Текст книги "Правдивые истории о войне"

Автор книги: Терри Дири

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

ЛИЗЕТТА ПОД ЭЙЛАУ

На протяжении тысячелетий люди сражались верхом.

Кони возили их на войну. Там коней пришпоривали, стегали кнутом, расстреливали и убивали – и они никогда не жаловались. Но нелишне узнать, что не все лошади были готовы смирно стоять и ждать, когда их прикончит человек, даже не являющийся их врагом. По меньшей мере, одна лошадь крепко дала сдачи. Это была кобыла Лизетта. Замечательную историю о том, как она сражалась за Францию, рассказал ее хозяин, барон де Марбо.

Время: Февраль 1807 года

Место: Эйлау, Польша

Чтобы понять, что произошло, надо вернуться к началу этой истории. Осенью 1805 года я был офицером великой армии Наполеона. Мы готовились к походу на Россию и собирали оружие и снаряжение. Я уже раздобыл двух неплохих лошадей и присматривал третью – для смены. Лошадь, которая бы не боялась ружей, орудий и шашек, которыми русские встретят нас. У меня не было много денег, но удача не покидала меня.

Я узнал, что немец фон Айстер предлагал на продажу лошадь. Когда-то я учился в университете, и он мне преподавал. Мы встретились в кабачке, и он сказал:

– Теперь я учитель в семье швейцарского банкира. У хозяина хорошая конюшня, и одну из лошадей он продает. Это красивая кобыла Лизетта. Просит недорого.

– А в чем дело? – спросил я. При тогдашнем спросе на лошадей даже самая дохлая кляча шла за 5 тысяч франков. Я знал, что фон Айстер не станет меня надувать, но чувствовал, что он чего-то не договаривает.

– Она быстра, как олень, – сказал учитель. Я заметил, что он уклоняется от ответа. – И слушается даже ребенка.

– Но…

– Она боится канонады не больше, чем мешка с овсом.

Он улыбался, но не смотрел мне в глаза.

– Профессор фон Айстер! – сказал я, прервав его речь жестом руки. – Почему ваш банкир продает эту замечательную Лизетту?

– Не он, – сказал фон Айстер. – Его жена.

Я вздохнул и вытащил саблю. Кабачок затих, и даже подавальщики остановились, уставившись на меня. Я схватил руку фон Айстера за запястье, приложил к клинку и сказал: – Профессор, каждый раз, когда Вы не захотите отвечать на мой вопрос, я буду отрезать у вас по пальцу.

Его рука дернулась, и пальцы сжались в кулак.

– Вы этого не сделаете.

– Давайте проверим, – сказал я и поднес саблю к косточкам его руки. – Так что же с кобылой?

– Она кусается, – быстро сказал он.

Не убирая сабли, я продолжал:

– Что же она кусает? Сено? Или двери конюшни?

– Людей.

– Лошадь кусает людей?

– Да.

– Каких людей?

– Тех, кого она не любит.

– А кого Лизетта не любит?

– Всех.

Я убрал саблю и отпустил его руку.

– Вы говорите, что эта кобыла кусает всех и каждого?

– Как бульдог. Но кроме того…

– Чудесно, – кивнул я. – И сколько банкир просит за эту бульдожью лошадь?

– Он отдал за нее 5 тысяч франков, – сказал фон Айстер.

– А потом узнал, что она кусака, – улыбнулся я. – Он хочет за нее меньше, чем заплатил, не так ли?

– Он выслушает любое предложение. Особенно сейчас, – сказал он, понизив голос.

– Почему?

– Она убила конюха.

Я почувствовал, как у меня отвалилась челюсть. Схватив стакан, я отхлебнул бренди.

– Как?

– Она схватила парня за живот и выпустила ему кишки, – произнес фон Айстер, и лицо его побледнело.

– Тысяча франков, – сказал я.

Фон Айстер кивнул и, пробираясь сквозь толпу, поспешил к выходу. Могу поклясться, что он пересчитывал свои пальцы.

Так я заполучил Лизетту. Жизнерадостную, бесстрашную кобылу, которую могли оседлать только пять человек сразу. И лишь завязав ей глаза и скрутив ноги вы могли бы надеть на нее узду. Но когда вы наконец взбирались на нее, она становилась послушной, как ягненок.

Беда, однако, в том, что ни один конюх не задерживался у меня больше недели. Они страшно страдали от ее зубов и отказывались служить мне. Мне самому перепадало до десятка укусов в день. Мои руки, ноги и грудь были сплошь в синяках, но я мирился с этим. Без конюха, однако, я долго продержаться не мог. И тут мне помог Франсис Вуарлан, объезжавший кавалерийских коней.

