Текст книги "Охотник за головами (ЛП)"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Все утихли, но вскоре обезьяны начали бомбардировать нас, и я прикинул, что к возвращению разведгруппы мы будем покрыты дерьмом. Так что мы ждали. И ждали.

– Ненавижу это ожидание, – сказал Тунс. – Я? Я бы предпочёл вступить в бой, разделаться со всем и быстро убраться отсюда. Будто целая вечность проходит.

С другой стороны от меня подал голос Гарлетто, капрал из Рочестера, штат Нью-Йорк:

– Эй, ребята, знаете, что такое вечность? Это время между тем, как ты кончил, и она ушла.

Мы рассмеялись. Все, кроме Гарлетто – он просто лежал, поглаживая ствол своего гранатомёта M-79, словно член, жаждущий выстрелить. Он всегда был таким: мрачным и серьёзным, вечно травил похабные шутки, но никогда даже не улыбался, его глаза-подшипники неустанно сканировали периметр.

– Знаете, как усадить четырёх педиков на барный стул? – спросил он. – Перевернуть его вверх ногами.

Он начал было следующую шутку, но внезапно в джунглях внизу раздалась стрельба, и разведгруппа вылетела из зарослей, карабкаясь вверх по склону и крича о прикрытии. Они почти добрались до вершины, когда следом за ними из джунглей высыпала, казалось, половина Северного Вьетнама.

– Контакт! – орали они. – Контакт!

Все открыли огонь, пули засвистели, люди закричали. Десяток северовьетнамцев полегли, остальные метнулись обратно в джунгли, листва разлеталась вокруг них зелёным облаком – это пулемётчики четвёртого взвода угощали их свинцом.

Командир разведгруппы, задыхаясь, поливал водой из фляги своё чёрное лицо. Свиту до смерти хотелось получить боевое донесение, и когда парень, наконец, отдышался, он выдал самый короткий рапорт, который я когда-либо слышал:

– В той долине не меньше тысячи этих ублюдков... идут прямо на нас!

Свит передал приказ командирам взводов – укрыться, рассредоточиться и следить за флангами. Он раздобыл для меня M-16 и сунул её мне в руки:

– Держи голову пониже, Мак... но если они прорвут периметр, даю добро завалить столько, сколько сможешь.

Я бывал в таких переделках и раньше, ёбнешься как часто, и лишь пару раз мне приходилось стрелять. Я не был против этого (я настоящий демон, когда речь идёт о спасении своей белой задницы), но сейчас, лёжа в этом густом укрытии и ожидая, когда ад обрушится на нас, у меня было скверное предчувствие. Будто мой желудок и прочие внутренности стекли в ботинки, а в образовавшейся пустоте метался рой бабочек. Я чувствовал себя таким лёгким, что, казалось, вот-вот взлечу, поэтому вжался в эту сырую, кишащую насекомыми землю.

Свит был на связи с другими ротами, приказывая им быть наготове.

Я и раньше видел массированные атаки живой силой.

В лагерях спецназа такое случалось регулярно – коммунисты постоянно пытались их захватить. Одну атаку в Куанг Чи я не забуду никогда: не меньше трёх батальонов вьетконговских сапёров решили взять лагерь штурмом. Они хлынули через поляну, десятки разорвало в клочья на минных полях, «Клейморы» уничтожили ещё сотню. Но они всё шли и шли, перебрасывая лестницы через колючую и спиральную проволоку, под прикрытием миномётного огня – снаряды рвались уже внутри периметра. Я смотрел – не в силах поверить глазам – как «зелёные береты» и их наёмники из горных племён и камбоджийцы косили вьетконговцев из пулемётов, винтовок и безоткатных орудий. Через десять минут после начала осады на заграждениях громоздились сотни тел, а они всё лезли и лезли, как муравьи-солдаты. Мы эвакуировались – те, кто ещё оставался в живых – а вьетконговцы захватили лагерь.

Но до сегодняшнего дня я никогда не видел массированной атаки северовьетнамской армии.

