Текст книги "Невеста зверя (сборник)"

Автор книги: Терри Виндлинг

Соавторы: Эллен Датлоу
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Хироми Гото
Хикикомори

[1]1
  Хикикомори (дословно «отрываться, отходить, устраняться», «быть заточенным, заключенным») – японский термин, используемый для обозначения особого расстройства социальной адаптации у подростков и молодых людей, заключающегося в полном избегании любых контактов с социумом. – Примеч. переводчика.


[Закрыть]

– Масако-тян! – По чуть приглушенному голосу матери чувствовалось, что она улыбалась. – К тебе пришла девушка из Общественного центра здравоохранения.

Через стену и закрытую дверь Масако различила в материнском голосе несколько слоев разных чувств. С беспристрастностью судебного следователя она могла выделить каждое из них: вина, стыд, гордыня, обида, удушающая любовь, жалость к ней, жалость к себе. Ненависть.

Масако не отвечала.

– Прошу тебя, – взмолилась мать, чуть повысив голос. – Она пришла помочь тебе. Помочь нам! Я больше не могу! Открой дверь! – Ее задрожавший голос звенел, как стекло.

Масако представила себе острые осколки в горле – они поднимались, наполняя ей рот.

Уходи! Я не могу вернуться в школу. Меня там ненавидят. Это невыносимо. Мне больно. Они увидят меня. Я не могу вынести их взглядов. Они перешептываются. Не тревожь меня. Не входи! Со мной что-то не так. Да, не так. Оставь меня. В покое.

– Масако-тян! – Голос, звонкий, чистый, незнакомый, прорезал душные, кишащие страхи Масако. – Меня зовут Мория. Я твоя патронажная сестра из Общественного центра здравоохранения. Отдел семьи и молодежи. Я буду посещать тебя каждое утро в девять, с понедельника по субботу. Со временем ты ко мне привыкнешь. И откроешь дверь. Ты снова сможешь влиться в общество. Ты не одна.

Масако неподвижно смотрела на синий экран ноутбука. Кто эта незнакомая женщина? Кем она себя возомнила? Почему она думает, что может вот так ворваться к ним в дом и начать предсказывать ей будущее. Распоряжаться ее жизнью, как будто уже знает Масако.

Неужели она взломает дверь? Посмеет ворваться в ее убежище?

– Я с удовольствием приду к тебе снова, – раздался звонкий женский голос. – Я приду завтра, – обещала она.

В коридоре послышались голоса. Масако почти чувствовала, как ее мать благодарно кланяется незнакомке. Ужасно. Голоса удалились вместе с поскрипыванием деревянной лестницы, когда обе направились на первый этаж.

Она услышала, как открылась, затем закрылась входная дверь. Эта Мория вышла из их дома на солнце.

Масако знала: если она сейчас выйдет на солнце, оно ее съест. Она выбиралась из дома совсем изредка, в самые тихие ночные часы, когда лишь далекие сирены пожарных машин и «скорой помощи» оплакивали чужие трагедии. Когда измученные стыдом родители утомленно засыпали. Когда те, кто работает ночью, еще не закончили свою смену, а те, кто работает днем, спали, не думая о жизни во тьме. Именно тогда такие люди, как она, выползали из своих убежищ на звездный свет, хоть ненадолго. Выходили подышать лунным светом, испить сладкого ночного воздуха.

Масако содрогнулась от тоски по этим минутам и от страха. Выходить из комнаты становилось все труднее и труднее. А теперь еще эта тварь Мория будет мучить ее, досаждать ей каждый день. Невыносимо!

Если бы только она могла сбежать, сбросить с себя все, как экзоскелет, и обновленной, нагой, вступить в новую жизнь. С какой радостью она бы сделала это!

Но застрявшие в пригороде Сибы пятнадцатилетние девушки такого не делают – особенно такие, как она.

Козел отпущения в школе, толстая в стране худых, названная в честь неуравновешенной невесты крон-принца, Масако приговорена к этому аду пожизненно.

«Принцесса-жирдяйка, – гоготали они. – Принцесса-пончик!» Они подбрасывали ей в сменную обувь собачье дерьмо. Они сфотографировали ее мобильным телефоном на унитазе и запустили снимки в Интернете. Они прижали ее лицо к прыщавой щеке задохлика Рё, вопя: «Любовь! Любовь!» А учителя просто отворачивались, будто боялись запятнать себя, обратив на такое внимание. Впрочем, никакого авторитета у них не было. Школой управляли наглые, всегда готовые к насмешкам заводилы.