– Возьми пару бараньих ног и поставь жариться, – предложил он. – А через час приведи ее к кухне.

Я был озадачен, но сделал, как он сказал. Я накинул на шею Лизетте веревку и, получив не более четырех игривых укусов, каждый из которых убил бы теленка, подтащил ее к кухне. Увидев Вуарлана, она захрипела и метнулась к нему с открытым ртом и оскаленными зубами. Он вытащил из-за спины руку в перчатке. В ней была источающая пар и пузырящаяся горячим жиром баранья нога.

Лизетта впилась в ногу зубами и взвилась на дыбы. Она завизжала от боли, когда мясо обожгло ей язык и десны. Нога упала на землю. Вуарлан подошел к Лизетте – та не шелохнулась.

– А теперь вы, – сказал он. – Возьмите перчатку и выньте из печки вторую ногу.

Вуарлан подвел кобылу ко мне, и я проделал с ногой то же, что и он. И снова мясо причинило ей боль. Ее глаза округлились от страха, и в них я прочел что-то похожее на уважение.

С тех пор она стала ручной, как болонка. Лучше и храбрее кобылы не было ни у одного кавалерийского офицера. Даже конюхи не жаловались на нее. Но стоило ей увидеть иностранца, как она превращалась в дракона.

Вот такой она попала со мной в Эйлау, где в великой битве 1807 года спасла сотню французских жизней. Для войск, находившихся на равнине, сражение началось неудачно. Их буквально крошила артиллерия русских. Четырнадцатый полк стоял на холме. Образовав каре, он защищал холм до последнего. И не покинул бы его, не прикажи это сделать сам Наполеон.

Когда пришел приказ отступить, я ехал на Лизетте мимо большого кладбища. Доставить приказ в полк поручили мне. Путь наверх был трудным и опасным. То и дело холм штурмовали русские драгуны. И с той же частотой четырнадцатый полк сбрасывал их вниз. Холм окружала стена людских и конских трупов. Даже с помощью людей на холме я с трудом одолел этот страшный барьер. Наконец я добрался до майора, командовавшего полком.

– Отступайте, – прокричал я. – Это приказ самого императора Наполеона. Отступайте!

– Куда отступать? – спросил майор. – Армию на равнине пушки превращают в котлету. Спускаться вниз, чтобы умереть там?

– Приказ императора, – беспомощно повторил я.

Майор передернул плечами.

– Мне все равно туда не добраться. В ста шагах от нас русская колонна.

Я взглянул поверх стоявших в каре французских пехотинцев и увидел русских, карабкавшихся на холм.

Солдаты подняли мушкеты и спокойно ждали команды открыть огонь.

– Я не вижу возможности спасти полк, – сказал майор. – Возвращайтесь к императору и передайте прощальный привет от четырнадцатого. Скажите, что мы умерли, честно выполняя его распоряжения. Возьмите штандарт с орлом, который он вручил нам. Нам бы не хотелось, чтобы он достался врагу.

Майор поднял бронзового орла, прикрепленного к тяжелому дубовому древку, взмахнул им в последний раз, и его израненные солдаты закричали:

– Да здравствует император!

Я понимал, что ехать верхом с длинным древком в руках будет нельзя. Я мог его бросить здесь – врагу от него не будет пользы. Все, что было нужно, – отломать бронзового орла и увезти с собой.

Я наклонился, чтобы отделить шест от орла, и вновь убедился в том, что судьба ко мне благосклонна. Пушечное ядро угодило в верх моей шапки, просвистев в каком-то дюйме от головы. Не пригнись я секунду назад, и голова бы валялась теперь отдельно от тела.

Этим, однако, дело не ограничилось. Поскольку шапка была крепко приторочена к голове ремешком, шея от удара дернулась так, что я едва не потерял сознание. Я упал с лошади, и кровь полилась у меня из носа, ушей и даже глаз. Я полусидел, все видел и слышал. Я понимал все, что происходило вокруг, хотя ни один мускул не слушался меня. Я не мог пошевелить рукой или ногой, чтобы хоть жестом отогнать Лизетту с пути надвигавшейся атаки. А она прилегла рядом, спокойная, как всегда.