Они появились из джунглей – закалённые бойцы, поливая всё вокруг огнём из АК и РПД с барабанными магазинами. Пули свистели со всех сторон, взбивая комья земли и обрушивая на наш сектор ливень из веток и листвы. Бойцы 4-го полка вели плотный заградительный огонь, и противник нёс тяжёлые потери, пытаясь взобраться на холм. Тела громоздились друг на друга, а они всё наступали. Кричащая, воющая, ревущая стена тел катилась на нас потоком, будто зловещая людская река, прорвавшая плотину.

Солдаты начали подрывать «Клейморы», нацеленные вниз по склону – взрывы грохотали один за другим, оглушительные и раскатистые. В каждой мине было около семисот стальных шариков, которые прорубали огромные бреши в рядах наступающих. Десятки солдат просто исчезали, разорванные на куски. Те, кто прорывался дальше, падали под шквальным огнём.

Затем пошла следующая волна.

Я слышал перестрелку с флангов и понял – мы оказались в самом центре вражеского кольца. По рации Свит докладывал, что нас, похоже, зажали между подразделениями размером с батальон. Крики, выстрелы, пули свистели над самыми головами, и я видел, как несколько солдат северовьетнамской армии прорвались на вершину холма. Кого-то из них подстрелили, кто-то уцелел. Один швырнул гранату, уничтожившую трёх пулемётчиков 4-го полка. Ракеты – коммунистические Б-40 – падали вокруг нас, выпущенные снизу. Они взрывались с тяжёлым, глухим грохотом, разбрасывая во все стороны землю и обломки. Ветви деревьев обрушивались вниз, листва сыпалась дождём. Всё больше северовьетнамцев взбиралось по склону холма, стреляя, убивая и погибая. Тунс вскочил на ноги и бросился на них, уложив четверых или пятерых, пока не взорвалась ракета – и его не стало.

Снаряды рвались вокруг, я перекатывался из стороны в сторону, пытаясь уклониться. Взрывы швыряли мне в лицо ветки и камни. Мир превратился в кипящий водоворот пыли, грязи и чёрного дыма. Я полз между телами погибших американцев и северовьетнамцев. Двое солдат противника пробрались через кусты слева, пригибаясь к земле, все в грязи и крови. Я перекатился на живот и срезал их очередью из М16.

Ещё один рванулся вперёд, и моя винтовка заклинила.

Всё. Я труп, и я это понимал.

Всё произошло очень быстро. Жизнь не пронеслась перед глазами и прочей избитой хрени не было – я только помню мысль о том, какая же это чертовски несправедливая штука – жизнь. Попытался притвориться мёртвым, но этот сукин сын заметил меня и ухмыльнулся, словно развлекался. А потом сзади появился Гарлетто и всадил ему в позвоночник три пули. Когда тот упал и начал биться, крича от боли, Гарлетто добавил ещё одну очередь.

Снова мы отбросили их – пулемётным и автоматным огнём, гранатами и в рукопашной схватке. Но у нас были потери, и так продолжаться не могло – их было просто слишком много.

А внизу, в джунглях, мы слышали, как они готовятся к новой атаке.

Ракетный обстрел прекратился, воздух заволокло дымом и кровавой мглой. Повсюду тела. Наши. Их. Люди звали медиков, но большинство были уже мертвы.

Это была бойня.

К тому времени я повидал немало сражений, но такого – никогда. В буквальном смысле сотни тел в любой возможной степени увечья и расчленения – от вершины холма до низины. Сваленные грудами, наваленные друг на друга, разбросанные, местами слоями по семь-восемь... кровь, конечности, головы и внутренности.

Господи.

Все те впустую потраченные дни за просмотром фильмов с Джоном Уэйном – «Пески Иводзимы» и «Возвращение в Батаан» – не подготовили меня к этому. Я чувствовал на себе кровь, смешанную с этой тошнотворной, выворачивающей внутренности вонью вспоротых животов, отстрелянных боеприпасов и опорожнённых кишечников.

К этому моменту не оставалось сомнений – мы оказались в самом центре расположения северовьетнамской армии. Я слышал, как командиры отделений говорили тем, кто остался от их подразделений, что нас окружили сотни, если не тысячи закалённых северовьетнамцев. Повсюду были раненые – люди, которые не выживут, если их очень скоро не эвакуируют с этого холма. Мы потеряли десятки бойцов. Ещё десятки были тяжело ранены. Они лежали на небольшой прогалине – у кого-то оторваны конечности, у других зияющие, кровоточащие раны, прижатые повязками. Полная неразбериха.

