Текст книги "Охотник за головами (ЛП)"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Охотник за головами (Тим Каррэн)

Общая информация

Оригинальное название: «Headhunter», Tim Curran

Перевёл на русский: Александр Анатольевич Свистунов, 2025 год

Другие мои переводы и актуальные новости ищи в моём телеграм-канале @lacewars

Аннотация:

Вьетнам, 1970-й. Зелёный ад, где смерть таится за каждым деревом, прячется в каждом сгустке тени и каждой низине, затянутой туманом. Повсюду растяжки и пули, противопехотные мины и реактивные снаряды. Майк Маккинни приехал писать о войне – о страхе и безысходности, о солдатах и мирных жителях, о земле, которую этот конфликт изуродовал навсегда... но он столкнулся с чем-то куда более жутким: первобытным кошмаром, явившимся прямиком из мрачных глубин вьетнамского фольклора. Чудовищем, что охотится за человеческими головами среди искорёженных, затерянных в джунглях холмов Центрального нагорья. Теперь эта тварь выслеживает его. И остановить её не в силах никто.

Охотник за головами

«Маленьким большим девочкам не след

В жутком лесу гулять в одиночку»

Рональд Блэквелл

1

Впервые я услышал о том, что во Вьетнаме за головами охотится нечто – нечто не вполне человеческое – когда стоял в руинах разорённой деревни чуть севернее Ке Та Лау, у демилитаризованной зоны, с бойцами 101-й воздушно-десантной дивизии. В воздухе висел тошнотворный смрад горелой плоти, а над головой, точно погребальный саван, колыхалась жирная пелена дыма. Я стоял, втягивая ноздрями эту вонь, пялясь в непроглядный туман, пока десантники торопливо вытаскивали тела из джунглей и хижин. Тела северовьетнамских солдат и местных жителей, угодивших под перекрёстный огонь. К тому времени я пробыл в стране семь месяцев. Не солдатом – военкором, и всё никак не мог отучить себя глазеть на мертвецов. Их трупы или наши – глаза просто отказывались отворачиваться. Именно эти картины не давали мне спать по ночам в Сайгоне, бросая в холодный пот, и никакие дозы спиртного, травки или колёс не могли их вытравить из памяти.

Порой мне казалось, что мне здесь не место. А порой я был уверен, что мне больше нигде нет места.

Рядом со мной стоял десантник – тощий чернокожий парень из Детройта по кличке Соул Мэн.

– Знаешь, что я тебе скажу, Мак? – начал он. – Глянь на этих дохлых косоглазых – тут и старухи, и пацаны, и мелкие, ёпт. Только насрать, врубаешься? Все они заодно с Чарли, все помогают его тощей заднице. С волками жить – по-волчьи выть, детка. Бах-бах-бах.

Он чмокнул ствол своей М-16, а потом провёл им над тремя дюжинами сваленных тел, скалясь, как сама смерть.

– Чем занимался до войны? – задал я свой дежурный журналистский вопрос.

Он провёл костлявым пальцем по носу, по щекам, резко отдёрнул руку, словно ему опротивело касаться собственной кожи.

– Эм... чем я занимался-то? А, да... чёрт... Слонялся с пацанами, отрывался с пацанами в Ди-тройте. Был той ещё занозой в заднице у грёбаного общества, но теперь я в норме, Вьетнам меня перевоспитал, – он разразился высоким, безумным хихиканьем, с трудом переводя дух. – Знаешь, что я тебе скажу, Мак? Нам эту войну не выиграть, потому что это не война, и победа нам тут не светит... Но, чёрт подери, вьетнамцы нас надолго запомнят. Мы оставим на этой стране такое чёрное, уродливое пятно, что его не отмыть и через сотню лет.

Он подошёл к телам, уставился на них. Дождевые капли стекали по застывшим, незрячим лицам... тем, у кого эти лица ещё оставались. Соул Мэн прицелился в них из своей шестнадцатой, беззвучно расстреливая их, как пацан в игрушечной войнушке.

Капитан Моралес, ветеран двух командировок, которого солдаты окрестили «Гробовщиком» за маниакальную страсть к подсчёту трупов, стоял там, созерцая бойню с ухмылкой, похожей на оскал хэллоуинской тыквы. В этом оскале не было эмоций – только мрачное удовлетворение от убийства врага, причём убийства оптом.