Русские гренадеры поджигали пропитанные спиртом фитили бомб, готовясь забросать ими французов. Четырнадцатый полк много дней ел сухую картошку и пил талый снег. В то утро у оставшихся в живых и этого не было. Но они дали залп и стали защищаться штыками.

Каре распалось на группы, но солдаты продолжали борьбу. Одна из групп, пятясь назад, уперлась в бок Лизетты. К моему удивлению, она хранила спокойствие, пока солдаты бились, пытаясь спастись. Я мечтал ускакать от смерти, но был недвижим и беспомощен. А гренадеры все приближались. Представьте ужас моего положения!

Наконец один из русских подкрался почти вплотную и, уклоняясь от французских штыков, попытался достать меня саблей. Потом указал на меня своим. Я был единственным верховым в группе, и они приняли меня за командира. Чтобы победить, они решили убить меня.

Русские палили поверх голов своих товарищей. Я слышал, как пули свистят у моих ушей. Одна из них непременно бы выбила из меня остатки жизни, если бы не произошло то, что вдруг изменило весь ход этого боя.

Получив пулю, один французский сержант упал рядом с Лизеттой. Ухватившись за мой сапог, он пытался встать. Русский гренадер ударил его штыком, но промахнулся. Штык угодил в мой развевавшийся на ветру плащ. Гренадер продолжал бить, но его удары вязли в плаще. Наконец он проткнул меня. Горячая кровь потекла из раны, но, странное дело, боли я не почувствовал. Гренадер решил добить меня. Он размахнулся, но, споткнувшись о чье-то тело, промазал. И его штык угодил в круп Лизетты.

Боль заставила ее забыть всю выучку. В ней проснулся свирепый нрав, и она бросилась на противника. Острые зубы мгновенно превратили его лицо в кровавую маску смерти. Затем она врезалась в ряды гренадеров, лягая и кусая всех подряд. Офицер, приказавший стрелять в меня, попытался поймать ее за уздцы. Она впилась в него зубами и потащила с холма. Там она затоптала его копытами, поломала кости и оставила умирать на снегу.

Лишившись командира, русские прекратили бой, и оставшиеся в живых французы спаслись. А Лизетта пронесла меня через все поле сражения и полуживого доставила в штаб, располагавшийся у кладбища в Эйлау. Со временем я пришел в себя и встал на ноги.

Я не знаю, как она поняла, куда меня везти. Я никогда не узнаю, как она отличала своих солдат от чужих. Но одно я знаю наверняка: эта самая свирепая лошадь из всех, когда-либо ходивших под французским седлом, спасла мне жизнь.

Картотека боевых коней

Верховые воины имеют перед пешими ряд преимуществ. Они могут бить по головам пехотинцев, облачаться в мощные доспехи, использовать тяжелое вооружение и быстро передвигаться по полю боя. На пехотинцы знают, что всадник становится беспомощным, если теряет лошадь.

Жизнь не баловала солдат, с лошадьми она была еще суровей. Некоторые истории, впрочем, заканчивались лучше других…

1. Молодому греку Александру показали могучего жеребца по кличке Буцефал. Конь казался слишком диким для того, чтобы можно было надеяться оседлать его. Когда Александр заявил, что приручит коня, его отец и друзья только засмеялись. Александр повернул коня мордой к солнцу, так как заметил, что тот пугается собственной тени. Встав против солнца, жеребец перестал видеть пляшущую тень и сразу успокоился. Александр сел на коня и ездил до тех пор, пока страх у того не прошел совсем. Когда юноша вырос, он стал Александром Великим. А верный Буцефал покорил вместе с ним полмира.

2. Монголы завоевали Азию в XIII веке благодаря способности быстро передвигаться по огромным пространствам на своих крепких низкорослых конях и нападать на врага, который считал, что они отстоят от него на сотни километров. Кони давали монголам силу, и они ценили коней. А самое ценное они дарили богам. Поэтому перед каждой битвой они приносили в жертву лошадь.

3. С XII по XV век рыцари сражались копьями. Если к весу рыцаря и его доспехов добавить вес коня и его брони, то наконечник рыцарского копья бил по противнику массой в одну тонну.

4. В 1519 году ацтеки, жившие на территории нынешней Мексики, были покорены небольшой испанской армией. Испанцы победили, потому что ацтеки никогда раньше не встречали лошадь. Когда они видели скакавших в бой испанских всадников, им казалось, что это неодолимые дьяволы, и они убегали.

Когда ацтекам удалось наконец убить коня, они догадались, что это всего лишь животное. Они разослали кусочки коня всем племенам, чтобы показать, что с этими дьяволами можно справиться. После этого испанцы всегда хоронили коней, павших на поле боя.

