Текст книги "Охотник за головами (ЛП)"

Автор книги: Тим Каррэн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

Мы со Смоуксом сидели, привалившись спинами к мешкам с песком, пока снаружи начиналась заварушка. Взлетали ракеты и мины, люди кричали про движение за проволокой. До нас докатывались раскатистые, глухие удары тяжёлой артиллерии – это, как мы знали, били с опорных баз морпехов, врезанных в вершины холмов вдоль демилитаризованной зоны, по скоплениям войск и позициям северовьетнамцев в джунглях.

Мы выглянули поверх бруствера, и в свете ракет увидели, как вражеские солдаты петляют между воронками на этом изрытом, истерзанном подобии кладбища. Их прижало в небольших карманах, сотня, не больше. Между нашими снайперами и тяжёлыми пулемётами они и не думали высовываться на открытое пространство. Стреляли вверх по нам, а их артиллерия из-за лаосской границы поливала нас свистящими снарядами. Вскоре над деревьями появился С-47 с осветительными ракетами и открыл огонь по этим беднягам из семь-шестьдесят-двух миллиметровых многоствольных пулемётов по прозвищу «Майк-Майк» – каждый выплёвывал триста пуль в секунду. Некоторые северовьетнамцы запаниковали и бросились бежать – их тут же разрезало пополам пятидесятыми. С-47 сделал два захода, и внизу всё стихло, если не считать криков и стонов раненых.

Снайперы развлекались всю ночь, отстреливая гуков, которые пытались подобрать своих мертвецов.

Мы со Смоуксом обходили позиции, осматривая обстановку.

Прошли мимо возвышающейся диспетчерской вышки и тёмных силуэтов зданий и бункеров с их изодранными стенами и крышами из мешков с песком, продырявленными снарядами. Миновали бункер «морских пчёл»[2] и натыкались на группы морпехов, которые продолжали травить мне истории одну за другой, пока голова не пошла кругом... а потом мы услышали крики внутри периметра. Несколько человек побежали туда – посмотреть, какого чёрта происходит. Когда подобрались ближе, я увидел горящие фонари и орущих, матерящихся людей.

Крики доносились из миномётного окопа, окружённого высокой стеной из мешков с песком. Медики там ползали между штабелями ящиков с боеприпасами. Один делал пехотинцу какой-то успокоительный укол.

Полковник Лейтон был там, злющий, как никогда раньше. В бронежилете, каску снял и лупил ею себя по ноге.

– ОТОМСТИМ ЗА ЭТО, СУКИ! – орал он так, что даже северовьетнамцы наверняка слышали. – ГРЁБАНЫЕ МУДАКИ, УБЛЮДКИ-УБИЙЦЫ! ПРИДЁТ ВРЕМЯ РАСПЛАТЫ, И ГОСПОДИ ПОМИЛУЙ ВАШИ ЖЁЛТЫЕ ЗАДНИЦЫ, КОГДА ОНО НАСТАНЕТ!

Там лежало четверо убитых морпехов, которых медики накрыли брезентом. Лейтон увидел меня, прожёг взглядом насквозь, потом подозвал.

– Хочешь кое-что увидеть, Мак? – спросил он, и в его голосе звенели безумные нотки. – Иди, глянь. Просто, чёрт подери, посмотри на это.

Когда я спустился туда, один из медиков стал откидывать брезент, полотнище за полотнищем, и я увидел – господи боже, я это увидел... и лучше бы не видел. Тела не были повреждены, только забрызганы кровью. Могло показаться, что они просто спят... если бы не то, что все четверо были обезглавлены.

– Использовали что-то чертовски острое, – сказал один из флотских санитаров. – Срезало головы начисто, как ёбаным мечом.

Вокруг меня люди стонали и всхлипывали, а я мог только стоять и смотреть. Наконец кровь вернулась в конечности, и я смог двигаться. Мы со Смоуксом переглянулись, думая об одном: что же должно быть настолько бесшумным и безжалостным, чтобы так расправиться с четырьмя морпехами.

– Сраные гуки, вот кто, – проговорил Лейтон, словно прочитав наши мысли. – Ну, поверьте мне, да, чёрт подери, придёт день расплаты. Ублюдки-мясники...