Но вертолёты к нам не пробьются.

Северовьетнамцы их собьют.

Что-то должно было случиться.

И оно случилось.

Когда северовьетнамцы с боевым кличем готовились к следующей атаке, Свит по рации вызывал огонь на себя:

– ...вступили в контакт с крупными силами Новембер-Виктор-Альфа! Повторяю: вступили в контакт с крупными силами Новембер-Виктор-Альфа! Запрашиваю огневую поддержку! Приём!

Он метался по вершине холма, таща за собой радиста за провод, пока снайперы противника пытались поймать его в прицел. Другие ротные на левом и правом флангах тоже вызывали огневую поддержку.

Через несколько минут артиллерийские снаряды с базы морской пехоты уже летели над нашими головами, перепахивая местность. Гремели мощные, оглушительные взрывы, один за другим, когда фугасные и белофосфорные снаряды обрушивались на северовьетнамцев. Джунгли вокруг них разлетались на куски, деревья падали, подлесок вспыхивал огненными шарами, а фугасные снаряды рвали в земле неровные воронки. Внизу противник кричал, стрелял, бежал и погибал. Снаряды падали залпами, один за другим – некоторые совсем близко, в низине, остальные накрывали джунгли.

Так продолжалось минут десять.

Всё это время командиры северовьетнамской армии пытались сплотить свои силы, заставить их броситься общей массой на наши позиции. Расчёт был прост – если они подойдут достаточно близко, нам придётся прекратить артобстрел. Воздух был наполнен дымом и фонтанами взлетающей к небу земли. Я видел, как десяток северовьетнамцев выскочил из горящих джунглей, и тут прямо на них упал фугасный снаряд. Когда дым рассеялся... они просто испарились.

Когда всё закончилось, густой лес превратился в месиво из поваленных и расщеплённых деревьев и тлеющей листвы. Внизу виднелись северовьетнамцы – десятки и десятки – пытающиеся выбраться. А потом над кромкой леса пронеслись два боевых вертолёта «Кобра», поливая отступающих ракетами и огнём из минигана.

– Вот они, змеюки! – закричал кто-то.

«Кобры» сделали ещё два-три захода, пока внизу всё не замерло, и улетели.

И всё. Мы сломали им хребет.

Свит поднял нас в движение – переносить раненых к месту эвакуации. Вертолёты прилетали и улетали, забирая убитых и раненых. Остальные – вместе с ротами «Чарли» и «Эхо» – держали оборонительное кольцо, ожидая своей очереди. Мы понимали, что ждать придётся часами. Так мы и сидели в темноте, вслушиваясь в джунгли и обливаясь потом, ждали, просто ждали.

Взвод, с которым я был, забрали одним из последних.

Больше столкновений не было. То, что осталось от северовьетнамских сил, отступило зализывать раны и подбирать своих мёртвых. Около одиннадцати вечера кто-то начал стрелять, и, конечно, скоро все подхватили, пока Свит не приказал прекратить огонь.

Через некоторое время он вернулся, качая головой:

– Чёртовы дети, – проворчал он. – Херня им мерещится.

Я уже слышал шум винтов – наши вертолёты заходили на посадку.

– Думали, видели Чарли? – спросил я.

Свит только хрипло усмехнулся:

– Нет. Головной дозорный сказал, что видел кого-то на границе периметра. Говорит, ростом метра два с половиной...

5

Всё это крутилось в барабане моего мозга – смерть и умирание, кровь и истории о призраках – бурлило там мерзкой, тошнотворной похлёбкой с тяжёлым духом разложения. Я думал о рассказе Куинна, видел лица тех вьетнамцев в Бай Локе – смеющегося безглазого старика и ту безумную женщину, которая показывала на меня и твердила про дьявола-охотника-за-головами. Прошло всего несколько дней с той вылазки с 4-м полком, а я всё думал о словах Свита – про головного дозорного, который стрелял в кого-то двухметрового с лишним.

Это была, конечно, полная херня.