Как-то раз утром она переоделась в школьную форму, но не смогла выйти из комнаты. Она легла обратно в постель и замкнулась в молчании. Все мольбы, угрозы, обещания, притворные ласки матери и, наконец, неудачная попытка побоев не заставили ее одуматься.

Масако стала хикикомори – «летучей мышью».

* * *

Луна, на три четверти полная, струила бледный свет сквозь газовые занавески. Масако встряхнула головой, ошарашенно моргая.

Только что она стояла перед открытым холодильником, запихивая в рот остатки оладий и соленые огурцы и запивая их сладким йогуртом. Она не помнила, как вошла в гостиную. Она вытерла рот тыльной стороной руки. На пол упали хлебные крошки.

Ночь смягчила острые углы квартала. Везде были тени, темные щели, где можно спрятаться, а узкую улочку с горящими оранжевыми фонарями словно омывал золотистый свет. Прямо как на старинных подкрашенных фотографиях. Улица манила к себе.

* * *

Прохладный ночной воздух, казалось, впитался ей в лицо, в кожу – она подняла дрожащие ладони, чтобы отвести от щек свои чудовищно спутанные волосы. Пальцы запутались в немытых, сбившихся в колтуны прядях. Но она чувствовала, что вся сияет.

Поминутно оступаясь, она шлепала тапками по асфальту, ноги у нее и вспотели, и замерзли. Звук шагов отдавался от бетонных стен. Масако опустила взгляд. Она вышла из дома в тапочках «Хелло Кити» на босу ногу, в грязной школьной форме, без жакета.

Наверно, я выгляжу просто жутко, подумала она. Но воздух был сладок, как лимонад. Масако шлепала по темному тротуару с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом. Ей хотелось проглотить ночь и нести ее в себе.

Масако была в своем уме. Она знала, что похожа на сумасшедшую, и если кто-нибудь увидит ее такой на улице, то вызовет полицию или прогонит прочь. Она шарахнулась от света фар автомобиля какого-то трудяги, спешащего к четырем утра на свою рабочую смену, и нырнула в переулок.

Где-то неподалеку залаяла собака, в этом звуке слышалась надежда.

Стуча зубами, сжав ноющие пальцы, она ускорила шаг и целеустремленно направилась к неоновой вывеске «Лоусон». У двери она украдкой огляделась по сторонам, а затем заглянула в ярко освещенный магазин. От режущего искусственного света ее глаза заслезились еще сильнее. Сонный продавец клевал носом над книжкой. Наверное, студент университета, подумала Масако.

Дверь пропела свои две ноты, и продавец вскинул голову. «Чем…» – начал он, но осекся, когда увидел ее волосы, грязную, заскорузлую школьную форму… и домашние тапочки «Хелло Китти» на босу ногу.

Продавец громко и выразительно прокашлялся. Масако почувствовала, как у нее горят уши. Она таращилась на журналы на стойке – манга, таблоиды, легкое порно. Все журналы были в пластиковых обертках, чтобы покупатели не листали. Нижняя губа у Масако задрожала, перед глазами поплыл туман.

Снова звук открывающейся двери.

Опять в кашле продавца слышится неодобрение и предостережение.

Шарканье ног: хлоп-шлеп, хлоп-шлеп. Вошедший продавца явно не стеснялся. В поле зрения Масако, не отрывавшей взгляда от пола, показалась пара грязных кед. Шнурков в них не было, так что их хозяину приходилось волочить ноги, чтобы не потерять свою обувку. Штанины синих школьных брюк внизу были обтрепаны и покрыты грязью и прилипшими сосновыми иглами.

А этот запах…

Нет, это был не удушливый запах мочи и немытого тела. Не приторный звериный запах грязных волос.

Человек пах деревьями.

Костлявые пальцы обхватили запястье Масако.

Она застыла.

Тощая рука почти нежно повернула ее руку ладонью вверх.

Он осторожно положил что-то ей на ладонь и сжал ее пальцы в кулак.