Мы со Смоуксом стояли там ещё долго, с сигаретами в зубах, даже после того как унесли тела, и мы остались одни. Какой-то сержант велел нам уходить спать – они мертвы, и это ничего не значит, ясно? Ничего не значит.

А вокруг нас ночь ползла, извивалась и плясала зловещими, призрачными тенями, касаясь нас, обтекая и тянясь к нам цепкими чёрными пальцами. Всю ночь мы слышали крики северовьетнамцев, молящих о помощи или смерти, и гадали – кричат они от ран или потому что какая-то безымянная тварь их учуяла и подбиралась к ним.

На рассвете мы обнаружили кое-что интересное.

Не конкретно мы со Смоуксом, а отделение, патрулировавшее периметр.

Они вывели нас туда показать, хотя место было чрезвычайно опасное. Но даже северовьетнамцы в тот день сидели тихо, и я всё думал – почему. От миномётного окопа тянулись следы, вдавленные в мягкую красную глину. Огромные отпечатки, такие же, как те, про которые Куинн говорил, что видел в горах над деревнями горцев. Они были настолько большими, что я мог поставить в них свой ботинок – одиннадцатого размера – а Смоукс мог пристроить свой ботинок рядом с моим. От пятки до носка семнадцать дюймов, и вдавлены глубоко. В них чернели комья земли, кишащие опарышами.

Ни один человек на свете не мог оставить такой след.

Но что бы это ни было, я видел только следы от миномётного окопа к периметру. Дальше – ничего, словно эта тварь перепрыгнула через мешки с песком и колючую проволоку, мины и растяжки, прямо до вьетнамских траншей.

– Тот, кто оставил эти следы, был чудовищно тяжёлым, – сказал один из морпехов сухим, настороженным голосом. – И что бы это ни было, оно кишело червями.

Я смотрел на эти спутанные холмы и лощины, на эти густые, всё скрывающие джунгли и думал – какой сбой эволюции мог породить такое существо.

10

После этого я неделю провёл в Сайгоне.

Сидел в основном в гостиничном номере, пытался писать и много пил, но больше ничего не делал. Мой разум был заполнен детскими образами огров и лесных демонов, чудовищ и троллей, что прячутся в тёмных лесах, вечно голодные до человеческой плоти и детского мяса.

Всё начинало складываться – по крайней мере, в моём воспалённом мозгу – и мне не нравилась общая картина. Мысли о перестрелках и терактах, артиллерийских обстрелах и мешках для трупов стали теперь обыденными. Тот жуткий ореол, что когда-то их окружал, исчез. Я думал о вещах куда более страшных и, возможно, ненавидел себя за эти мысли. Но какой у меня был выбор? Я был законченным агностиком, собирателем историй, жизней и трагедий. Я всегда сохранял непредвзятость даже к самым необъяснимым происшествиям, но никогда по-настоящему в них не верил; просто записывал их, не особо задумываясь.

А тут я начал размышлять.

Сперва прикинул, что знаю. Негусто. Какая-то полоумная сука в занюханной деревушке (Бай Лок) несла чушь про «охотника за головами», она ещё выдала Ак куи ди сан дау – типа «дьявол, охотящийся за головами». Обычная деревенская байка, какими местные друг друга стращают. Ладно. Потом Куинн рассказал, как сам в это поверил, мол, следы видел, может, даже самого охотника как-то заметил. Я Куинну верил. Он был настоящим сукиным сыном, прирождённым воякой, но только не выдумщиком. Не лжецом. Потом была заварушка с четвёртым подразделением – та ещё веселуха вышла – и пока мы ждали эвакуации, какой-то салага съехал с катушек, давай палить, орёт, что видел здоровенного урода, крадущегося вдоль периметра. Потом был этот отмороженный сержант-мясник из 173-й бригады, Бриджес, и его история про головы на кольях. У Бриджеса совсем не было чувства юмора. Он жрал вьетконговцев на завтрак и срал в глотку дяде Хо просто ради забавы. Если такой говорит, что что-то видел, я склонен верить, и только потому, что я очень хорошо знал подобных ребят – эти сказки травить не будут. Потом был Кхесань. Кхесань с историями о разведгруппах, найденных без башки в джунглях. Кхесань, где я своими глазами видел тех обезглавленных морпехов. И да, Кхесань, где я сам видел следы, тянущиеся от минометной позиции к периметру, где они, мать их, просто взяли и исчезли.