Но я не мог выбросить это из головы. Я был измотан морально и физически. Недосып. Слишком много стимуляторов, успокоительных, выпивки, боёв и девочек из сайгонских баров. Всё это брало своё. Стоило закрыть глаза – я видел лица мёртвых девятнадцатилетних парней, таких как Тунс. Они все начинали казаться похожими. А в том недолгом сне, что удавалось поймать, за мной гонялись громадные твари, охотящиеся за головами в Центральном нагорье.

Надо было просто уехать, убраться из этой проклятой страны, но я не уехал.

Что-то внутри меня не давало уйти.

Пехотинцы всегда поражались, когда я рассказывал им, что мог в любой момент свалить из Вьетнама – просто сесть на самолёт и улететь домой. Узнав об этом, они либо проникались ко мне ещё большей симпатией, либо начинали ненавидеть ещё сильнее, называя тупым ебанутым мудаком.

Впрочем, большинство пехотинцев, похоже, меня приняли, если не сказать что я им нравился. Я не раз бывал с ними в самом пекле, и они ценили то, что я сражался плечом к плечу, помогал раненым, да и связи у меня были хорошие на чёрном рынке. Каждый раз, наведываясь в часть, я притаскивал пару бутылок Джека Дэниелса, порнуху и блоки сигарет. Иногда травку. В общем, всё, что мог достать. Порой я задумывался – заслужил ли я их дружбу и уважение или попросту купил. Переживал, что играю с ними в психологические игры. Но, в конце концов, понимал, что единственный, с кем я играл в эти игры, был я сам.

Хотя иногда закрадывались сомнения.

Некоторые пехотинцы были настолько взвинчены, озлоблены и полны ненависти. Они смотрели на меня как на паразита, падальщика, живущего за счёт мёртвых и умирающих, упивающегося трагедией. И, может, они были правы. Я не знаю. Скажу только, что никогда не фотографировал мёртвых – ни наших, ни гуков. Я видел, как некоторые корреспонденты прямо возбуждались, когда узнавали, что подразделение возвращается из джунглей с убитыми. Они собирались на взлётке и, когда тела выгружали и укладывали рядами, сновали между ними, отдёргивая брезент и щёлкая эти изуродованные молодые лица.

Однажды чёрный парень из третьей дивизии морпехов, с которым мы вместе бухали, курили дурь и снимали шлюх, вернулся с задания, и я пошёл проведать его в хижине. Нашёл его на коленях – он молотил кулаками по койке. Звали его Дудак. На нём всё ещё была полевая форма, изношенная и заляпанная кровью. Даже не повернувшись ко мне, он начал рассказывать, как его рота была на задании с подразделениями 37-го батальона рейнджеров АРВ[1]. Они были недалеко от Плейку, выслеживая смешанный батальон регулярных войск Северного Вьетнама и вьетконговцев. И выследили, блядь. АРВшники завели их не в одну, а в три отдельные засады. И каждый раз держались позади, будто знали, что будет. Вскоре морпехи уже не сомневались – АРВшники работают с северянами.

Но им отплатили.

Когда пришло время эвакуации, их командир – капитан Ривас – приказал АРВшникам прикрывать отход. А когда прилетели вертушки, их кинули. Ривас вызвал борты только для своих. Как только морпехи загрузились, АРВшники вылетели из джунглей с вьетконговцами на хвосте – похоже, это было подразделение ВК, не участвовавшее в подставе. Морпехи открыли огонь по АРВшникам, и те оказались между двух огней. Их просто искрошило.

Последнее, что видел Дудак – они дохли как мухи.

– Вот такое дерьмо мы там хлебаем, сэр. Въезжаете, сэр? Теперь у вас есть ваша история, да, сэр? Можете размазать её по своей ёбаной первой полосе, сэр...

Он был на взводе и вымотан, но я не мог это так оставить. Надо было просто уйти, но я психанул и, подойдя, залепил ему пощёчину.

– Я тебе не сэр, – процедил я.

И тут он набросился на меня. Повалил на пол, приставил нож к горлу, его чёрное лицо было потным и жирным, от него несло джунглевой гнилью. Я думал, он перережет мне глотку, но вместо этого он вдруг расхохотался.

– Заебись, заебись, – выдавил он сквозь смех. – Ты не сэр, и я не сэр, и нет никаких сэров среди нас.