Масако вся дрожала. Он до нее дотронулся. В кулаке чувствовалось что-то маленькое, продолговатое.

Он ее коснулся.

Не в силах удержаться, она подняла взгляд. Но худой и грязный школьник пошел дальше, громко волоча свои дырявые кеды. Она лишь мельком увидела его профиль и щеку, покрытую шрамами от угрей.

Его лицо…

Что это, морщины? Проседь в отросшей щетине? Школьнику, похоже, было за тридцать. А может, это какой-нибудь извращенец прикидывается старшеклассником?

Масако скривилась.

Ладонь, сжимающая что-то крохотное, горела. Что за гадость он сунул ей в руку? Она медленно, со страхом разжала пальцы, чтобы рассмотреть сомнительный подарок.

На грязной ладони лежало семечко. Бледно-желтое, коническое. Она точно уже видела такое раньше, но не могла припомнить где. Странно! Оно напоминало маленький зуб. Что этому уроду было нужно?

Она вскинула голову, обратив сердитый взгляд на ушедшего. Но его нигде не было видно.

Плечи Масако покрылись мурашками от холодного сквозняка, волосы на затылке встали дыбом.

Что-то шмыгнуло по полу мимо ног. Масако обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как длинный голый крысиный хвост исчез за холодильником с мороженым.

Она встряхнула головой. Чепуха какая-то. Что это значит? Как он мог исчезнуть? Он ведь ростом был не меньше 185 сантиметров! Черного входа в магазине «Лоусон» не было: выйти можно было только через входную дверь.

Неужели?..

Зажав крохотный странный подарок в руке, Масако присела на корточки и осторожно заглянула за холодильник. Там было темно и пыльно. Что это, дырка в стене?

– Кора! Кора! – Чья-то нога грубо пнула ее в правое бедро. – Не смей у меня тут блевать. Пошла вон! А ну выметайся отсюда, уродина!

Испуганная Масако, чуть не упав, вытянула руки, и семечко выпало на грязный пол. Она судорожно зашарила вокруг, нащупывая его.

– Эй, ты! – воскликнул продавец. – Ты что-то украла? А ну отдай, а то полицию вызову!

Масако быстро сунула семечко в рот.

Она сжала зубы так, что грязь с пола противно хрустнула во рту, а потом по языку разлился сладковатый ореховый вкус.

Кедровый орешек.

Рассерженный продавец попытался схватить ее за шиворот, но она не почувствовала его прикосновения.

Пол бросился к ней, все остальное отдалилось, словно увеличиваясь в размерах, – консервные банки, салфетки и пузырьки с раствором для контактных линз исчезли в расплывчатой дали. Пол вдруг оказался прямо перед ее глазами – она четко видела каждый стык между плитками, каждую крошку, пылинку, жирное пятно, какие-то черные нитки.

Тапки она потеряла, потому что стояла на четвереньках на полу.

– Ох, – выдохнула Масако. Но вместо выдоха раздался только писк.

Руки! Во что превратились ее руки? Вместо ногтей – узкие коготки, пальцы покрыты бледной шерстью. Она удивленно повернула руку и поднесла ее к глазам: похожа на ручку, но все же лапа.

– Фу! Крыса! – пророкотал громовой голос. И гигантский ботинок поднялся в воздух и двинулся к ней, словно неумолимый маятник.

Инстинкты взяли свое – она ловко повернулась и бросилась в безопасную тьму за холодильником.

Из дырки в стене шел чистый, свежий запах. Она нырнула в нее как раз в тот момент, когда нога продавца опустилась на пол, чуть не придавив ей хвост.

На волосок от смерти, промелькнуло у нее в голове. На волосок… Те черные нитки на полу были на самом деле не нитки, а человеческие волосы!

Она стала такой маленькой!

Масако замедлила бег и остановилась. Она нюхала и нюхала темноту, шевеля усами.

Каждого усика коснулся чудесный легкий ветерок: удовольствие было почти невыносимым. Как в детстве, когда мама почесывала ей спинку долгими, медленными движениями… только теперь это восхитительное ощущение она чувствовала каждым волоском.