Вот и все факты.

Хватит ли этого? На самом деле хватит? Нет, говорил я себе. Я то и дело подходил к зеркалу и пялился на это измождённое, небритое, опухшее от беспробудной пьянки отражение, видел циничную ухмылку на роже и начинал ржать. И только отведя взгляд от этих глаз, своих собственных глаз, я проглатывал всю эту хрень и снова начинал верить.

Потому что я верил во многое, во что верить не следовало.

Я верил в призраков. Вьетнам был ими нашпигован. Как у Куинна с его горцами и их безумной телепатией и предвидением, у меня было своё шестое чувство. Когда проводишь достаточно времени с мертвецами, особенно с теми, кто сдох насильственной смертью, начинаешь их чуять. Люди, погибшие в бою, просто так не уходят, они как бы зависают. После перестрелки я несколько дней видел мертвяков, а когда не видел, то чувствовал – они плавали вокруг меня холодным туманом. Когда я только прибыл во Вьетнам, меня закинули в долину А-Шау со 101-й воздушно-десантной. После одной особо поганой заварушки, где меня впервые окатило кровищей и я на своей шкуре прочувствовал, насколько мерзкой бывает смерть, я летел в вертолёте, набитом трупами в плащ-палатках. Только я, пилот и бортстрелок. Когда мы поднялись из долины, а пули вьетконговцев барабанили по брюху «Хьюи», в салон ворвался ветер, и плащ-палатки захлопали, открывая лица мёртвых. Бортстрелок заорал:

– Накрой эти грёбаные рожи, не хочу, чтоб они на меня пялились! И слышать не желаю, что эти мертвецы там бормочут!

Безумие. Но чистая правда.

Как и с призраками, я не мог въехать в эту историю с охотником за головами. Хотя на войне вообще мало что имеет смысл. Нельзя мерить военные дела мирной логикой. Не прокатит. Поэтому я крутил всё это в башке час за часом и понял одну штуку: чем дольше пялишься на что-то, тем больше оно смахивает на что-то совсем другое.

На второй день после возвращения нарисовался Кай.

Кай был четырнадцатилетним вьетнамским пацаном, который приглядывал за моими комнатами и барахлом, пока я мотался по заданиям. Кай был тёртым калачом. Прожжённый уличный пацан, который как рыба в воде плавал среди акул чёрного рынка и мог достать что угодно, только свистни. Он крутил карточные игры, толкал травку солдатам и был как моя правая рука. Больше всего на свете он мечтал свалить в Америку и заделаться диск-жокеем. У него была зачётная коллекция пластинок, и он знал наизусть все песни – от Джоплин и Хендрикса до The Doors и Country Joe and the Fish.

Он заявился ко мне с бутылками японского пива, блоками сигарет и пачкой старых номеров «Плейбоя», перетянутых резинкой и засунутых за пазуху. В Сайгоне, где уличная шпана могла спереть не только бумажник, но и авторучки, и даже пуговицы с рубашки, Кай ходил среди них неприкасаемым.

Обычно этот пронырливый пацан со своими бесконечными схемами сыпал историями и шутками, которых нахватался от морпехов и десантников. Но в тот день он был бледный как полотно. Выложил принесённые для меня вещи, я расплатился, и от меня не укрылось, что вид у него был затравленный – он трясся и подпрыгивал от каждого шороха.

Я спросил, что случилось, и он рассказал о странных вещах, приключившихся, пока я был в Кхесани. Поднялся проверить мою квартиру, а на двери что-то намазано, здоровенные комья грязи, говорит, а в них копошатся живые черви. Начал отмывать, и тут его накрыло ощущение, что он не один... хотя в коридоре пусто. Так и застыл с грязной тряпкой, вслушиваясь. И слышит – что-то приближается из-за поворота: шаркает, волочится, хрипло и рвано дышит. Говорит, несло чем-то тошнотворным, как от давно сдохшего животного, как от чего-то, что протухло в закрытом ящике. А потом, что бы это ни было, оно просто исчезло.