Командование обожало цифры. Что-то осязаемое, что можно разложить по полочкам и обсосать на совещании. Моралес рад был им угодить. Кадровый военный до мозга костей, он этим чертовски гордился и вещал, что однажды попадёт в генштаб. Когда он об этом заговаривал, все поддакивали, хотя так и подмывало заржать – ведь Моралес был конченый псих. Представьте этого типа в компании Уэстморленда и его шайки: каждые пару часов срывается в ближайший морг, чтобы словить кайф, разбирая холодные нарезки. Ну, прямо находка для штаба, ага.

Но в той войне... чёрт его разберёт, может, и правда находка.

Сейчас Моралес торчал тут в бронике и кепке «Янкиз» – двинутый ублюдок не признавал ни каску, ни панаму, только эту задрипанную кепку, от которой, готов поспорить, разило моргом – и надрывался, требуя не мешать трупы северовьетнамцев с телами местных.

– Наведите уже здесь порядок, – гаркнул он на сержантов. – Чтоб всё было чисто и аккуратно.

Аккуратно. Это словечко он просто обожал. Любил потрепаться о том, что Чарли – неряха, не то что мы. Что когда его ребята зачищают деревеньку, лагерь или кладут партизан Вьетконга в засаде, он всегда проследит, чтобы потом всё прибрали как положено. «Эти узкоглазые суки, – цедил он сквозь зубы, – эти мрази даже близко не такие аккуратные, как мы».

Деревню, где мы застряли, звали Бай Лок. Её смели подчистую во время зачистки силами 101-й – выковыривали и давили штаб 7-го фронта северовьетнамской армии. Я прибился к ним со вчерашнего дня: карабкался с холма на холм, месил болотную жижу и продирался сквозь джунгли, охотясь, вечно охотясь. Дождь то переставал, то лупил с новой силой, я промок до последней нитки. По всему хребту грохотало – другие подразделения 101-й долбили деревни и схватывались с северовьетнамцами. Пулемётная трескотня сливалась с артиллерийским громом.

Моралес потерял двоих бойцов, а третьему всадили пулю в живот – залатали наспех, как дырявую покрышку, и ждали вертушку. Один из деревенских пацанов носился как угорелый, то орал на десантников, то ржал как конь, мотал башкой и кивал – совсем съехал с катушек, когда увидел свою семью, сваленную кучей и продырявленную, как старое решето. Моралесу это осточертело, и он рыкнул на медиков: если не вкатят этому щенку что-нибудь успокоительное, он сам его утихомирит – возьмёт на прогулку. А с «прогулок» с Моралесом ещё никто не возвращался.

Туман в долине стоял такой густой и вязкий, что облеплял липкой плёнкой всё, до чего мог дотянуться. Дождь хлестал не переставая, и мы промокали насквозь. Вода текла с краёв касок, заливалась за шиворот полевых рубах, хлюпала в ботинках. Всё слилось в серую кашу – люди, хижины, джунгли. Хотя Моралес расставил по периметру часовых – слушать, зыркать по сторонам и дёргаться на каждый шорох – я всё равно ловил себя на том, что пялюсь в чащу, высматривая врага. Джунгли были чахлые и низкорослые, но такие густые, что хрен продерёшься – всё переплелось лианами, ползучей дрянью и корнями. Тут бы и гадюка запуталась.

Десантники выволокли все трупы, и остатки деревни подпалили. Огонь горел вяло и неохотно в этой сырости, но всё-таки горел. И слава яйцам – Моралес не сдвинулся бы с места, пока от Бай Лок не останется горстка пепла и врагу не придётся искать другую нору.

Уцелевших сбили в кучу у подножия искорёженного дерева махагони, изрешечённого пулями и осколками. Шестеро или семеро десантников обступили их, держа на мушке. Когда я подвалил, Соул Мэн уже развлекался вовсю... он и белый деревенщина из Арканзаса по кличке «Стояк» – у того вечно торчало в штанах. Дрочил по три-четыре раза на дню, даже когда регулярно трахался. Ни стыда ни совести – мог встать прямо перед тобой, травить байки про какую-нибудь операцию или про папашину свиноферму в Озарксе, и всё это время наяривать своего дружка.