А запахи! Она чувствовала их все! Каждый запах – единственный и неповторимый, как снежинка. Влажный, волнующий запах мокрой глины. Она почти ощутила вкус земли, кисленькой, как грейпфрут. Пряный запах сосны и кедра, сладковатый и острый. Сложный аромат дождя. Целое пиршество многогранных, обворожительных ароматов…

И крыса.

Крыса была немолодая и тоже обладала своим неповторимым запахом.

Но это была не вонь тестостерона и агрессии… Чувствовалось, что самец крысы устал. Но не слишком. В последние два часа он съел мосбургер с рисом, но без жареной картошки. У него были две сестры и старший брат, а отца уже не было в живых. Она узнала все эти подробности по оставленным им крохотным меткам мочи. По едва различимым испарениям в воздухе.

«Выходи».

Если это и был голос, то прозвучал он без слов. Если он что-то и произнес, то услышала она это не ушами, а каждой клеточкой своего тела.

Она превратилась в крысу.

Масако осознала это и только теперь задрожала. Она присела на все четыре лапы, обернула их хвостом и сжалась в крохотный серый комок страха.

Хвост… Она сжала его передними лапами. Он охладил ее пылающие кожистые крысиные ладошки. Это ее немного успокоило.

«Иди за мной, – снова позвал ее голос. – Не бойся».

Масако стиснула зубы. Громкий звук больно отозвался в чувствительных ушах. Она крепко сжала хвост и покачала головой.

«Здесь хорошо, – продолжал голос. – Вот я и подумал, что ты захочешь ко мне присоединиться. Но это не для людей. Поэтому тебе пришлось сначала пройти превращение. Принять свое истинное обличье».

Масако застыла. В тишине ее сердце стучало быстро, как никогда. Истинное обличье?

«Поторопись, – продолжал голос. – У меня много дел». Масако отвернулась от манящего запаха зеленого леса. У нее кружилась голова от его сложности и богатства. Она увидела бледно-золотистый свет.

«Я ухожу…» – Голос удалялся.

«Подожди!» – пискнула Масако.

Писк прозвучал так странно и незнакомо, что она испуганно бросилась прочь.

Она вслепую неслась вперед. Все или ничего. Может быть, это и ловушка, но уже слишком поздно. Она выскочила на открытое место, дрожа каждой шерстинкой, и снова побежала так быстро, словно за ней черти гнались.

И тут она врезалась в густую грубую шерсть – и обе крысы взвизгнули, закувыркавшись в вихре сухих листьев и мелких прутиков.

Масако схватили чьи-то когти. Пришла моя погибель, подумала она. Наверное, она уже умерла – умерла и возродилась крысой, потому что спустилась вниз по пути просветления, принесла родителям стыд и страдание, а теперь, едва успела побыть крысой, ее убьют снова, и с ней случится наверняка еще более низкое перерождение – улиткой или моллюском.

На гран слышимости раздался странный звук – еле различимое крысиное хихиканье.

Заразительный смех наполнил все ее существо, и она запищала от удовольствия.

– Не глупи, – ласково сказала крыса-самец. – Крыса – это твое истинное обличье. Ты всегда будешь крысой. Я узнал тебя, как только увидел в магазине. Пойдем. – Он повернулся и вбежал в подлесок. – Здесь не так безопасно, как нам бы хотелось, зато несказанно красиво.

– Но я почти ничего не вижу, – жалобно пропищала Масако, все еще не в силах расстаться с воспоминаниями о человеческом зрении.

– Смотри всеми своими чувствами, – ответил ее новый товарищ. – Смотри телом и духом.

* * *

Они бежали через пятна тени и света, держась темных, узких троп. Ночной ветерок едва рассеивал туман, полный манящих запахов. Впечатлений было столько, что Масако скоро утомилась, но они все углублялись в лес, едва останавливаясь передохнуть.

Казалось, они бежали много часов.

– Подожди. – Масако уже ноги не держали.

– На, поешь. – Крыс сунул ей кедровый орешек. Она жадно схватила его ловкими лапками. Пальцами, подумала она. Они больше похожи на пальцы, чем на лапы. Но тут вкус и аромат сладкого, сытного орешка опьянили ее, и она самозабвенно впилась в него зубами.

Масако вздохнула от наслаждения. Она не могла припомнить, когда ощущала жизнь с такой… полнотой. Подумать только, что эти ощущения вернулись к ней, лишь когда она превратилась из человека в крысу.