Меня пробрало. Мне не нравилось, к чему всё шло. Кай был крепким парнем. Его нелегко было напугать или хотя бы выбить из колеи. Вырос на войне и зверствах. Но сейчас он был напуган. И ещё сильнее перепугался, когда рассказал, что с той ночи каждый раз слышал, как эта тварь приближается. Чувствовал её, слышал вонь, слышал, как она ползёт к нему.

Но всегда только когда он оставался один.

С каждой ночью она, казалось, подбиралась всё ближе.

Прошлой ночью он был в переулке после подстроенной им карточной игры. Эта тварь сразу пошла за ним, всё ближе и ближе, пока вонь не стала такой невыносимой, что его чуть не вывернуло, но он слишком окаменел от страха, чтобы сделать хоть что-то, кроме как стоять столбом. Оно – что бы это ни было – подобралось футов на десять... он чувствовал его там, говорит, какую-то громадину, от которой несло смертью, и слышал звук, который она издавала, глубокое, рваное дыхание, как гигантские мехи у кузнечного горна или, как он выразился, «ветер в туннеле».

– Это плохо, Мак, – сказал он. – Есть имена для этого... имена, которые я не помню и не хочу вспоминать... древние имена... это очень плохая вещь...

Что мне оставалось, кроме как сказать, что должно быть какое-то разумное объяснение? Он в это не верил, да и я, если честно, тоже, поэтому предложил ему перебраться ко мне – мол, кто бы или что бы это ни было, у них будут серьёзные проблемы, если они попробуют с нами связаться. Но он замотал головой:

– Нет-нет, я сам разберусь, по-своему.

Хотя я знал настоящую причину: он не хотел подвергать меня опасности. Господи помоги, но я просто не мог заставить себя сказать ему, что это я его в опасность втянул.

– Да, Мак, я, видать, кого-то сильно разозлил, – сказал он, – раз на меня демона напустили. Интересно, чем это я так насолил?

Два дня от него не было ни слуху, ни духу.

Потом он ввалился в дверь как человек, за которым гонятся – озирался через плечо в коридор, выглядывал в окна. Не мог усидеть на месте, метался как загнанный зверь. Пришёл с пустыми руками, от еды и питья наотрез отказался. Трясся весь, грязный, похоже, в той же одежде уже несколько дней ходил. Под глазами залегли глубокие тени. Сказал, что дела плохи, совсем плохи. Мол, американцы не верят во всякие там заклятья, проклятья и дурные знаки, а вот вьетнамцы к таким вещам относятся со всей серьёзностью. Он сходил к знакомому колдуну, старику, который держал лавчонку, забитую порошками, травами и мумифицированными частями животных. Этот человек умел снимать проклятья и всякое такое, говорит. Когда Кай зашёл в его лавку, старика будто удар хватил – начал что-то бормотать, плеваться и молиться, зажигая благовония. Велел Каю убираться вон, сказал, что на нём метка, и он ничем не может ему помочь.

– Мак, он сказал... он сказал, что дьявол охотится за головами, оно охотилось за мной, ничего нельзя было поделать, колдовство слишком сильное, – проскулил Кай, грызя ногти, стёртые до мяса. – Что мне делать? Что мне делать? Что же мне делать?

– Кай, ты останешься со мной. Мы с тобой улетим отсюда. Вернёмся в Милуоки. Там оно не сможет нас достать, не сможет...

Он приложил палец к губам.

– Тихо, – в панике прошептал он. – Слушай...

Я прислушался. И на один безумный, невозможный миг мне показалось, что я что-то услышал в коридоре – что-то очень близкое и одновременно далёкое. Эхо звука: шуршащий, скользящий шорох. Потом он исчез. Я выглянул в коридор, но там ничего не было, только намёк на затхлость. Жаркий, влажный запах джунглей. Но вскоре исчез и он.

