаранили верхушки деревьев, вырвались и завертелись – теперь уже просто мёртвый кусок железа. Стрелок, пристёгнутый намертво, как младенец в автокресле, мотался туда-сюда в каком-то жутком, чудовищном танце, его руки хлопали и летали, голова болталась на лоскуте плоти, каким-то чудом державшем её на шее. А потом грянул взрыв, оглушительный грохочущий рёв, перевернувший нас через голову, и когда я очнулся, то задыхался от чёрных клубов дыма, ноздри обжигало бензиновыми парами. Я висел вверх тормашками, кровь мягко капала из рваной раны на голове. Давясь и хрипя, видя перед глазами россыпь чёрных точек в серой пелене, я лихорадочно дёргал ремни, путаясь снова и снова, пальцы не слушались, словно резиновые. Вокруг плясало пламя, и я видел, как тело стрелка горит, испуская клубы жирного, тошнотворного дыма.

Потом пряжка щёлкнула, и я рухнул на крышу вертолёта, прокатился через огонь, опаливший волосы, а затем вывалился наружу прямо через дверной проём. Пролетев футов десять, я впечатался в размокший склон холма и катился, катился, пока не замер в зарослях паутинных папоротников.

Когда в глазах прояснилось, меня начало рвать от химической вони, я трясся и скулил. Вертолёт застрял в путанице веток на склоне, объятый пламенем.

Я знал – те, кто нас сбил, уже идут по следу, поэтому заставил себя встать.

Я побежал, спотыкаясь, и снова побежал.

Я продолжал бежать, не зная, что ещё делать.

***

– Вроде приходит в себя, – проговорил чей-то голос.

Я открыл глаза. Лежал на земле, на армейском дождевике. В башке пульсировала боль. Поднял руку потрогать – нащупал влажную повязку. Надо мной стояла группа солдат, все в полевой форме, бронежилетах и касках, на плечах нашивки 1-й дивизии воздушной кавалерии. Попытался подняться, но тут же завалился обратно.

– Не рыпайся пока, – сказал кто-то из них. – Будешь в норме. Ты башкой крепко приложился. Эвакуируют тебя... попозже.

Понадобилось несколько минут, чтобы память вернулась, но когда это случилось, я запаниковал, попытался отползти, и им пришлось меня удерживать. Потом мозги прояснились, и я увидел, как подходит Дэнни Браун – прислонил винтарь к дереву.

– Мак, во что ты, твою мать, опять вляпался? – спросил он, но улыбался, и его доброе чёрное лицо было полно сочувствия. – Ты-то оклемаешься, братишка. А вот ребята с вертушки... трындец им, нахер, полный трындец. Вьетконговцы долбанули по вам из пятидесятого. Мы их засекли и положили, да только для ваших уже поздно было.

– Как вы меня вообще отыскали? – спросил я, глотая из протянутой фляги.

Дэнни рассказал, что я пёр через джунгли как бешеный, раскидывая солдат, пытавшихся помочь. Весь в кровище и листьях, с ветками в волосах, нёс какую-то чушь. Пара кавалеристов скрутили меня, медик вколол успокоительное. Случилось это прошлой ночью... глубокой ночью... теперь уже наступал вечер следующего дня, а я валялся на небольшой поляне на вершине холма. Вокруг вздымались заросшие джунглями склоны.

Я облизнул губы:

– Нашли... тех вьетконговцев, за кем шли?

Дэнни смотрел на жёлто-рыжий туман, поднимавшийся над холмами, словно грязная пелена над чем-то влажным, зелёным и гниющим.

– Нет... ни хрена не видать. Разведка обделалась на этот раз, но...

– Но, блядь, сержант, – влез белый со шрамом на переносице. – Давай правду, всю как есть. Ночью семерых потеряли, разведгруппу. Утром прочесали местность, нашли только кровищу. Зато... зато мы кое-что слышали.

Я приподнялся на локтях. В башке бешено застучало, потом боль замедлилась до ровного, настойчивого ритма, как барабанная дробь – бум, бум, бум. Затем и это стихло.

– Что слышали? – спросил я, и голос прозвучал тревожнее, чем хотелось. – В смысле, что именно?