Стояк пнул грязь в рожу бабе, которая раскачивалась на корточках.

– Эй, мамаша... бум-бум делать будешь, а? Сосать умеешь?

Соул Мэн заржал – у бабы не было зубов, а на роже торчала какая-то стрёмная хрень.

– Твою мать, – выдавил он сквозь смех. – Ну ты и извращенец, раз готов свой агрегат в такое дерьмо совать.

Их было восемь, в замызганных чёрных шмотках – обычные вьетнамские крестьяне, которых пользовали все, кому не лень: мы, северяне, французы, япошки. Каждая сволочь, что тут проходила – а проходили в разное время почти все – считала своим долгом нагадить этим людям, а они только терпели. Унижения и пинки под зад были для них как утренняя рисовая похлёбка – другой жизни они просто не знали.

Поначалу я их люто жалел, но семь месяцев зверств, смерти и злобы превратили мою душу в камень, из которого уже и искры не высечешь. Так что я просто пялился на них дохлыми глазами, как выброшенная на берег коряга.

Старик зыркнул на меня – его морда была как выжженная солнцем, исхлёстанная ветром маска, прокопчённая до бурого цвета и жёсткая, как ремень для правки опасной бритвы. Глаз у него не было, только чёрные дыры, будто их выжгли раскалённым прутом. Он увидел меня, осклабился, сверкнул парой жёлтых зубов и захохотал: "А-ха-ха-ха-ха, – заливался он. – А-ха-ха-ха-ха-ха!"

Рядом с ним сидела баба со старым шрамом от виска до челюсти – из-за него левый глаз превратился в узкую щёлочку. Она ткнула в меня корявым пальцем и забормотала на каком-то диком наречии, которого я сроду не слыхал.

Соул Мэн растянул губы в ухмылке:

– Она тебя трахнуть хочет, Мак. Так отходит, детка, что селезёнка отвалится.

А она всё бубнила и бубнила, её пожелтевшие глаза подёрнулись мутной плёнкой, пальцы метались как припадочные. Рядом старик заходился хохотом. Его высокий, безумный смех гулял эхом по туману и сырым джунглям. И тут мы все как воды в рот набрали – мурашки пробрали до самых печёнок. Всех до единого. А ведь такие ребята, как Соул Мэн и Стояк, до усрачки пугались нечасто.

Вдруг она заговорила по-английски:

– Эй, ты домой пойдёшь, Джо! Мёртвый, мёртвый, мёртвый! Везде мёртвый! Теперь ты тоже мёртвый! Мы все мёртвый! – Они со стариком тряслись и ржали как ненормальные. Потом она резко заткнулась и впилась в меня взглядом, от которого кровь заледенела в жилах. – Эй, Джо, он тебя найдёт, ага? Нгыой сан дау! Нгыой ди санг дау! Теперь ты его знаешь, ага? Ага, ты его всегда знать будешь...

Я стоял как вкопанный, мои ботинки всё глубже засасывало в эту вонючую чёрную жижу. Война словно осталась где-то в другой галактике. Я обернулся к Соул Мэну и остальным, но они все торчали бледные как поганки и беспомощные, только зенки отводили.

– Охотник за головами, – прозвучало за спиной. Это был лейтенант Джентри, разведчик. – Она про охотника за головами талдычит, Мак.

Остальные вьетнамцы пялились в землю, почему-то боясь поднять глаза. Зато безглазый старик всё заливался хохотом, а старуха не переставала тыкать в меня своим скрюченным пальцем.

– Ты его сыщешь, и он тебя сыщет, ага? – Она смачно харкнула на землю и размазала сандалией. – Ак куи ди сан дау! Нгыой сан дау! Ак куи ди сан дау! Он уже твой дух чует и поджидает тебя, Джо!

Я прикурил и зыркнул на неё исподлобья, хотя от неё и от всей этой херни у меня кишки узлом сворачивало.

– Чего она там мелет?

Губы Джентри беззвучно шевелились – разбирал слова по слогам, как его натаскивали на армейских курсах.

– Она толкует... это... про «Дьявола-Головореза». Как-то так. «Охотник за головами. Дьявол-Головорез». Совсем крыша поехала у старой ведьмы.

Я снова зыркнул на неё. Она как бешеная закивала башкой.