Я вернулся в комнату и запер дверь. Внутри было душно, в окно тянуло спёртым воздухом. Несмотря на пот, заливающий лоб, леденящий холод пробежал по моим голым рукам, змеёй взметнулся вдоль позвоночника. Я выглянул в окно. Полдень в Сайгоне – уличные торговцы и беспризорники, американские солдаты, машины и рикши, дерущиеся за каждый клочок пространства. Обычное дело. Шумно, суетливо, кишит как муравейник. Такие твари... такие твари, как охотник за головами, твердил я себе, не могут охотиться средь бела дня.

Но я знал, что ошибаюсь. Смертельно ошибаюсь.

– Сегодня утром, в пять часов, Мак, я проснулся. Все в доме проснулись, – произнёс Кай дрожащим от страха голосом. – Все двери в доме настежь, все окна вдребезги. Будто ураган пронёсся. Но это был не ураган. Я нашёл огромные грязные следы в коридоре, понимаешь? Они поднимались по лестнице, шли по коридору, остановились прямо перед моей комнатой. Везде была слизь. Вонючая, омерзительная. Оно охотится за мной, Мак. Может, сегодня ночью или завтра... я не знаю...

Потом он ушёл.

Он не остался. Сбежал, и я больше никогда его не видел. Живым. Через несколько дней ко мне пришли «белые мыши». Это сайгонская полиция. Они отвезли меня в дом, где Кай жил со своей матерью, тремя сёстрами, двумя братьями и дядей. Там было полно детей. Они все шарахались от меня. Тараторили что-то по-вьетнамски. Я видел наспех приколоченные доски, которыми были закрыты окна. Грязная дорожка вела вверх по лестнице, а дверь Кая была расколота прямо посередине – одна половина держалась на петлях, другая на замке. Внутри комната была разгромлена полностью. Мебель разбита вдребезги, ковры разодраны в клочья, кровать превращена в месиво, стены забрызганы кровью. Обезглавленное тело Кая было затолкано в шкаф, окно на улицу выбито. На стенах были глубокие борозды, обои свисали лохмотьями. Следы когтей. Копы сказали, что, похоже, здесь порезвился тигр, причём здоровенный, с громадными когтями.

Они задавали мне вопросы и хотели знать о врагах Кая.

Я ничего им не сказал.

Той ночью оно пришло за мной.

Я проснулся в четыре утра от кошмара, будто я оказался в самом пекле жестокой перестрелки между нашими и гуками. Пули проходили сквозь меня, но убивали всех вокруг. Это был тот тип сна, от которого у мозгоправов встаёт. Мои глаза распахнулись, и сознание пробудилось с почти электрической ясностью, и я понял, что я не один.

И я просто лежал и слушал.

Я различал какие-то звуки... что-то в коридоре или за окном, что-то хищное и умелое, невероятно умелое в искусстве тишины, что-то, способное двигаться беззвучно, но желающее, чтобы я его услышал. Я лежал, моё сердце колотилось как ритуальный барабан, губы были намертво сжаты, руки впились в матрас. За окном я слышал, как оно потёрлось о внешнюю стену с жутким шуршащим звуком, хотя я был на четвёртом этаже. Я увидел какую-то циклопическую, громадную тень, проплывшую по шторе. Потом оно оказалось в коридоре, и я мог слышать его дыхание – влажный, утробный звук, похожий на бульканье и клокотание глубоко в старых трубах. Раздался звук, будто ножи небрежно царапают деревянную отделку, но я знал, что это были не ножи. За моей дверью тварь остановилась, когти щёлкали и постукивали по латунной ручке, звук этого дыхания был как воющий ветер, эхом отдающийся в сточной трубе.

Я трясся, обливаясь холодным, затхлым потом, окутавшим меня едкой вонью страха. Я знал, что оно чует меня. Я зажмурил глаза и попытался вдавиться во влажный матрас. Ждал, понимаете, просто ждал, когда эта дверь разлетится как картонка... тогда охотник за головами будет стоять у моей кровати, его дыхание как трупный газ. Потом его когти окажутся у моего горла...

Но этого не случилось.

Не в тот раз, и я был полон решимости не дать ему второго шанса. Что мне нужно было сделать – это думать, шевелить мозгами и придумать, как убежать от него, или убить его, или и то, и другое.

Потому что рано или поздно, я знал, эта тварь бы меня достала.

11

Смерть Кая повлияла на меня так сильно, что я даже не могу это выразить.

