Текст книги "Правдивые истории о войне"
Автор книги: Терри Дири
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)
ПОЕЗД-ПРИЗРАК
Вторая мировая война была другой. В известном фильме об этой войне приходский священник изложил ее суть так:
– Это не только война солдат в униформе. Это война народа, и он должен биться не только на полях сражений, но и в городах и селах, на заводах и полях, в домах и сердцах мужчин, женщин и детей – всех, кто любит свободу. Мы похоронили наших мертвецов, но мы не забудем их. Они вселят в нас несокрушимую решимость освободить себя и тех, кто придет нам на смену, от тирании и террора, угрожающих нашему существованию. Это народная война. Это наша война. Мы – бойцы.
Бойцами были такие женщины, как Мишель Алэн. Она жила в Бельгии, оккупированной немецкими захватчиками. Вот ее рассказ…
Время: сентябрь 1944 года
Место: Бельгия
Его называли поездом-призраком, и мне кажется, что мы тоже были призраками. Полторы тысячи человек, набитых в вагоны так, что нечем было дышать, – по сотне в каждом. Если бы мы доехали живыми до Германии, нас бы там сразу расстреляли.
Никто не плакал и никто не жаловался. Мы знали, на что шли, когда вступали в ряды Сопротивления и начинали бороться с фашизмом.
– Я согласен умереть, – сказал человечек с голубыми глазами на невинном лице. – Но досадно – нас едва не спасли.
– Не хватило пары часов, – кивнула я. – Самое большее – суток. Американцы и англичане уже рядом.
– Кто-то слышал орудийные залпы, – с готовностью подхватил он. – Они не дальше 20 миль. Пара часов – и мы бы спаслись. Досадно.
– Так вы жалеете, что были в Сопротивлении?
– Что вы! – сказал он. – Лучше умереть, чем жить под Гитлером. Как вам кажется?
– Согласна. Поэтому и я была там. Иногда я казалась себе кошкой, у которой девять жизней. Я столько раз могла умереть, что теперь, когда я твердо знаю, что умру, мне в это как-то не верится.
Пожевав губами, он сказал:
– Я знаю, что нам не следует говорить о работе. Потому что я мог бы, к примеру, оказаться уткой, подсаженной немцами, чтобы выудить ваши тайны. Но если хотите, вы можете говорить со мной обо всем.
– Спасибо, – сказала я. – Но если вы в самом деле стукач, передайте хозяевам, что войну они проиграли. Они могут убить только тело, дух убить они не смогут.
– Это так, – согласился он.
В вагоне поднялась суета, все начали перешептываться:
– Кто-то подпилил тормоза паровоза. Мы не можем двигаться дальше!
– Кто бы мог так подло поступить? – притворно возмутилась какая-то женщина.
– Говорят, что сам машинист!
– Хороший парень, – сказал чей-то голос, и все одобрительно загудели. Пусть смерть отодвигалась ненамного – все равно это было приятно.
– Я работала с Этьеном, – сказала я соседу. – А начала с простого – привозила из Франции поддельные документы для сбитых английских летчиков. Ко мне не было претензий, и однажды Этьен спросил, не хочу ли я работать с ним.
– И вы согласились?
– Не колебалась ни секунды.
– Почему?
Я вздохнула.
– Иногда люди руководствуются странными побуждениями. Мой муж, например, приветствовал нацистский порядок в Бельгии. Он считал его «рациональным» и говорил, что после войны мы будем богаты и счастливы. Я возненавидела мужа! Ну а раз ему нравились нацисты, я решила бороться с ними.
– Должно быть, вы очень рисковали. Работали на Сопротивление, живя в доме сторонника режима.
– Во всяком случае, я знала врага в лицо. А это лучше, чем жить в доме человека, который клянется, что любит Бельгию, а сам тайно предает ее. Так мы потеряли немало друзей.
– Верно, – кивнул сосед.
– Я стала секретарем Этьена. Сначала я печатала прокламации и чертила схемы немецких позиций. Чертежи затем снимали на пленку и отправляли в Англию. Они помогали англичанам бомбить немцев днем, а американцам – ночью.
В вагоне снова зашумели.
– Пригнали новый паровоз. Скоро поедем, – сказал кто-то, вздохнув. Мы замолчали, ожидая толчка. Поезд, однако, стоял.