Я отвернулся, чувствуя, как под ложечкой сосёт, и уставился на тела северовьетнамцев, наваленных кучей как огородные пугала – руки-палки, ноги-палки, рты, застывшие в немом крике. Смердело смертью так, что ноздри жгло. Вдалеке нарастал стрёкот вертушек. Мимо протиснулся армейский фотограф, начал щёлкать дохлых врагов. Я прямо видел эти фотки, разложенные на столике какого-нибудь генерала MACV в Сайгоне. Тема для светской беседы, мать её.

Нарисовался Моралес, и психованная старуха тут же прикусила язык.

– Ты Вьетконг, да, мамаша? Ты с Вьетконгом якшалась? Много американцев на тот свет отправила?

Но она не глядела на него и не отвечала. Несколько других заверещали как резаные:

– Нет Вьетконг! Нет Вьетконг!

Я не хотел пялиться, как Моралес их прессует, но глаза сами не отлипали. Хотя на самом деле я видел только безглазого старика, который буравил меня своими пустыми глазницами, не переставая буравил. Я понимал, что он не мог меня видеть, но всё равно казалось, будто его взгляд шкуру насквозь прожигает. Аж поджилки тряслись.

Подвалил Джентри, затягиваясь сигаретой.

– Эта байка про охотника за головами – просто местная чушь собачья, Мак, – сказал он. – Я про него слыхал... вроде как людоед или монстр, который на людей охотится. Бред сивой кобылы. Но они в это верят. Они во всякую чертовщину верят – в демонов, дьяволов, призраков. Послушаешь их подольше – сам начнёшь думать, что в этой стране каждый вершок земли проклят.

Только я и без того уже в это верил.

2

В одном из переулков Сайгона притаился бар без названия – только ржавые планки напоминали о вывеске, что когда-то висела над входом. Если не знать места, нипочём не найдёшь. Хозяйничал там австралиец Финч, которого все звали просто «Вет» – от слова «ветеран». Бывший коммандос SAS и наёмник, он, казалось, прошёл через каждую заварушку со времён Второй мировой. Шрамы служили тому доказательством.

Бар был под стать своим завсегдатаям – тёмный и неприветливый. Простым солдатам, морякам и морпехам сюда ход был заказан. Это была берлога элитных подразделений, где они отсиживались между заданиями – «зелёные береты», разведчики-рекондо, «морские котики», диверсанты, головорезы из SOG, разведчики-морпехи и прочие их собратья по ремеслу. За стойкой, в компании бутылок Jim Beam, Wild Turkey и Beefeater's, красовался двадцатипятигаллонный аквариум. Он был наполовину заполнен чем-то, похожим на сморщенные сухофрукты или печёный чернослив, но на самом деле это были человеческие уши. Охотники за трофеями – следопыты, собиратели скальпов и ночные сталкеры – приносили их сюда после вылазок в джунгли. Помню, как однажды боец из отряда «зелёных беретов» опустил туда три уха с таким благоговением, будто это были святые мощи. Никто и бровью не повёл – как и молитва, это было сугубо личное дело.

Таким был этот бар.

Спецназовцы приходили сюда надраться, обкуриться, потравить байки да посравнивать татуировки и боевые шрамы. А меня пропускал внутрь суровый сержант вьетнамского спецназа LLDB с повязкой на глазу только потому, что я стал для них своим. Я неделями пропадал в лагерях «зелёных беретов» в самом пекле на севере. Ходил с четвёрками разведчиков-диверсантов в горы. Месил грязь в болотах дельты Меконга и Рунг Сат с группами «морских котиков». В последний раз, когда я был с «котиками» – а чужаков они брали редко – вьетконговский снайпер срезал моего фотографа в четырёх футах от меня. Меня окатило кровью, мозгами и костной крошкой. Один из «котиков» потом выковыривал осколки из моего лица пинцетом, приговаривая, что теперь-то я точно распрощался с невинностью. Когда я вернулся в Сайгон, страницы блокнота были заляпаны серым веществом, почерневшим как чернила. Я долго сидел, рассеянно касаясь ран на лице, словно стигматов, и пялился на эти пятна.

Финч знал меня, но каждый раз, стоило появиться на пороге, начинал привычно издеваться.

– Так-так, репортёришка пожаловал? – цедил он. – Строчишь в своей грёбаной тетрадке, чтоб весь мир твою писанину читал? Так, дружок?