К тому времени я повидал столько смертей, столько ужасных смертей, что, казалось бы, должен был уже очерстветь, разучиться чувствовать. Каждую ночь, стоило закрыть глаза, передо мной проходил парад мертвецов – солдаты, друзья, другие журналисты. Но потеря Кая ударила по мне особенно сильно. Он был таким добрым пацаном. Этот парень был готов на всё ради меня, он боготворил меня. Думаю, я и правда любил этого психованного маленького уличного крысёныша с его махинациями, делишками и бесконечными схемами, вечно что-то мутящего. Кай вырос в самом пекле войны, но его мозги были старательно прошиты старыми американскими фильмами – этакий вьетнамский Джордж Рафт или Джеймс Кэгни.

Я впал в депрессию.

Возможно, я уже был в ней, но стало ещё хуже. Я начал мотаться по Сайгону, нигде не задерживаясь. Выпивка и наркота стали моими постоянными спутниками, и мои редакторы начали угрожать, что отзовут меня, потому что мои статьи не приходили по телетайпу, и какого хрена я вообще там делаю? Они хотели, чтобы я вернулся домой. Но что меня ждало в Штатах, кроме бывшей жены и слишком многих поганых воспоминаний? Хотя, опять же, что было во Вьетнаме, кроме смерти, отчаяния и ужаса? И всё же меня тянуло к этому, как железные опилки к магниту.

Я плакал по Каю.

Я ужасно тосковал по нему. Он был единственным лучом света в затхлой пещере моего существования. Меня грызло чудовищное чувство вины – ведь охотник за головами пришёл за Каем из-за меня. Это я навёл эту тварь на него... но кто навёл её на меня? Этот вопрос не давал мне покоя. Всё возвращалось к Бай Локу, к тому смеющемуся старому слепцу и женщине с её угрозой.

Кем она была, ведьмой? Может, в этом всё дело?

Вьеты, особенно деревенские, твёрдо верили в силу колдовства и заклинаний. Я почти решился разыскать того шамана, который сказал Каю, что «на нём метка», потому что был почти уверен – на мне она тоже есть. Но почему? Потому что я был в той деревне? Там же были и десантники. Это они убивали, не я. Или всё было не так просто? Эти люди понимали войну и битвы, это было в их крови и душах, и, помоги им Бог, они это принимали. Так что, может быть, они не винили солдат... только тех, кто упивался этим, как я.

Может, в этом дело?

Или на самом деле не было никакого объяснения, просто поворот колеса судьбы, и та старуха увидела на мне метку и поняла, что это такое?

Мысли крутились по кругу, и мне нужно было что-то предпринять, сделать что-нибудь, куда-то поехать, собрать материал для информагентств. Что угодно, лишь бы выбраться из этого долбаного суеверного ступора. Поэтому я схватился за первое, что подвернулось – обычную операцию с морпехами из 1/3. Очередной холм вдоль демилитаризованной зоны, Высота Триста с чем-то, названная (как и все холмы) по высоте в метрах. Рота «Хотел» уже была там, понесла немного потерь и взяла несколько вьетконговцев в плен. Я прилетел на вертушке с ротой «Индия», и сразу какой-то сержант-долбоёб начал раздавать сапёрные лопатки и твердить, чтобы мы рыли окопы, да поглубже, скоро станет жарко. Мы копали час или два, пока морпехи штурмовали позиции вьетконговцев, убивая и погибая. Когда всё закончилось, насчитали сорок убитых вьетконговцев, шестнадцать раненых. Морпехи потеряли семерых; ещё двадцать были ранены, но, вероятно, выживут. По местным меркам операция была успешной. К тому времени я прошёл через столько подобных, что даже задремал на склоне холма.

Но я решил, что из этого выйдет хороший материал.

Когда я вернулся в Сайгон, меня ждал Куинн. Он приехал из лагеря спецназа, чтобы вытащить своих людей из тюрьмы. Похоже, планировался какой-то рейд в Северный Вьетнам, который должна была провести объединённая группа армейских рейнджеров США, «зелёных беретов» и наёмников-нунгов. Командование не доверяло нунгам, поэтому не хотело их вооружать. И пара рейнджеров отправилась в Сайгон покупать оружие на чёрном рынке. Их поймали с чем-то вроде четырёх ящиков русских АК и примерно десятью тысячами патронов. Куинн их вытащил – и оружие тоже достал – подмазав нужных людей.