– Я всегда ожидала ареста. Подъехав однажды на велосипеде к конторе, где мы работали, я увидела черный «ситроен». Он стоял у жилого дома напротив. Его номер был 415–133.
– Гестапо, – сказал человек. – Цифра 415 у них на всех номерах.
– Я не могла развернуться и уехать – офицеры в машине видели меня. Они бы поехали следом. У меня не было выбора. Я слезла с велосипеда и пошла в контору. Я надеялась, они не заметили, как дрожат мои руки.
– Не заметили?
– Нет. Я бросилась наверх и рассказала Этьену о машине. Он сказал: «Сейчас хуже всего – попытаться бежать». Кто-то предложил уходить по одному. Но тогда бы они установили слежку за каждым. Мы решили подождать полчаса и посмотреть, что будет. Через двадцать минут они уехали, и у нас отлегло от сердца. Я почувствовала, что только что прожила одну из своих кошачьих жизней… Но машина вернулась, подъехала к мусорной куче и остановилась, выжидая. И как бы давая понять, что не я кошка, а она. А я – всего лишь мышь, которую она караулит.
– Вас подозревали, – сказал мой собеседник. – Вам надо было сжечь документы.
– Легче сказать, чем сделать. День был теплым и солнечным, – сказала я. – На дым из трубы они бы явились мгновенно.
– Если бы сжечь быстро, они могли бы не успеть.
– Мы сунули бумаги и фотографии в старую чугунную печь. Этьен велел нам вывернуть карманы. Потом мы стали разжигать печь. Она была набита так плотно, что бумага не хотела гореть. Мы вытащили половину документов и повторили попытку. Тогда небо, должно быть, почернело от дыма. Выглянув в окно, я увидела, что машина подъехала ближе. Однако из нее никто не вышел.
– Вы ждали стука в дверь, – сказал мой друг. – Это самое неприятное.
– Стука не было, – сказала я. – Был звонок! Мы похолодели. Мы были уверены, что нас пристрелят на месте. Потом позвонили еще. Этьен сказал: «Гестапо не звонит дважды. Если не открываешь сразу, они врываются и стреляют». Я подошла к дверному глазку и посмотрела. Я не поверила своим глазам. Там стоял мой муж!
– Он донес на вас нацистам?
– Нет, он просто приревновал. Он считал, что я провожу с моим начальником слишком много времени. Ха! Впервые за пять лет мне было его приятно видеть. Я взяла сумку и пошла с ним домой как примерная жена. Гестаповцы, наверное, знали, что он сторонник режима. И они не остановили нас. Я забыла, что прогулка по улице могла быть столь восхитительной. И как чудесно было просто жить!
Мой рассказ был прерван криками за вагонной стеной. Нам передали:
– С новым машинистом несчастье. Ошпарился паром из золотника.
– Опять авария? – спросил чей-то голос.
– Это неспроста, – ответили ему. – Похоже, им не довезти нас до концлагеря.
– Они расстреляют нас здесь, – отозвалась я.
– Не решатся, – сказал парень, сидевший рядом со мной. – На станции есть представители Красного Креста. Любой немец, который выстрелит в нас, будет объявлен военным преступником. После войны их повесят. Немцы знают, что конец близок.
И снова мы сидели, а поезд стоял. Простоял бы еще час-другой – вот все, что нам было нужно!
– Много ли пилотов спаслось с вашей помощью? – спросил человечек.
– Около двадцати. Случалось, мы были на волосок от провала. Однажды мы увидели, как подбитый английский самолет сел на поле. Мы примчались к нему на велосипедах. Но едва мы затащили летчика в сарай, как появились немцы. «Англичанин! Англичанин!» – кричали они. В отчаянии я ткнула рукой в сторону от сарая. Там, вдалеке, лежала куча удобрений белого цвета. Глядя от сарая, ее можно было принять за все, что угодно. «Парашют!» – сказала я. И пока немцы бегали к куче, а потом возвращались назад, мы успели перепрятать летчика.
– Немцы, должно быть, пришли в ярость, – ухмыльнулся мой слушатель.
– Немцы ворвались на ферму, – сказала я, – и увидели какой-тот предмет, накрытый куском белой ткани. Они не решились сдернуть ее – там мог сидеть пилот с пистолетом. И они всадили туда пулеметную обойму.
– Его убили?