5. В 1804 году в Германии французская армия вынуждена была отступить из-за того, что ее лошадей поразила какая-то таинственная чума. Французам стало не на чем идти в бой и нечем доставлять провиант. Солдаты вдруг поняли, как многое в снабжении их продовольствием, оружием и обмундированием зависело от лошадей. Единственным утешением уходящим домой побитым французам явилось то, что кони врага заразились чумой на только что покинутых ими пастбищах.

6. Боевые кони были умными и хорошо обученными. Они умели выравниваться, атаковать строем, разворачиваться и отступать. Они тренировались, пока не достигали совершенства. После битвы при Ватерлоо в 1815 году сэр Эстли Купер купил дюжину искалеченных коней, надеясь вылечить их. Заботливый уход сделал свое дело, и все двенадцать животных встали на ноги. Хозяин пустил их в парк, чтобы они резвились на воле. Его изумлению не было предела, когда он увидел, что без всякой команды кони стали выстраиваться плечом к плечу, бросаться в атаку, разворачиваться и скакать прочь. Каждое утро они проделывали это с большим удовольствием, и люди приезжали издалека, чтобы посмотреть бесплатный спектакль.

7. В битве при Ватерлоо британскими войсками командовал герцог Веллингтон. Он не слезал со своего коня по кличке Копенгаген все 17 часов сражения, не раз попадая под артиллерийский и ружейный огонь. Веллингтон и Копенгаген не получили ни одной царапины… Почти ни одной. Когда герцог наконец слез коня, Копенгаген любовно лягнул его, едва не размозжив голову. Герцог простил коня и, когда тот умер через 20 лет после битвы, похоронил, как героя. Надпись на могильном камне гласит, что при Ватерлоо Копенгаген был под седлом и по праву разделил славу великого дня.

8. Лошади еще участвовали в Первой мировой войне, но затем уступили место танкам и тягачам. Тем не менее они сохранили перед ними одно неоспоримое преимущество. Во время Второй мировой войны один английский офицер, воевавший в Албании, очень привязался к своему коню Фредди. Покидая страну, он поручил любимца заботам человека, которому доверял. Прибыв домой, офицер немедленно отправил в Албанию телеграмму. «Как Фредди?» Вскоре пришел ответ: «Его съели». А попробуй-ка съесть танк.

НА НИЧЕЙНОЙ ЗЕМЛЕ

Врага легче убить, если его ненавидишь. Но иногда бывает трудно возненавидеть человека. Особенно когда сознаешь, что человек в чужой униформе во многом похож на тебя…

Время: 25 декабря 1914 года

Место: Северная Франция

Альберт Уотсон постучал ногами о землю и подул на руки.

– Обещали, что война закончится к Рождеству. Говорят, что в английскую армию записалось больше миллиона, и им бы хотелось, чтобы война закончилась до того, как они сюда попадут!

Альберт был высоким и худым. Униформа цвета хаки плохо сидела на нем. Куртка висела мешком, а ноги в обмотках были такими тонкими, что казалось, вот-вот сломаются. Большие ботинки на ногах молодого человека и красный от мороза нос делали его похожим на печального клоуна.

С высоты своего роста он взглянул на Чарли Эмбельтона. Тот был старше его. Сдвинутая на затылок шапка Чарли обнажала начинающие седеть коротко стриженные волосы. Он сидел у входа в землянку, пытаясь вскипятить на небольшом костре воду в жестяной банке.

– Раз так, – сказал Чарли, смахивая каплю с кончика своего бесформенного носа, – мы ведь постараемся, чтобы она продлилась еще немного?

– Старайся сам, – сказал Альберт. – А я хочу убраться отсюда. Хочу домой, к маме. Я всегда справлял Рождество дома.

– Если бы ты прослужил с мое… – торжественно сказал Чарли.

– Начинается, – пробормотал Альберт, дуя на сложенные в горсть руки.

– Если бы ты прослужил с мое, ты бы забыл, что такое Рождество дома! – провозгласил Чарли.

– Во всяком случае, там теплее, чем здесь, – сказал молодой человек.

– Теплее! Не надо тепла, сынок. Мороз не дает земле раскиснуть, и в окопах сухо. Если бы не холода, мы бы утонули в грязи.

– Ты во всем видишь хорошую сторону, Чарли.