Он сказал, что так всё и работает. Армия не хотела платить за вооружение наёмников-нунгов, но с радостью платила взятки.

– Просто одна здоровая ёбаная система, Мак, – сказал он мне. – Слушай, мне нужно ехать в провинцию через час или около того, но... я тут думал... ты всё ещё занимаешься этой историей с охотником за головами?

Я с трудом сглотнул.

– Да. Моему редактору нравится фольклорный аспект. Конечно.

– Тогда я хочу, чтобы ты встретился кое с кем... парень из национальной полиции. Он жёсткий тип, но нормальный. Я говорил с ним об этом раньше. У него есть история для тебя. Я сказал ему, что ты зайдёшь.

Я едва мог дождаться.

12

Его звали Нгуен Као Чанг, и он встретил меня на террасе отеля «Континенталь». Место было забито шумными, мерзкими американскими инженерами и бизнесменами, наживавшимися на войне. Они пили, жрали и хвастались, а их тощие смазливые вьетнамские подружки большую часть времени пялились на свои ладони.

Чанг был щуплым коротышкой чуть выше полутора метров, но жилистым и свирепым. У него было по-настоящему жестокое лицо с опущенными уголками рта и глазами, похожими на поблёскивающие стальные шарики в узких прорезях. А когда у азиата жестокое лицо – оно действительно жестокое.

Он поднялся и пожал мне руку, коротко кивнул, мгновенно узнав меня, хотя мы никогда не встречались. Это заставило меня задуматься, нет ли у него на меня досье. Наверняка было. Национальная полиция следила за всеми, даже за своими. Рукопожатие у него было железным, и я подумал, что он мог бы сломать мне руку, если бы захотел, да и вообще любую кость в теле, если бы задался такой целью. Я был выше его почти на тридцать сантиметров, но, клянусь, он возвышался надо мной.

– Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Маккинни, – сказал он, делая ударение на «Мак».

– Зовите меня Мак, все так делают, – ответил я, заказывая пиво.

– Да. Так, – он провёл тонким пальцем по линии подбородка, давая понять, что раз все так делают, он делать не станет. – Сержант Куинн сказал мне, что вас интересует одна конкретная история. Это правда?

– Да. Охотник за головами.

Он кивнул.

– Нгыой шан дау. Жуткая легенда. Или, возможно, вовсе не легенда? – произнёс он на безупречном английском. Он сидел и смотрел на меня этими мрачными, неумолимыми глазами. Глазами, затенёнными то ли слишком большим жизненным опытом, то ли, наоборот, недостаточным. Куинн рассказал мне, что он майор из разведотдела, специализируется на допросах подозреваемых оперативников Вьетконга. Куинн также сказал, что допросы Чанга обычно заканчивались смертью допрашиваемого. – Прежде чем я расскажу свою историю, вы расскажете мне, почему вас интересует эта тема.

Я зарабатывал на жизнь писательством. Я был неплохим вралем. Я мог тягаться с лучшими из лжецов и нагородить такой горы дерьма, что она с головой накроет тебя своим дымящимся теплом, но ты всё равно поверишь. Но Чанг? У меня было чувство, что он читает мои мысли, поэтому я рассказал правду. Я начал с Бай Лока и закончил убийством Кая и тем, что принюхивалось у моей комнаты несколько дней назад.

Когда я закончил, он просто кивнул.