– Конечно, нет. Там лежала свиная туша, засоленная на зиму. А ткань защищала ее от мух!
Прошел слух, что немцы привели третьего машиниста.
Ему сказали, что конвой расстреляет его, если поезд не тронется с места. Рывок ожившего паровоза я ощутила как удар в солнечное сплетение.
Кто-то сказал:
– Мы едем назад.
– Машинист маневрирует. Мы стояли не на том пути. Доедем до стрелки и повернем в Германию.
Вскоре мерный стук колес на стыках рельсов сменился лязгом. Поезд проскочил стрелку, не изменив направления!
– Если так и дальше пойдет, через полтора часа мы будем во Франции.
– Мы едем не туда, куда ехали, – согласились все.
Наконец поезд затормозил и остановился у станции.
– «Мален» – прочитал человек, глядевший в дверную щель. – Немцы наполнят цистерну паровоза водой и снова двинут в Германию.
Я прильнула к щели между дверью и стенкой вагона. Коротконогий толстый человек что-то объяснял взбешенному немецкому офицеру.
– Саботаж! – повторил он несколько раз. В водокачке не осталось ни капли!
Немецкий офицер оттолкнул его и стал выкрикивать команды. Через полчаса солдаты передавали друг другу ведра с водой и выливали их в емкости паровоза. Мы уже задержались на двенадцать часов. Еще бы столько – и союзники догнали бы нас и спасли. Паровозная команда делала все, что могла. Но немцы упорно стремились доставить нас в Германию.
Уже темнело, когда состав вновь подошел к Брюсселю. Его загнали в тупик, двери вагонов открыли и нам дали попить. Еды не принесли – ее заменил нам свежий, прохладный воздух.
– К утру будем в Германии, – вздохнул человечек с голубыми глазами. – Но приключение было чудесным.
– Пока мы никуда не едем, – сказала я.
Станция пропускала в Германию так много эшелонов, что наш поезд мог и застрять.
– Немцы бегут, – сказал кто-то. – Торопятся унести свой битый зад в Германию, и им не до нас.
– Значит, есть надежда? – спросила я.
Надежда – жестокая вещь. Я бы смирилась с мыслью о смерти, если бы все быстро кончилось. Но иметь шанс спастись и все же погибнуть – этого я принять не могла. Я тихо поплакала в темноте и поздно ночью уснула.
Меня разбудил сосед. Он снял пальто и укрыл им меня, хотя сам, должно быть, замерз. Сквозь щели в стенках вагона пробивался слабый рассвет.
– Что происходит? – спросила я.
– Открывают двери, – ответил он.
– Мы в Германии?
– Поезд не уезжал из Брюсселя.
– Они расстреляют нас здесь?
Он сжал мне руку.
– Надеюсь, нет.
Чьи-то сапоги протопали у вагона и замерли у двери. Лязгнули засовы, дверь скользнула в сторону, и мягкий утренний свет заставил нас заморгать. Немецкий офицер с каменным лицом заглянул в вагон и приказал выходить.
Мы вылезали медленно и неуклюже, поддерживая тех, кто едва мог ходить. Потом влились в толпу других пассажиров поезда-призрака, стоявших на товарном дворе. Офицер приказал солдатам построить нас в каре. Мы услышали, как они спускают с предохранителей автоматы и передергивают затворы винтовок. Мужчина в мягкой коричневой шляпе и морской шинели следовал за офицером по пятам. На его руке была повязка с красным крестом. Он молчал.
Офицер обратился к нам на плохом французском. Его переполняла злоба, и он выплевывал слова вместе со слюной:
– Вы убийцы и предатели. Вы воевали с германским рейхом, но делали это как трусы. Вы не надели военной формы. Вы шпионили в гражданской одежде. Наказание за это – смерть.
Офицер замолчал. Измученные узники тоже стояли молча. Тишину разорвал внезапный залп близких пушек. Нервно оглядываясь, офицер и солдаты попятились к составу, набиравшему пар на соседнем пути. Похоже, они собирались забраться в вагоны и открыть стрельбу на ходу. Узники плотнее прижались друг к другу. Теперь их стало проще убить, но ощущение общности укрепляло их силы.
Небо над Брюсселем заалело – горел Дворец правосудия.
– Трусы и предатели! – прохрипел гестаповский офицер, забираясь в вагон набиравшего ход поезда.