– Куда мы бежим? – спросила Масако.

– Я веду тебя к госпоже, она тебе все объяснит, – обернулся ее спутник и надменно вскинул голову.

Что за госпожа? Масако осмотрелась, но ничего не увидела в лесной ночи. Что она объяснит? Масако подумала, что попала в мир, где людям не место, и вздохнула было с облегчением. Но тревога снова зашевелилась в ней, словно внутри прорастали съеденные кедровые орешки.

– Когда-то госпожа Кедр сама пришла ко мне. – Усы самца затрепетали в нежном ветерке. – Это она рассказала мне о моем истинном обличье. Она освободила меня. Пойдем же, – настойчиво повторил он. – Для крыс время бежит быстрее, чем для людей. – И они побежали дальше, из тени в тень, по самым незаметным тропам, пока наконец не остановились.

– Смотри, – показал лапой крыс.

Масако подняла голову высоко-высоко и увидела темную, расплывчатую громаду гигантского дерева. Ветки раскинулись широко и привольно, кора была толстая и шершавая. Усики Масако задрожали. Что-то здесь не так, почувствовала она. Дерево должно сладко и пряно пахнуть хвоей и зеленью, а у этого запах совсем слабый. Она близоруко заморгала.

Почти все ветки дерева были голыми.

Лишь на самых нижних сохранилась хвоя. Верхние ветви дерева уже засохли. Оно переломилось бы надвое от первой же бури. Что-то серое кольцом сдавило тело умирающего исполина – Масако не могла понять, что именно.

– Госпожа, – позвал ее друг. – Госпожа Кедр! Я нашел еще одну.

Масако задрожала. Что значит «еще одну»?

Из ствола дерева выскользнула бледная фигурка. Ее длинные светлые волосы сияли, как лунный свет. Лицо казалось и молодым, и умудренным годами. Платье из тончайшего шелка было любовно соткано множеством пауков, нашедших пристанище на ветвях кедра. Масако ахнула от удивления: какая госпожа красивая! По сравнению с ней Масако почувствовала себя неотесанной и вульгарной. Она туго обернула лапки хвостом и сжалась от смущения.

Госпожа медленно обвела взглядом опушку и только через некоторое время заметила их, таких крошечных в густом мху. Она опустилась на колени со стоном, словно на плечах ее лежало неподъемное бремя.

Масако тревожно вскинула взгляд, любуясь ее зрелой красотой.

Кожа у госпожи была белая и гладкая, но под глазами залегли усталые темные тени, а веки покрыли морщины, говоря о долгой прожитой жизни. Казалось, ей могло быть и шестнадцать лет, и сто.

– Дорогая моя крыса. – Она улыбнулась. Дыхание ее было чистым, но глаза потемнели от боли. – Хранительница… Защитница… Ты оказала мне большую честь, согласившись ко мне прийти.

– Кто, я? – недоверчиво пискнула Масако.

– Да, ты.

Госпожа протянула руку, и Масако взбежала ей на ладонь. Она опустила голову, смущенная приветствием госпожи. Бледная госпожа подняла руку, и Масако еле удержалась, чтобы не вонзить коготки ей в кожу.

– Крысы всегда были моими самыми верными стражами – преданными, мудрыми, храбрыми. Но вот уже тысячу лет меня с каждым днем медленно губит заклятье. Мои хранители рассеялись по миру и потерялись. Они пропали для меня, заблудились в самих себе. Моих хранителей разбросало по внешним царствам, далеко от Леса Сновидений. За много веков я научилась отделять свой дух от тела. – Госпожа свободной рукой ласково погладила грубую кору высокого кедра, затем положила ладонь себе на грудь. – В этом обличье я исходила много далеких стран в поисках моих верных хранителей, утративших память о доме…

Уголки ее блестящих глаз наполнились золотыми смолистыми слезами.

– Я думала, если они съедят орешек с моего дерева, то вспомнят обо всем и вернутся ко мне. О да, они вернулись, но лишь для того, чтобы обобрать мои ветви в поисках новой еды, сорвать да же хвою от жадности. Они ели и ели, пока не умерли. А я до сих пор в плену. Из сотен крыс, которых я нашла и призвала к себе, со мной осталась лишь одна. – Она с улыбкой указала на пожилого самца.