Через неделю Дудак погиб в бою.

Но это был Вьетнам.

Входящие снаряды и исходящие тела.

6

Во время войны некоторые начали понимать, что американская армия разваливается. Расползается по швам и разматывается, как старое одеяло. Говорили, всё из-за наркоты, отсутствия поддержки дома и того, как правительство вело войну – не объявляя её официально, всегда отступая, когда можно было нанести смертельный удар по северянам.

Не буду с этим спорить.

Пехотинцы, которых я знал и с кем бывал в деле, были не хуже любых других в любой другой войне. Они дрались отчаянно и храбро, но не ради любви к родине и не ради всего этого лицемерного размахивания флагом. Они делали это потому, что у них были только их товарищи и их подразделения значили для них целый мир – так что они дрались друг за друга и за то, чтобы выжить. Трусы там были, как и в любой войне – конечно, но и храбрецов легион.

Лучшими подразделениями там, пожалуй, были силы специальных операций – «зелёные береты» и «морские котики», морская разведка и австралийский SAS. Такие части вели партизанскую войну против партизан, и чертовски хорошо это делали.

Некоторые из этих «беретов» были совсем отмороженные, но иначе и быть не могло. Для них война была наркотиком – они вмазывались ей, нюхали её, курили её и глушили как вино. Им не нужна была обычная дурь, никакой герыч или кислота, потому что они знали, что такое настоящий приход, настоящий кайф. Та же самая всепоглощающая зависимость, что человек притащил с собой ещё из пещер.

Однажды я вернулся с тяжёлого патруля, насмотревшись на упакованные в пластик трупы. Один «зелёный берет» ржал надо мной, говорил, что я нихуя не видел, нихуя не знаю, и не узнал бы говна, даже если б вляпался в него своими сопливыми ножками. Он стоял там и ржал, в потрёпанной полевой форме с тигровым камуфляжем. Берет был лихо заломлен набок, а на груди в быстросъёмных ножнах висел здоровенный нож «Рэндал» сил специального назначения. Он всё называл меня писакой, а я всё пялился на этот нож, хотел огрызнуться, но понимал: если сделаю это, он одним быстрым движением – таким быстрым, что и заметить не успею – всадит в меня этот клинок, разделает как свинью. Эти ребята вечно куда-нибудь или в кого-нибудь втыкали свои ножи.

Я сидел там, курил сигарету, и больше не мог держаться. Бросил ему раздражающий, избитый журналистский вопрос (которым сам никогда не пользовался, но другие – да):

– Ты правда думаешь, что можешь выиграть эту войну? Что можешь освободить этих людей?

Это должно было пробить его шкуру, взбесить его, но шкура была слишком толстой. Он просто рассмеялся, а потом рассказал, как они однажды совершили налёт на лагерь военнопленных около Фубай... или на то, что они приняли за лагерь военнопленных. На самом деле это был какой-то цирк северовьетнамской армии, полный женщин и детей, запертых в бамбуковых тигриных клетках. «Береты» зашли тихо, убили шестерых охранников. Седьмого взяли живым, но он как-то умудрился спрятать бритву и перерезал себе горло прежде, чем они успели его остановить. Так что они никогда не узнали, почему женщины и дети были в этих клетках. Позже они слышали байки, что у северян были тигры, и они скармливали им этих людей ради развлечения.

– Когда мы открыли эти клетки и вытащили людей... а они, блядь, были тощие как щепки, просто скелеты... и начали давать им лекарства и еду, ждали, пока прилетят вертушки забрать их, мы увидели, что все они сошли с ума. У всех был этот пустой, отсутствующий взгляд. Жуть. И знаешь, что они делали, когда мы оставляли их одних? Они заползали обратно в эти клетки и оставались там, – он покачал головой и мрачно усмехнулся. – Так что видишь, писака, нельзя освободить людей, которые сами не хотят быть свободными.

Он был мудак, но я накрепко запомнил его слова.