Солдаты на тряских платформах положили оружие. Они устраивались поудобнее, готовясь к пути в Германию. К пути, который мы должны были завершить 24 часа назад.
Пораженные, мы долго не могли двинуться с места. В выпавшую удачу верилось с трудом.
Улицы Брюсселя заполнили толпы людей, силившихся понять, что происходит вокруг.
В четыре часа танки союзников вошли в город, вернув бельгийцам чудо свободы. А для узников поезда подлинным чудом стала возможность жить.
Нас называют героями Сопротивления. Но настоящий героизм проявили безвестные бельгийские железнодорожники. Они сделали все, чтобы поезд не пошел. Тот поезд, который вез в никуда. Призрачный поезд. Поезд-призрак.
Картотека Сопротивления
Мишель Алэн была одной из тех, кому выпало счастье выжить. Другие, не менее храбрые и мужественные, погибли, сопротивляясь немецкой оккупации…
1. Виолетта Сабо потеряла мужа, когда тот дрался с немцами в рядах англичан. Чтобы отомстить, она вступила во французское Сопротивление. Виолетту схватили в бою: стреляя из пулемета, она прикрывала отход товарищей. Ее пытали, но она не выдала ни одного бойца. Ее отправили в концлагерь Равенсбрюк, где и казнили.
2. Одетт Самсон забросили на парашюте во Францию для работы в Сопротивлении. Немцам удалось внедрить в ее группу осведомителя. Он выдал Одетт, и ее схватили. Она вынесла пытки и многодневное пребывание в темной комнате. Позже она рассказала, что в детстве была три года слепой и поэтому не боялась темноты! Она выжила в Равенсбрюке и была освобождена американцами в 1945 году.
3. Ивонн Кормо была бельгийкой, вдовой англичанина, погибшего при бомбежке. Она стала первой радисткой, заброшенной на парашюте во Францию для координации действий английских войск и французского Сопротивления. После войны Ивонн узнала, что немцам стало известно, что сеансы связи она вела из деревни Кастельно. Они пытались поймать ее, но не смогли. Там было восемь деревень Кастельно!
4. Иветт Транберг работала в системе конспирации французского Сопротивления. Деньги на содержание явочных квартир давал человек, продававший немцам болты и гайки. А так как болты и гайки не подходили друг к другу, то получалось, что, оплачивая партизанскую систему явок и укрытий, немцы ничего не получали взамен! Для передачи шифровок использовали газеты, помечая булавкой буквы, из которых потом складывали слова. В конце войны Иветт смотрела, как ловят и расстреливают бывших мучителей. Смотрела и радовалась. Позже она с ужасом осознала, как война ее ожесточила.
5. Андре де Йонг работала с мужем во французском Сопротивлении. Один бельгиец выдал их гестапо. Когда она ехала в концлагерь с сорока другими женщинами, ее предупредили, что садиться на пол вагона нельзя. Пол был посыпан порошком, который выделял удушающий газ. Она выстояла в концлагере, пережив холод и голод, а покинув его, шла две недели пешком в Париж. Она надеялась встретить там мужа после годичной разлуки, но узнала, что он умер в день их ареста.
6. Джоук Фульмер помогала голландскому Сопротивлению, распространяя листовки. Один человек выдал Джоук гестапо, и ее бросили в одиночную камеру. Она рассказала, что скрепка для бумаг помогла ей пережить долгую изоляцию. Царапая скрепкой стену, она вела счет дням. Скрепкой писала стихи. Из скрепки делала фигурки зверей и птиц.
– Со скрепкой не пропадешь, – говорила она.
Когда русские освободили Джоук, она весила 35 килограммов.
До войны женщины вели тихий и размеренный образ жизни. Несмотря на пережитые опасности и лишения, им стало недоставать волнений, когда война кончилась. Можно было ожидать, что женщины назовут войну худшим периодом своей жизни. Многие и назвали. Но столько же согласилось с летчицей британских ВВС, которая сказала:
– Прошли годы, прежде чем я привыкла к послевоенной жизни. Я изменилась и уже никогда не говорила с семьей на одном языке. Жизнь после войны казалась медленной, скучной и бессмысленной. Мы видели страшные вещи и теряли друзей. Наша ответственность была велика, но она волновала, и мы были одной командой. Я бы это не променяла ни на что.