Он как раз поднес орешек ко рту, но тут же уронил его на землю и в смятении попытался закрыть задней лапой.

Госпожа Кедр печально улыбнулась:

– Это мой самый верный слуга, но и он небезупречен.

Масако заморгала черными глазками-бусинками. Она нюхала воздух, шевеля усами. Сколько еще осталось кедровых орешков? Да и откуда им взяться, дерево-то почти голое!

– Масако-сан, – тихо позвала Госпожа.

Масако перестала принюхиваться и присела на задние лапки.

– Ты можешь избавить меня от тысячелетнего проклятия?

Масако нервно потерла усики обеими лапами.

– Я попробую, – пропищала она. – Могу попробовать.

Госпожа Кедр закрыла глаза. Ее веки были темны и морщинисты, как древесная кора. Вдруг она показалась очень старой – исполнившись почтения, Масако не могла не поклониться ей.

Госпожа Кедр наклонилась было, чтобы опустить Масако на землю, но до конца согнуться не смогла.

– Вот видишь, – прошептала госпожа. – Я связана вот здесь, и путы убивают мой дух, останавливают течение жизненных соков.

Масако ахнула. Веревка! Ее талия была перевязана веревкой так туго, что она сквозь платье врезалась ей в тело до самых костей. Из раны сочилась золотистая смола. Путы медленно разрезали ее пополам!

Госпожа мучительно содрогнулась, и Масако вцепилась в ее пальцы когтями.

Но спазм вскоре прошел, и госпожа изящным движением промокнула рукавом платья уголки губ. На серебристой ткани осталось золотое пятно.

– Боюсь, мне недолго осталось, – спокойно проговорила она.

– Чем я могу помочь? – Масако вцепилась в палец госпожи обеими лапками. – Может, хотя бы попробовать перегрызть веревку зубами?

Госпожа грустно покачала головой.

– Если бы это было так просто, маленькая хранительница… – прошептала она. – Она подняла свободную руку и указала на огромное голое дерево. Высоко над головой, не меньше чем в двадцати футах, Масако разглядела светлую полосу, окружающую толстый ствол.

– Видишь, – тихо сказала госпожа. – Мои путы вон там. Это их надо разомкнуть.

Масако закрыла глаза. Ее сердечко дало сбой, словно заводная игрушка. Она вовсе не обязана помогать! И кедр, и дух кедра она видит в первый раз. Еще можно вернуться по собственным следам назад, в магазин, в свой мир. Никто не заставляет ее приходить госпоже на помощь. Масако вздохнула. Открыла глаза.

И прыгнула.

Взобраться вверх по толстой, морщинистой коре дерева для крысы не составляло особого труда. Но для этого требовалось много сил, и вскоре Масако начала задыхаться. Крыса не отличалась выносливостью, хоть и могла быстро пробегать короткие расстояния. Она обрадовалась, что видит вперед не больше чем на несколько футов. Она ужасно боялась высоты.

Масако все карабкалась и карабкалась. Ободранные лапы нестерпимо болели. Она едва переводила дух. Она не представляла, сколько еще ей оставалось лезть вверх. Но, несмотря на ужасную усталость, она все равно продолжала свой путь, даже после того, как ее первый приступ альтруизма угас. Теперь она боялась, что, стоит ей остановиться, как она сразу упадет.

Сквозь отчаянный стук сердца и пульсацию крови в ушах прорвалась какая-то жужжащая вибрация. Впереди замаячило что-то серовато-белое, как грязный зимний снег.

Веревка! Она добралась до веревки, которая душит дерево!

Дрожащей лапкой Масако коснулась пут, но как только ее когти вонзились в них, веревка шевельнулась и сдвинулась на полдюйма вбок, уходя от ее когтей.

Дерево застонало от корней до вершины.

Далеко-далеко внизу вскрикнула женщина.

– Ох! – Масако сжала зубы, шерсть ее ощетинилась, а усы прижались к мордочке от ужаса.

Веревка была живая и сжималась сильнее, стоило ее коснуться.

Но как? Как же ей снять ее, если до нее нельзя дотронуться?