– Ага, – отвечал я, отхлёбывая пиво и в который раз спрашивая себя, какого чёрта меня сюда тянет. Уж точно не атмосфера – тут смердело как в мешке для трупов с первого шага через порог. – Ага, этим и промышляю.

– Ну-ну, складно. И на какую же жёлтую газетёнку горбатишься?

– Фрилансер. «Эсквайр», «Тайм» – кто больше заплатит.

И Финч, как обычно, начинал разглагольствовать, что фрилансер – тот же наёмник, пашет на того, кто раскошелится, и в этом, чёрт подери, нет ничего зазорного. Мол, я тут всегда желанный гость.

– Такой падальщик, как ты, тут в самый раз пропишется, секёшь?

Я приметил знакомого сержанта из спецназа, Куинна, который сидел один за столиком, и подсел к нему. Здоровяк с бицепсами как удавы, он вырос в Адской кухне на западе Манхэттена. Сейчас у него был отпуск из лагеря возле Кхе-Сань, где он с дюжиной других «беретов» и парой сотен наёмников-монтаньяров вёл разведку и устраивал засады на северовьетнамскую армию и вьетконговцев. Они были как заноза в заднице у Чарли – партизаны, воюющие против партизан.

Он сидел, хлестал виски из стакана для воды и методично складывал в пепельницу дохлых тараканов. Вырядился в ядовито-жёлтую с оранжевым гавайку, потрёпанные камуфляжные штаны с тигровым принтом и резиновые сандалии Хо Ши Мина, которые местные торговцы мастерили из автомобильных покрышек. Такие как Куинн, слишком долго проторчавшие в джунглях, начисто теряли представление о том, как должен выглядеть человек.

– Слышь, Мак, – сказал он. – А не послать ли всё к чертям собачьим и не махнуть к местным? Жить себе в горах с ярдами.

«Ярды» – это монтаньяры, коренной народ Вьетнама, первым делом спешивший уточнить, что они – не вьетнамцы. Они люто ненавидели вьетов, коммунистов и вообще любого, кто пытался их задеть или покуситься на их земли. Они были крупнейшим этническим меньшинством на Юге, дикими и косматыми племенами, жившими по законам предков, как американские индейцы. Темнокожие и коренастые, крепче вьетов сложением, они ютились в хижинах и разгуливали в набедренных повязках. Когда-то, много веков назад, они населяли прибрежные районы, пока аннамские захватчики из Китая не выдавили их в неприступные горы. Гордые, честные, себе на уме – вьеты считали их дикарями, а они с радостью воевали бок о бок с американским спецназом, лишь бы получить оружие и возможность убивать вьетнамцев и прочих коммунистов.

Куинн рассказал, как их последнего комбата, полковника Хогтона, отправили на тот свет, а командование сплавило им какого-то уэст-пойнтовского сосунка по фамилии Рис. Тот и трёх месяцев в стране не прожил, не отличал собственный хрен от бамбуковой ловушки. А потом Куинн поведал, как они с тремя ярдами накрыли патруль вьетконговцев – десять рож – и положили всех до единого.

– Возвращаемся, значит, начинает нас этот Рис допрашивать, – говорил Куинн. – Ну, я ему выкладываю всё как есть: восьмерых завалили сразу, двое дёрнули, но мы с ярдом их выследили и перерезали глотки. Обычное дело, ничего особенного. Только Рис, сучара, ярдов этих на дух не переносит. Тот ещё затычка, Мак, – задницей грецкий орех расколет. И выдаёт: «Превосходная работа, сержант. Вы устранили...» – и вот прямо так, сука, и сказал, устранили, будто я не глотки вьетам резал, а стены в церкви от похабщины отмывал – «вы устранили десять вражеских элементов». Я ему втолковываю – нет, мы с ярдами их выследили, я ж только что рассказал. А этот хмырь башкой мотает: «Нет-нет, вы единолично устранили десять Виктор Чарли». Ни в какую не хотел ярдам заслуги признавать. А под конец представил меня к бронзовой звезде и отпуск на неделю выписал. Каково, а?

Я и не такой херни наслушался.

– Ну и что с цацкой делать будешь?

Он помолчал, шевеля желваками.

– Перелью в пулю. И загоню этому умнику прямо промеж булок.