7

Примерно через неделю после той мясорубки с 4-м полком в долине Плей Трап я стоял на взлётке в Дакто, когда прилетели «чинуки», доставившие уцелевших из 173-й воздушно-десантной после операции на высоте 875. Там наверху был полный пиздец, 173-я потеряла сотни ранеными и ещё несколько сотен убитыми. Они дрались всю ночь, прежде чем взять высоту 875. Я смотрел, как садятся вертушки, как выгружают тела и как выжившие – такие же мертвецы – бредут по бетонке с тем стеклянным взглядом, что остаётся после боя.

Куинн позвонил мне, сказал, что наткнулся на десантника из 173-й, с которым мне стоит поговорить. Сержант по фамилии Бриджес. Так что я ждал и наблюдал, держась поодаль, потому что эти парни выглядели скверно, совсем скверно – будто что-то огромное и голодное пережевало их, проглотило и высрало прямо на полосу.

Другие журналисты кружили вокруг как мясные мухи над трупом, щёлкали фотиками и задавали вопросы, натыкаясь на гробовое молчание. Одна бойкая, взбудораженная дамочка из «Лайф» подскочила к солдату, здоровому белому парню со шрамами на лице и повадками бойцовой собаки, и начала забрасывать его вопросами. Он расстегнул штаны и, к её изумлению, помочился ей на платье.

Позже я сидел в сержантском клубе, накачивался, когда тот самый здоровый пехотинец подошёл ко мне.

– Ты Мак? – спросил он, и я кивнул.

– Слушай сюда, сука. Повторять не буду. Я был около Кхесани с разведгруппой на реке Ксеконг, наблюдали за Чарли на том берегу. Лаос. Первое, что понимаем – нас обстреливает подразделение северян. Размером с роту. Похоже, какой-то сапёр нас засёк, потому что миномётные снаряды ложились точно по позиции. Примерно половину убило прямо там, остальные рассыпались по джунглям прямо в ёбаную засаду. Следующее, что помню – я один. Так что я выбирался по схеме «скрытно и быстро», просто бежал и бежал, думая, что если зароюсь поглубже в зелёнке, они от меня отстанут.

– Отстали?

Он кивнул.

– Точно. Но к тому времени я нахуй заблудился. Забрёл в такую низину. Земля вся топкая и мокрая, а джунгли такие густые, что приходилось прорубаться. В конце концов, вышел на поляну. Знаешь, что я там увидел?

– Что? – я прикурил сигарету, гадая, почему Куинн направил ко мне этого парня. – Что ты увидел?

– Головы.

Я посмотрел на него, и его жёсткие серые глаза даже не моргнули.

– Головы?

– Ты слышал. Ёбаные головы. Точно тебе говорю. Сотни голов, насаженных на семифутовые бамбуковые колья. Я шесть футов шесть дюймов ростом, а они были выше меня, так что да, семь футов, я говорю. Некоторые там торчали давно, от них остались только черепа. Другие посвежее. Некоторые совсем свежие. Вьетнамцы, американцы. Куча голов. Целый лес кольев, сколько видно во все стороны.

Я просто смотрел на него.

– Я услышал что-то большое, мистер, что-то огромное продиралось через джунгли, и от него исходила жуткая вонь. Я бежал и бежал, пока часа через три или четыре не наткнулся на подразделение морпехов. Они меня вытащили. Но я никогда не забуду все эти головы. Какими они были.

Я сглотнул, чувствуя, как что-то холодное проворачивается в животе.

– И какими они были?

– Целое поле мертвецов.

8

Очередные жуткие истории.

Если слишком много о них думать, они заберутся под кожу, разъедят мозги. За несколько месяцев до этого я был в дельте неподалёку от Кан Тхо с «морскими котиками» и их вьетнамскими коллегами – бойцами LDNN. Мы пробирались через болота и рисовые поля к деревне, на которую напала северовьетнамская армия. Живых не осталось. Хижины пылали, весь скот перерезали. Женщин насадили на колья через промежность, загнав их так, что острые концы торчали прямо изо рта или горла. Их груди отрезали и прибили к деревьям. Мужчин повесили за шею, гениталии отрезали и запихали в рот. Детей обезглавили, привязали к деревьям и расстреляли, как мишени. Младенцев порубили, будто куски мяса, и раскидали по земле. Девушек изнасиловали бамбуковыми шестами. Других жителей деревни избили до неузнаваемости – кости торчали из бесчисленных разрывов в коже. Мы находили пальцы, руки, ноги, головы – всё, что только можно представить. Я и подумать не мог, что на любой войне возможны такие зверства.