Стуча зубами от страха, Масако поползла по стволу горизонтально, под сдавившей его белой веревкой. Это было куда труднее, чем лезть вверх. Цепляясь коготками задних лап, она передними нащупывала выступы на пути. Но как только она вцепилась когтями в кору, хрупкий кусочек обломился под ее весом. Сила тяжести рванула вниз ее круглое брюшко, и она отчаянно запищала, чувствуя, что падает. Но хвост ее, словно сам по себе, намертво уцепился за ложбинки на коре, а тут и для другой лапки нашлось место. Она запустила коготки в кору и всхлипнула от облегчения.

Когда она наконец отважилась открыть глаза, то увидела белую веревку прямо перед глазами. Здесь веревка была куда толще, чем в прежнем месте. Стало быть, она не везде одинакова. Что это значит?

Масако поползла вперед еще осторожнее, перед каждым движением вцепляясь в кору хвостом. Медленно, дюйм за дюймом, она огибала ствол – ее уши и хвост покраснели от натуги. Она была твердо намерена осмотреть все кольцо веревки, чтобы найти изъян, обнаружить малейшую слабинку и хоть как-нибудь разорвать путы.

Она обошла уже три четверти массивного ствола. Веревка постепенно расширялась – в одном месте она была втрое шире крысы, а затем снова стала сужаться.

Но нигде не было видно потертостей, нигде веревка не отставала от ствола. Масако не смела дотронуться до нее и проверить, ведь тогда веревка еще сильнее сдавила бы госпожу. Даже усиками она не осмеливалась коснуться веревки.

Постепенно сужающаяся веревка вдруг снова резко расширилась. Она стала толстой и закругленной. Шерсть у Масако на хребте встала дыбом от отвращения. Ее бы стошнило, если бы крысы были на это способны. Но она только содрогнулась, и кровавые слезы выступили в уголках ее глаз.

И хоть в глубине души какой-то голос кричал ей: «Беги!», Масако двигалась вперед, ища в тугой веревке слабое место.

Закругление продолжалось, пока не перешло в точку, где хвост веревки исчезал в глубине расширенной части. Нигде не было видно слабых мест. Масако заметила только толстую черную вертикальную линию, похожую на какую-то отметку, и место, где сходились два конца.

Но вдруг – движение. Черная вертикальная линия постепенно сужалась, утончалась, придвигаясь ближе к Масако, которая отчаянно вцепилась в кору всеми когтями.

Это был глаз.

А черная вертикальная полоса была его зрачком.

Зрачком змеи.

Это была самая огромная змея в мире. Она туго сдавила госпожу Кедр, зажав в зубах свой хвост.

Масако закричала.

Змея сжала свою петлю; снизу донесся хруст.

– Нет! – вскричала Масако. Она набросилась на змею, кусая ее в лихорадочной ярости. Но чешуя змеи была неуязвима. Зубы Масако с лязганьем ударялись о нее, будто о железо. Но она не отступала. С отчаянным писком она кусала и кусала, пока ее зубки не раскололись на части. Мордочка крысы окрасилась кровью, она выплюнула зубы, и отчаяние наполнило ее лихорадочно бьющееся сердечко.

Она не в силах помочь госпоже.

Они обе умрут.

Но зачем умирать обеим, если может умереть одна?

Масако дрожала всем телом от изнеможения: хвост, лапы, сломанные зубы, сорванные когти.

Но она поползла вперед, к закругленной морде змеи, к ее узким ноздрям. Крыса подобралась соблазнительно близко. Змея чуяла жизнь дрожащего грызуна, его отчаянно бьющееся сердце. Запах густой крови, пульсирующее тепло жизни. Масако махнула хвостом, чтобы глаза змеи остановились на нем, пока ее запах проникает в затуманенный временем змеиный мозг.

– Ну же, возьми мою жизнь, – произнесла Масако. Она махнула лапкой, заскребла когтями по коре.

Чешуя змеи зазвенела, как выхваченный из ножен меч, когда змея выпустила хвост и мгновенно повернула голову.

Голод мучил змею уже тысячу лет.

Перед глазами Масако поплыли красные круги.

Снизу, казалось, донесся вздох.

Клыки змеи сейчас сомкнутся над ней – они летят к ней в холодной ночи, как акробаты, как падающие с неба ангелы.

В воздухе раздался свист.

Все свершилось так быстро, что она не успела даже вздохнуть.