– Сколько уже тут паришься? – спросил я.

– Третий заход, – буркнул он, расплющивая окурком судорожно дёргающегося таракана. – Сперва в лагере спецназа сидел, потом с SOG по тропе Хо Ши Мина шарился, теперь вот опять в лагере. И знаешь что? Мне эта хрень по кайфу, без базара. Торчал бы до сих пор в Кухне – давно бы в Синг-Синге срок мотал, лет десять, а то и все двадцать. Наконец-то нашёл, в чём хорош, кроме как рожи бить да тачки угонять. Но Рис, падла... забрался под кожу, как грёбаный клещ. Не уберём этого хмыря – словит он гранату, зуб даю...

Он всё трещал и трещал, а я слушал вполуха – мысли унесло за много миль отсюда, в Бай Лок, где никак не мог выкинуть из головы того старика без глаз, который всё пялился и пялился на меня. Что-то в этом было такое... неправильное. Я спросил у Куинна, не травили ли ярды в Центральном нагорье каких-нибудь диких историй. Ну, про всякую чертовщину.

По его роже пробежала какая-то мутная тень.

– У них, Мак, что ни день – новый призрак, демон или монстр. Давай конкретнее. Для них джунгли – это грёбаный зверинец, полный тварей, которые только и мечтают кого-нибудь сожрать. – Он хлопнул виски, и взгляд его остекленел. – Гоняют байку про какого-то лешего в джунглях, кличут Нгыой Рынг. Типа человекообезьяна, ходит на двух ногах как мы с тобой, только здоровый, футов семь. Шерстью зарос по самые яйца, зубищи – во! – он показал пальцами. – А воняет так, что блевать тянет.

– Гонишь, – без улыбки сказал я.

Он как-то странно усмехнулся, будто оправдываясь, потом мотнул башкой.

– Видал я раз... что-то здоровое из джунглей вывалилось... правда, я тогда в дальнем дозоре неделю проторчал, спал от силы часа три-четыре за раз. – Он прикурил и уставился на огонёк сигареты немигающим взглядом. – Шарахнутая эта страна, Мак, въезжаешь? Такое тут творится – в Штатах в жизни не увидишь. Знаю одного пилота «Фантома» – раньше нас с воздуха прикрывал над Донг Хаем – так вот, гонит как-то раз над заливом Ган Рай, «котиков» прикрывает. Заходит на бреющем к берегу, и тут из воды вываливается какая-то хренотень и давай вьетнамскую лодку крушить. Говорит, вроде крокодил, только футов сорок длиной, с ластами, а по хребтине костяные шипы торчат. Эта дрянь, базарит, просто сцапала двух рыбаков с лодки и утащила на дно. Чуть не обделался, говорит, едва «Фантом» в пальмы не воткнул. Я этого чувака знаю, Мак. Нормальный мужик. Не из тех, кто лапшу на уши вешает.

К тому времени Куинна уже развезло, и он начал молоть языком без всяких тормозов.

Травил, как другие пехотинцы тоже видели этих диких людей в джунглях. А ярды в них верили – прямо как в родных богов. Если пожить в их горных деревнях подольше, как он, то иногда замечаешь всякую жуть на высоких пиках или в горных распадках. А по ночам слышны такие крики – вроде человеческие, а вроде и нет.

– Тут, блядь, вся страна забита призраками и нечистью под завязку, Мак. Разговоришь пехоту – и понеслась: про тварей, которые дохлых косоглазых уволакивают – ты же не думал, что Чарли сам своих жмуриков растаскивает? – жрут их, про какую-то хрень в кронах деревьев, в пещерах и чёрт знает где ещё. Про птиц с грузовик размером, про змей, что целиком человека заглатывают, про мразь всякую, что из болот по ночам выползает. Про вьетнамских ведьм, демонов и взводы гуков, что до сих пор шарятся, хотя уже месяцами как сгнили в земле.

Я кивнул. Ёбаная страна, что тут скажешь.

– По-моему, это всё ебучие джунгли, Мак. Жуть берёт, сечёшь? Я такое видал, или казалось, что видал... до сих пор холодом пробирает. Будто джунгли что-то делают с башкой, они такие... такие...

– Первобытные?