Меня не раз выворачивало.

Бессмысленно? Нет, в этом был смысл. Больной, извращённый смысл. Среди трупов мы нашли окурки американских сигарет, обёртки от американских конфет, брошенную винтовку М-16 и нож морпехов K-Bar, всаженный в горло старика. Всё подстроили так, чтобы выглядело, будто это сделали американцы. Мы зачистили территорию и захоронили мёртвых. Через несколько дней – как я потом узнал – «морские котики» выследили северовьетнамцев, устроивших эту бойню. Тех, кого не убили сразу, освежевали водолазными ножами.

Но в тот день в деревне земля была до того пропитана кровью, что она въелась в подошвы моих ботинок. Ещё несколько недель после этого всякий раз, как я ходил по мокрому или попадал под дождь, из моих ботинок сочилась кровь. В конце концов, я их нахрен выбросил.

9

Вертолёт, высадивший меня на базе морской пехоты Кхесань, едва коснулся земли. Я выпрыгнул на бегу, спотыкаясь, рванул к траншее, а морпехи, сгрудившиеся там, подбадривали меня криками – винты молотили воздух надо мной, пока я, как на ладони, нёсся через всю полосу. Морпехи орали:

– Давай, сука! Ты сможешь! Беги! Беги! Шевели своим грёбаным задом!

А потом я нырнул в траншею рядом с ними, они заржали, а я, хватая ртом воздух, думал, какого хрена я опять подставляю свою задницу под огонь.

Видите ли, на боевой базе Кхесань – всего в одиннадцати километрах от Лаоса – полоса была постоянной мишенью для миномётов, ракет и тяжёлых орудий северовьетнамской армии, запрятанных в лесистых холмах. База находилась в непрерывной осаде, но взлётно-посадочная полоса была самым гиблым местом. Уйма морпехов полегла, пока бежали к транспорту или от него, а сама полоса вечно была усеяна обломками самолётов. Было так паршиво и настолько опасно туда летать, что пополнение запасов (когда это вообще было возможно) осуществлялось парашютным сбросом с высоты 1500 футов. Не один морпех в конце срока службы решил остаться на новый срок, лишь бы не рисковать жизнью в этой пробежке к самолёту или вертолёту.

Вот такое это было место.

База стояла на том, что считалось «обороноспособным» плато, но когда выписываешь цифры на бумагу, становится жутко: пять полных дивизий регулярных войск северовьетнамской армии, намертво окопавшихся в этом лабиринте холмов и долин, и только около 8000 морпехов, чтобы их сдерживать. Если дерьмо реально полетит – хуже обычного, потому что дерьмо в Кхесань летело всегда – там были силы быстрого реагирования примерно в 250000 человек, состоящие из морпехов с опорных огневых баз вокруг демилитаризованной зоны, 1-й воздушно-кавалерийской дивизии армии и 101-й воздушно-десантной дивизии, бесчисленных пилотов, экипажей и обслуживающего персонала. Но когда ты торчал там и прилетали снаряды, это ни хрена не утешало.

Я добрался туда перед самым закатом, а когда стемнело, уже сидел в одном из бункеров со знакомыми пехотинцами – Смоуксом, Байонном и Драчуном. Мы курили травку и травили байки в тусклом свете керосинки, пока вокруг рвались артиллерийские снаряды – и внутри периметра, и снаружи. Со временем привыкаешь, и обстрелы становятся частью твоего естественного ритма. По-настоящему жутко делалось только когда обстрел прекращался – тогда наступала мёртвая, пробирающая до костей тишина.

В общем, сидели мы там, и пехотинцы травили истории о патрулях, засадах и прочем. Вскоре разговор свернул на всякую жуть и мрачнятину, и понеслись байки – одна за другой. О захваченных американских подразделениях, которым китайцы промыли мозги, и теперь они воюют на стороне вьетконговцев. О какой-то неизвестной, чудовищной форме триппера, что ходила по Сайгону и превращала твои причиндалы в чёрное месиво. Байонн говорил, что слышал, будто армейские медики держат на Филиппинах какой-то лагерь для пехотинцев, подцепивших эту заразу.