Ее окружила темнота.

Она падала и падала…

* * *

На лицо Масако упали капли ледяного дождя, и она пришла в себя. Она открыла глаза – все тело отозвалось болью, словно она только что проползла по целой горе битого стекла.

Во рту стоял металлический привкус.

Она осмотрелась – вокруг был лес. Стояло холодное, сырое утро. Дыхание сгущалось в пар перед ее лицом. На опавших листьях краснела кровь. Она провела языком по зубам. Нескольких не хватало. Болела ушибленная голова. Пальцы горели огнем. Она подняла руки и воззрилась на них в замешательстве.

Но ее удивили не окровавленные ладони и вырванные ногти, а сами руки. Они были такие чужие…

Исцарапанные, грязные, окровавленные – и… человеческие. Она больше не крыса! Масако встряхнула головой и нахмурилась, почувствовав тяжесть непривычно длинных, спутанных волос.

Ее несчастные волосы, все в хвое, колючках и репьях, доставали теперь до самых колен…

Мысли текли медленно. Наверное, это неспроста, подумала она. Госпожа… Неужели она все же подвела госпожу?

Масако вскинула голову.

Вокруг лес. Солнце клонится к вечеру, между ветвями деревьев виднеется красный закат, чирикают и галдят невидимые птицы, где-то раздается стакатто дятла. Издалека доносится шум автострады – служащие возвращаются на машинах домой после рабочего дня. На фоне деревьев виднеется темный силуэт.

Это ворота синтоистского храма – того самого, куда она зашла во время экскурсии в начальной школе, когда они изучали листья. В то время у нее еще были друзья. Какая приятная была поездка…

Что-то валяется на земле, увидела она уголком глаза.

Обрывок веревки. Он лежит на мху, у корней огромного старого кедра со странным сужением в середине ствола.

У Масако перехватило горло.

Она подковыляла к дереву и осторожно потрогала оставшуюся в коре рытвину. На стволе еще белели волокна веревки, вросшие в дерево. Оно сочилось золотистой смолой, но разорванные путы его больше не сжимали. Дерево было ранено, возможно смертельно, но наконец свободно.

Это была одна из тех узловатых веревок, которыми синтоистские жрецы обвязывали особо почитаемые деревья. Но про этот кедр давным-давно позабыли. Вдалеке от прохожих путей, вдали от алтаря он все рос, и не было никого, кто бы развязал его путы и позаботился о нем.

Масако отвернулась, уронив веревку на мох. А вот и пластиковые тапочки «Хелло Китти». Она бы засмеялась, если бы у нее остались силы. Она надела их и зашагала к огням, которые стали загораться теперь, когда вечер клонился к ночи.

* * *

До своего квартала она дошла лишь с первыми лучами солнца. Она не помнила, какая дорога привела ее домой. Но теперь, когда увидела знакомые улицы, Масако испытала приглушенное чувство облегчения.

Только вот…

Хоть они и были знакомые… но не совсем. Так она почувствовала бы себя, если бы кто-нибудь вошел в ее спальню, пока ее не было, а потом, вернувшись туда, она бы обнаружила, что все вещи переставлены.

Дома почти такие же. И деревья.

Наверное, я сплю, подумала Масако. Все это сон.

Скрипнула металлическая калитка дома. Она открыла дверь своим ключом.

Запах в доме стоял знакомый, но какой-то затхлый. Не похоже на маму, безучастно подумала Масако, сбрасывая тапочки.

Ноги так дрожали, что по лестнице пришлось подниматься на четвереньках. Ободранные ладони, подсохшие по пути домой, снова закровоточили под весом тела. Масако оставила кровавые отпечатки на светлом деревянном полу; длинные волосы тащились за ней следом. Она проползла по коридору и поднялась на колени, только чтобы открыть свою дверь. Потом вползла в комнату – в свое логово, свое укрытие. И заперла дверь.

* * *

Стук.

Настойчивый стук.

Масако натянула одеяло на пульсирующую болью голову. Под спиной что-то неприятно кололось. Она вытащила сухую ветку, высунула руку из-под одеяла и бросила мусор на пол.

– Масако-тян, – позвал мамин голос. Он звучал безучастно. Однотонно – уже не как коллаж из эмоций. Словно она больше ничего не чувствовала.