– Вот-вот! Тёмные, гнилые, дикие, полны таких закоулков и схронов, куда никто отродясь не совался. Я не гоню, что вся эта херня правда, но есть тут места, куда лучше не соваться – там такое водится, что враз поседеешь и наложишь полные штаны.

Я спросил его про слова той старухи.

В его глазах что-то мелькнуло, губы схлопнулись в белую ниточку, но он тут же обмяк. Оскалился:

– А-а, эту байку я знаю. Ярды любят языком почесать. Один из их демонов, Мак. Вроде буки. Великан, людоед или хер пойми что такое – живёт в джунглях, шастает по ночам, башки коллекционирует. Страшилка, чтоб мелкота не борзела, втыкаешь? Будешь плохо себя вести – придёт и кумпол снесёт.

Я помолчал, никак не мог это просто так проглотить:

– И всё, что ли?

Он несколько раз облизнул губы, сжал кулаки на исцарапанном столе – аж костяшки побелели.

– Был... был у меня кореш из ярдов, Мак... как брат родной... жопу мою прикрывал столько раз, что со счёта сбился. Вогао звали, отмороженный был напрочь, зверюга. Рассказывал, как в детстве этого охотника за головами видел – забился под хижину и всё разглядел. Говорил, тварь футов семь-восемь ростом, чёрно-зелёная, гниющая вся, и смрад от неё – как от скотомогильника. С когтями. Здоровенными такими когтищами. Башку старейшине оторвала – и дальше почапала, как ни в чём не бывало. – Куинн дёрнул плечом, но видно было – его самого колотит. Взгляд намертво прилип к стене. – Как-то раз... мы с Вогао... полезли в горы и устроили засаду у ручья, думали, вьетконговцы там лазят. И тут Вогао что-то углядел – аж сам стал белее простыни. Показал мне. След в грязи, Мак, но... ёб твою мать, в два раза шире моего говнодава и, наверно, в два раза длиннее... не человечий след, разве что великан наследил. Вогао ни в какую не хотел там оставаться, талдычил – надо съёбывать до темноты. Я видел, как этот псих на пулемётные гнёзда с голой жопой кидался, с одним мачете в толпу вьетов влетал... отчаянный был, Мак, Христом-богом клянусь, отчаянный. Но этот след... обделался он по полной. Как с катушек слетел, чуть крышей не поехал.

– И чё сделали? – Я уже и сам чувствовал, как по спине мурашки ползут.

Куинн выдохнул, встряхнулся, как пёс после дождя. Хохотнул утробно:

– Съебались оттуда так, что пятки сверкали. Может, я бухой, может, крыша едет, может, джунгли мозги расплавили, но, богом клянусь, у этих людей чуйка на такие вещи звериная. Поживёшь с ними подольше, как я, и сам начинаешь нутром чуять. Там, наверху, Мак, я это ощущал... что-то... такое, от чего душа в пятки уходит.

После этого Куинн почти заглох. Так, побурчал вяло про операции, войну и хиппарей в Штатах, сказал, что, наверное, не вернётся домой после войны – не похоже это место на то, где ему хотелось бы кости сложить.

А меня всё не отпускали образы этого ёбаного дьявола-охотника за головами. Они преследовали меня как призраки, как грязное пятно на душе, которое не оттереть, как ни скребись.

И только много позже я допёр – почему.

3

Война кишела жуткими историями, и приходилось держать эту херню в башке в контексте, иначе точно крышей бы поехал. Один «берет» мне как-то выдал: когда брали в плен северовьетнамцев или вьетконговцев, офицеров и сержантов сплавляли на допрос в разведку, а рядовых гуков пускали на мишени.

– Наёмники нунг, которые с нами воюют – отмороженные ребята, Мак, настоящие звери по части копий, – говорил он. – Они и нас заставляют их мастерить и тренироваться. Ставим косоглазых к стенке и хуячим копьями. После того как я завалил десяток-другой этих пидарасов, так наловчился – не промахиваюсь. Но до нунгов мне как до китайской пасхи. Был там один – нахуй пробивал копьём двух вьетконговцев насквозь, да ещё умудрялся в стену за ними воткнуть...

4

Через три дня после Бай Лока я вляпался в такое дерьмо – не приведи господь.