Она была не одинока…
ЭПИЛОГ
Время: июль 1996 года
Место: Ньюкасл-на-Тайне
Первая мировая война с 1914 по 1918 год убила миллионы людей. Ее жестокость потрясла мир. Политики клялись, что такое больше никогда не случится.
Через восемьдесят лет после кровавого побоища на Сомме в 1916 году почти все его участники были мертвы. Те, кто уцелел на той войне – и на следующей, – умерли от старости.
А тем нескольким, которые еще продолжали жить, было около ста.
Молодую девушку-репортера послали взять интервью у Джорджа Сьюэлла, и она поразилась, когда увидела приветливого краснощекого человека с ясными глазами и веселой улыбкой.
– Меня зовут Анна, – сказала она. – Я хотела бы поговорить с вами о Первой мировой войне.
– Садись, дочка, – сказал старик, указав на стул тростью.
– Мне кажется, следовало бы поговорить об окопах, газовых атаках, непролазной грязи и болезнях, – сказала она.
– Почему? – спросил старик.
– Чтобы показать ужасы войны. Чтобы люди увидели, как чудовищна бывает война.
– И что?
– И тогда им больше никогда не захочется воевать! – засмеялась она. – Вы видели войну своими глазами. Вы знаете, какой страшной она была. И я надеюсь, вы скажете об этом читателям.
Старый солдат нахмурился.
– Мне сто лет. Война была восемьдесят лет назад. Но если меня спросить, что я помню лучше всего из пережитого, я отвечу: «Великую войну».
Девушка с готовностью кивнула:
– Потому что она была кошмаром.
Он взглянул на нее из-под лохматых седых бровей.
– Ты хочешь, чтобы я говорил твоими словами?
– Конечно, нет, – улыбнулась она. – Но я читала об окопах. Это был ужас.
– Конечно, – кивнул старый солдат. – Но стоило бы написать и о чем-нибудь хорошем.
Рот у нее приоткрылся.
– Но хорошего там ничего не было, – сказала она.
– Почему ты так думаешь? – спросил он.
– Потому что не могло быть, – сказала она.
– Но ты забываешь, что люди – странные существа. Чем труднее им живется, тем теснее они жмутся друг к другу. Представь себе компанию таких парней, как я, записавшихся в армию в 1914 году. Мы работали в магазинах, конторах, шахтах и на стройках. А тут вдруг все вместе отправились воевать. Это было интересно, – сказал старик, вспоминая.
– Но тогда вы не представляли себе, чем это все обернется, – сказала девушка-репортер.
– Вот это я и хочу объяснить. Чем хуже нам приходилось, тем больше мы сближались. Крепче военного товарищества я ничего не знаю. Об этом можно долго говорить. И чем хуже нам приходилось, тем больше мы ценили такие простые вещи, как миска супа или кружка чая. Ты расскажешь об этом читателям?
– Надо подумать, – произнесла девушка. Не за таким интервью она ехала сюда. Редактору это не понравится.
– Ты хочешь, чтобы я сказал, что война – страшная вещь? Хорошо! Я это говорю. Война – страшная вещь. Но она учит, как жить. И на ней ты узнаешь людей. И узнаешь себя. На войне быстро растешь. И узнаешь, из чего ты сделан.
– Если выживешь, – сказала журналистка.
– Если выживешь, – кивнул старик. – В окопах у меня было много друзей. Еще больше я потерял. Они думали, что рискуют жизнью ради того, чтобы мир стал лучше. Может быть, было глупо так думать. Может быть, ты считаешь, что им это не удалось. Но ты ведь не станешь писать, что они были глупыми и умерли зря?
Девушка закрыла блокнот.
– Было приятно поговорить с вами, мистер Сьюэлл, – сказала она, натянуто улыбнувшись.
– И мне. Старики любят поговорить.
Она поднялась, вышла из дома для престарелых и, перейдя дорогу, поравнялась с обелиском из черного мрамора. Джордж видел, что она остановилась и читала посвящение и имена сотни парней из этой деревни, не вернувшихся с двух мировых войн. Он надеялся, что она поймет посвящение. Он сам уже плохо разбирал его, но знал наизусть:
Недавно на старом камне были выгравированы имена солдат, погибших на Фолклендах и в Северной Ирландии.
Ниже шло пустое пространство, будто оставленное для новых имен.