– А ну пиздуй на периметр, капрал, – рявкнул Дэнни, впечатав в парня тяжёлый взгляд, тот ответил тем же, но лишь на миг. Белый растворился в зарослях – тихо, быстро, как крадущийся паук. – Слушай, Мак. Это же грёбаное нагорье. Город призраков, ёб твою мать. Ты тут бывал, ты всё это проходил, тебя это имело, ты знаешь всю эту чертовщину, что здесь творится. Чарли здесь, потом Чарли там. Идёшь по следу, разворачиваешься глянуть – а следа уже нет. Хрен поймёшь. Проклятая страна.

Я отхлебнул из фляжки Дэнни. «Джим Бим» – обжигающий, согревающий, настоящий.

– Не темни, Дэнни, выкладывай как есть. Я уже большой мальчик.

– Сказки всё это, – проговорил он. – Знал я одного пехотинца из 82-й дивизии. Говорил, сука, что сидел в засаде на вершине удобного холма, устроил себе шикарную зону поражения... и тут, блядь, совсем крышу снесло. Говорит, увидел девчонку в красном капюшоне с грёбаной корзинкой – неслась прямо в джунгли. А следом, да, говорит, здоровенный волчара, слюна с клыков капает, только не такой добренький, как в сказке. Огромный, злобный, на задних ходил, но с когтями, клыками и глазами цвета крови. Волк в джунглях растворился. Пехотинец говорит, так и лежал, вылупившись. Туман наползает, и тут визг, как у маленькой девочки, сечёшь? Что-то ломится через джунгли. Человек-волк, только теперь весь в крови, девчонка в пасти болтается, вся переломанная, разодранная, наполовину сожранная. Пехотинец говорит, давай мочить эту тварь, а пули сквозь волка проходят, как через дым. Волк вытащил девчонку из пасти, оторвал руку, сожрал, проглотил. Глянул на моего кореша, захохотал и исчез в джунглях.

Дэнни тоже засмеялся, но смех вышел натужный. Его явно колотило, пот катился по лицу, хотя вокруг стоял пробирающий до костей холод.

– Веришь в такое? Я – нет. Этот мудак вечно на кислоте сидел. Пиздабол. Сказки всё это.

Я молча смотрел на него. Кто-то сунул мне в губы прикуренную сигарету. Я затянулся – медленно, глубоко.

– Ладно, Дэнни. Твой кореш был обдолбанный. При чём тут сейчас это? К чему эти сказочки?

Дэнни любовно погладил ствол своей эмки.

– Просто в горах всякое дерьмо творится. Даже вьетнамцы знают. Мы потеряли семерых. Прошлой ночью слышим – что-то у периметра шастает... потом ещё один орёт и пропадает. Нашли кровь в кустах, и всё. Только следы огроменные, будто великан прошёл. Пулемётчик с М-60 очередь выпустил, базарит, видел, как что-то парня утащило. Спрашиваю его, что видел. Знаешь, что ответил?

Я мог представить. Ждал. Продолжал ждать.

– Тролль, говорит. Как из детской книжки. Знаешь таких? Которые в пещерах сокровища стерегут. – Дэнни начал смеяться, и смех этот так походил на припадок безумия, что я отвернулся.

– Где Жнец?

– С остальными взводами, идут по следу великана... давно не выходил на связь. Но сказал – вернутся или нет, до утра никакой эвакуации. И тебя это тоже касается. Сиди тихо. Ночка будет долгая, твою мать, Мак.

Так и вышло.

Тропический закат полыхнул над горизонтом, залив небо оранжевым, красным и жёлтым. Тени сгустились змеиными кольцами, оплели нас, выползая из всех тёмных расщелин и впадин, где прятались весь день. Серп луны выплыл в туманное небо – влажный кусок гниющего фрукта. Ночь принесла холод, укутавший меня ледяным саваном, а снизу от земли поднималась сырость, забиралась под плащ-палатку и в ботинки. Доносились крики ночных птиц и треск насекомых, иногда что-то шевелилось в затянутой туманом низине под нами. Никто не разговаривал, не двигался. Порой только позвякивало снаряжение. Лишь поэтому я понимал, что не остался последним человеком на земле. Когда глаза привыкли к темноте, я начал различать смутные фигуры, видел, как лунный свет очерчивает каску или ствол винтовки.