Торчал в долине Плей Трап со взводом из 4-й пехотной дивизии, продирался через джунгли Центрального нагорья, карабкался по горам, отбивался от туч мошкары и москитов. Искал историю, вечно искал историю – и порой думал, что, может, лучшая история тут как раз про долбоёба-корреспондента, который постоянно лезет в самое пекло в поисках того, чего никогда не найдёт.

Мы растянулись по склону холма, как игрушечные солдатики, разбросанные в траве. Только трава эта была по самую грудь, и стоило высунуть свою дурную башку, как какой-нибудь гуковский снайпер мигом проделал бы в ней дырку, причём совершенно бесплатно. Воздух стоял тяжёлый и жаркий, пропитанный вонью гниющей подстилки и сладковатым духом тлена. До темноты оставался час, и в деревьях, что вздымались над нами и позади нас неприступной стеной, заливались птицы, а обезьяны верещали и носились по веткам как обдолбанные гимнасты.

Меня позвал с собой командир роты «Браво», капитан Донни Свит. Он был не чета Моралесу или другим помешанным на убийствах вдоводелам из пехоты, каких тут встречаешь. Очень умный, спокойный, тонко чувствовал, что к чему. Для своих солдат он был кем-то средним между Иисусом Христом, Джоном Уэйном и любимым дядюшкой. Никогда не позволял им влезть в дерьмо, не залезая туда первым, и я не раз видел, как он торчит на передовой, лично поливая врага свинцом из М-60. Он никогда не водил своих парней на охоту за гуками одним и тем же путём. Хватало ума понимать – старина Виктор Чарли всегда наблюдает, записывает тактические схемы и высадки. И каждый раз умудрялся сбить их с толку.

Свит позвал меня, потому что знал – я вечно гоняюсь за историями, а он был уверен, что контактов с узкоглазыми будет много. Операция заключалась в том, чтобы отслеживать активность северовьетнамской армии и особенно пути снабжения через границу с Камбоджей. А как только одна из этих целей будет достигнута – вломить врагу по полной. Три роты 4-й дивизии окопались там, ждали, когда начнётся заварушка.

Проблема была в том, что она уже началась.

Обезьяны с деревьев забрасывали нас гнилыми фруктами и горстями своего дерьма. На спине бронежилета у меня уже красовалось пять или шесть шлепков этой мерзкой жидкой коричневой дряни.

Рядовой рядом со мной – паренёк по фамилии Тунс из Айовы, которого, естественно, прозвали «Чокнутый Тунс» – толкнул меня локтем. Мы вглядывались в туманные джунгли внизу, ждали возвращения разведгруппы, ушедшей выслеживать Чарли.

– Слышь, Мак, – окликнул он меня. – Эти ёбаные обезьяны хотят с нами поиграть.

– Мне не по душе эта игра, – ответил я, стряхивая с руки сороконожку. – Я уже почти готов собрать манатки и свалить домой.

Тунс рассмеялся. Он был высоким, жилистым парнем, тощим, как стручок фасоли, с веснушками, рассыпанными по носу, словно старческие пятна. Свежее, невинное лицо – будто ему самое место было в школьной баскетбольной команде, обжиматься с черлидершей, а не здесь, в Юго-Восточной Азии, убивать людей. Но он уже отмотал в стране почти десять месяцев и скоро должен был вернуться домой.

Я смотрел, как он достаёт из рюкзака теннисный мяч – потрёпанный, выцветший, будто им прочищали канализацию. Перекатившись на бок, он подбросил его в кроны деревьев. Бросок вышел отличный – у парня определённо была хорошая рука.

Обезьяны наверху разразились визгом, запрыгали, и теннисный мяч полетел обратно к нам. Вскоре уже полдюжины солдат кидали теннисные мячи наверх, а обезьяны, конечно же, швыряли их обратно.

– Это психология, – объяснил мне Тунс. – Как с ребёнком, врубаешься? Балуется – дай ему что-нибудь путное делать.

Я услышал шаги за спиной, и вскоре старший сержант по прозвищу Герпес уже распекал ребят, почти шёпотом, чтобы враг не услышал:

– Вы, деревенщины зелёные, немедленно уберите эти мячи к чёртовой матери! Косоглазые сюда приползут поиграть, долбаные идиоты! Только они любят кидаться китайскими гранатами...

– Есть, сержант, – отозвался Тунс, подмигивая мне.