Прикурив сигарету и вставив её в серебряный мундштук, он начал:

– Я родом из маленькой крестьянской деревни к востоку от Плейку в Центральном нагорье, она называется Ме Тхо, мистер Маккинни. Деревню уничтожил рейд северовьетнамской армии несколько лет назад. Но это неважно. У меня был младший брат по имени Лин, – тут он сделал паузу, и я услышал, как он скрипит зубами, словно пытаясь сдержать поток эмоций. – Лин получил повреждение мозга ещё в утробе. В результате он был калекой. Он мог ходить, но еле-еле. Он никогда не был таким сообразительным, как другие дети, но был чудесным мальчиком. Его способность заботиться, сопереживать и понимать намного превосходила всё, что они могли себе представить. Природа отняла у него одни качества и усилила другие. Чуткий, с хорошим чувством юмора, но простодушный. Он находил величайшую радость в том, мимо чего другие мальчишки прошли бы не заметив – в лунном свете, в звёздах на небе, в прикосновении ветра к лицу. Я любил его, да, и, возможно, даже боготворил, потому что он, казалось, был связан с чем-то, что было мне неведомо. Простодушный, я сказал? Возможно. Но, может быть, он постиг больше того, на что мы с вами могли бы надеяться в познании и понимании.

– Как-то раз мать отправила нас с поручением. Нужно было сходить в соседнюю деревню за свиньёй, которую купил отец. Обычно такая дорога занимает от силы пару часов, но из-за хромоты брата мы шли намного дольше. Впрочем, Лин никогда не позволял своим ограничениям встать у него на пути. Он изо всех сил боролся за то, что для вас и меня, мистер Маккинни, совершенно обыденно. Он был очень храбрым и сильным. Я твёрдо верю – для него не существовало ничего невозможного, – Чанг снова замолчал, его губы скривились в жёсткой усмешке. – В общем. Мы забрали свинью из деревни, и когда возвращались по тропинке через лес, солнце начало садиться. Полная луна уже выползала на небо...

Тени сгущались вокруг них, рассказывал он, и вьетнамские мальчишки тут ничем не отличались от американских, английских или африканских. Он начал травить Лину байку про двух пацанов, которые сгинули в джунглях – их утащила ведьма и зажарила на костре. О том, как их призраки до сих пор шастают по лесу и по ночам выходят на охоту, воняя палёным мясом, пытаясь поймать зазевавшихся мальчишек для старой ведьмы и её котла. Лину было не по себе от этой истории, но он смеялся, пытаясь свести всё к шутке. Однако когда тьма навалилась на них, джунгли наполнились звуками ночных хищников, а здоровенная луна выкатилась над ними, ему стало по-настоящему жутко. Чангу, если честно, тоже, но он уже не мог остановиться. Когда-то другие, старшие пацаны изводили его такими же историями про тигров-людоедов, одичавших людей и голодных призраков. Теперь пришёл его черёд передавать эту жуть дальше.

Наконец Лин взмолился о том, чтобы брат прекратил. Хватит, говорил он, но Чанг уже не мог заткнуться. Он расписывал брату, как у этих призраков нет глаз, их рожи обожжены до самых костей, а тела – как чёрные узловатые деревья. Чанг признался мне, что просто гнал, что в голову взбредёт. Он слышал похожую историю от других пацанов, но большую часть насочинял сам.

Лину надо было передохнуть – больная нога совсем разнылась. Он начал смеяться, хотя было видно, что ему страшно, и заорал этим старым призракам, мол, давайте, тащите меня, если хотите, всё равно нога болит. Чанг рассказывал, как этот крик разнёсся по джунглям эхом. Как прокатился сквозь тёмные, жуткие заросли, словно раскалываясь на тысячу осколков в потаённых местах... а потом вернулся к ним: злобной, нечеловеческой насмешкой. Ни капли не похожей на голос Лина... это был голос чего-то другого, чего-то кошмарного, притаившегося в этих зелёных, непроглядных глубинах.

– Хватит, хватит, умоляю, перестань, – снова взмолился Лин.

Но Чанг вдруг так перепугался, что не мог выдавить ни слова. Может, Лин и думал, что это его старший брат дурачится, искажает голос, но это было не так. Джунгли будто разом наполнились злобной, затаившейся жизнью. Они втянули воздух в свои лёгкие и дышали, зная, чувствуя присутствие двух мальчишек. Ветки трещали, отовсюду доносилось странное шипение. Пузатая свинья, которую они вели на верёвке, обвязанной вокруг шеи, занервничала. Она забила копытом, захрюкала, принюхалась и начала тихонько повизгивать.

– Потому что она знала, – сказал Чанг. – Она знала, что мы там были не одни. Животные чуют такие вещи.