– Как колония для прокажённых, – сказал он. – Эти пехотинцы уже никогда домой не вернутся, они там разваливаются на куски, чтоб меня.

Смоукс рассказал нам про массовые могилы северовьетнамцев под Хюэ и про какой-то взвод морской разведки, который накрыло странным дефолиантом, и теперь они бродят и пьют кровь, а глаза у них светятся жёлтым в темноте.

– Они где-то там, чувак, – уверял он, – охотятся и охотятся, им плевать, американец ты или вьетнамец, лишь бы кровь была.

Я слышал истории о каннибализме и пытках, о секретных тюрьмах ЦРУ в Камбодже, где над пленными вьетконговцами проводили жуткие эксперименты. О каком-то двинутом пехотинце из первого батальона пятого полка морпехов, который собирал себе тело из мёртвых вьетконговцев, сшивая его как доктор Франкенштейн. Последнее, что о нём слышали – искал пару ног, чтобы закончить работу. И понеслось – охота за трофеями, казни, бактериологическое оружие, тайные лагеря и спятившие отряды «зелёных беретов», одичавшие до того, что охотились на Чарли в джунглях в набедренных повязках, со щитами из человеческой кожи.

Я решил, что самое время рассказать мою историю про охотника за головами.

Может, в обычном мире люди бы и посмеялись, но не здесь. Не во Вьетнаме и уж точно не в Кхесане, где все были чертовски суеверны, а истории о призрачных батальонах и гигантских тиграх, утаскивающих людей в джунгли, сыпались как дождь.

Байонн сказал:

– Чёрт, я уже слышал эту хрень. Ничего нового, Мак, она древняя. Вьеты её рассказывают. Какой-то десятифутовый ублюдок шастает и собирает головы. Полная чушь, конечно, но когда ты ночью в джунглях и слышишь там что-то, что-то здоровенное, чёрт, тут-то и начинаешь думать.

Драчун говорил редко, но когда открывал рот, пехотинцы слушали. Он сказал:

– Я не знаю насчёт этой байки про великана, но у меня есть история для вас. – Он медленно затянулся косяком, дым сочился из его ноздрей. В свете лампы его лицо казалось жутким и призрачным. – Полгода назад мы были в патруле, в нагорье, и наткнулись на группу разведчиков дальнего действия. Четверо. Висели за ноги в джунглях. Не изуродованные, как гуки обычно делают. Только головы отрезаны, и всё. На земле были следы... здоровые следы. Это всё, что скажу.

Хотя было жарко и влажно, воздух как кисель, по спине у меня пробежал холодок. Мы все просто сидели, очень тихо, вслушиваясь. Снаряды падали с перерывами, и время от времени слышались глухие хлопки пистолета. Просто кто-то из пехоты стрелял по крысам. В Кхесане крысы были здоровенными. Разжирели на наших отбросах, помойках и обилии трупов. Некоторые размером с кошку. Такие жирные, что едва ползали.

Байонн прикурил сигарету:

– Да, там снаружи творится такое, о чём даже думать не хочется. Такое, от чего кровь в жилах стынет.

Мы вылезли из бункера, и даже с закрытыми глазами я бы узнал, что нахожусь в Кхесане – запах горящего дерьма и мокрого брезента, старой крови и разорванного металла создавал особую вонь, присущую только этому месту.

Снаружи стояла чернота, осветительные ракеты взлетали снопами белых искр, медленно падая к земле и заливая местность стерильным молочным светом, который рождал дикие, мечущиеся тени, а порой замораживал всё, словно статуи. Внутри периметра стреляли осветительными минами из шестидесятимиллиметровых миномётов. Они разрывались оранжево-магниевыми огненными шарами, выхватывая из темноты паутину вражеских траншей и окаймляя подступающие деревья жутким сиянием – словно какой-то зловещий, проклятый лес. То и дело грохотали пулемёты пятидесятого калибра, когда замечали движение в изрытой воронками нейтральной полосе. Слышалась стрельба из винтовок, было видно, как снайперы поднимают оружие над мешками с песком, эхом разносились выстрелы и крики, когда попадали в солдат северовьетнамской армии.