– Так надо, сынок. Ведь могло быть хуже. Нас могли бы бросить на немецкие окопы. Их снайпер мог бы прислать тебе маленький свинцовый подарок. И ты бы лежал на ничейной земле с пулей в мозгу, – сказал старший товарищ. – Впрочем, Альберт, в твой мозг трудно попасть. Слишком маленькая мишень!

– Ха-ха, Чарли. Очень смешно.

– И ты получил шоколад, табак и рождественскую открытку от короля и королевы, не так ли?

Молодой человек сунул руку в карман и нащупал открытку. Он гордился этим посланием короля – пусть даже начертанные на нем слова лишь воспроизводили почерк Его Величества.

– Пусть Господь сохранит тебя и вернет домой невредимым.

Он читал эти слова сотни раз и, если бы не темнота, сделал бы это снова.

– И вернет домой невредимым, – повторил он. Эти слова пробудили в нем тоску по дому.

– Что-то тихо, – неожиданно сказал он. – Может, фрицы уехали на Рождество? Уже несколько часов не было ни одного выстрела.

Чарли подался вперед, к чему-то прислушиваясь. В слабом свете луны его обветренное лицо казалось белым, как снег. Он медленно опустил руку на мерзлую землю, нашаривая винтовку.

– Что это там? – прошептал он.

Подняв голову, Альберт стал всматриваться в темень ничейной земли перед немецкими окопами. Подскочивший Чарли свалил его на землю.

– Хочешь расстаться с жизнью, Альберт? – прошипел он. – Их снайперы давно ждут, когда такой идиот, как ты, высунет голову!

– Ты вывихнул мне локоть! – пожаловался Альберт.

– Тссс! Слушай!

Солдаты сидели на дне промерзшего окопа, навострив уши.

– Оркестр! – выдохнул младший. – Полный духовой оркестр!

– Они идут на нас с тромбонами! – хохотнул старший.

– Они играют «Тихую ночь»!

– Очень рискуют.

– Почему?

– Выдают свое местоположение, – объяснил старый солдат.

– А! Но как чудесно! – сказал Альберт. У него перехватило горло, а на глаза навернулись слезы.

Звучание музыки нарушил тонкий протяжный свист.

Солдаты втянули головы в плечи и нырнули вниз, не зная, куда ударит снаряд. Звук нарастал, пока не превратился в вопль, заглушивший музыку, и не оборвался грохотом на той стороне ничейной земли.

– Прямое попадание! – сказал Чарли.

Солдаты поднялись и выглянули из-за бруствера. Голубой дым спиралью уходил в небо, а эхо взрыва терялось в вечернем воздухе.

– Зачем они это сделали? – простонал Альберт. – Ведь было так хорошо!

– Генералы постарались.

– А они не знают, что Рождество на носу?

– Рождество? Они даже не умеют писать это слово.

Альберт печально кивнул.

– Я тоже плохо писал в школе.

Солдаты принялись за чай. Вкус был ужасным, но они согрелись. Проскрипев сапогами по мерзлой глине траншеи, подошел офицер.

– Все в порядке, капрал Эмбельтон?

Чарли вскочил на ноги, щелкнул каблуками и выпрямился:

– Так точно, лейтенант Армстронг.

– Выгляните-ка наружу. Немцы могут появиться в любой момент.

– Слушаюсь, – сказал Чарли и выглянул за бруствер. – Разрази всех ворон, – произнес он, разинув рот. – Глядите-ка!

Альберт и офицер тоже уставились в сторону немцев. В тихом вечернем воздухе сотня свечей мерцала на дюжине елок, которые немцы вынесли из траншей и поставили на своей половине ничейной земли. Вокруг каждой елки сидело от пяти до десяти немецких солдат. Они разговаривали, и в тихом морозном воздухе звук их голосов был отчетливо слышен.

Альберт крикнул:

– Веселого Рождества, Фриц!

После короткой паузы немецкий голос ответил:

– Веселого Рождества, Томми!

– Меня зовут Альберт! – крикнул молодой человек.

– Иди сюда! – позвал немец. – Познакомимся. Пожмем друг другу руки. Вы не стреляйте, и мы не будем стрелять!

Альберт начал перелезать через бруствер, но лейтенант Армстронг схватил его за ремень и стащил вниз.

– Может, это ловушка.

– Об этом я не подумал, сэр.

– Не стоит рисковать.

– Так точно, сэр.

Немец крикнул опять:

– Отпразднуем Рождество! Пожмем друг другу руки!

Молодой офицер выпрямился.

– Схожу и посмотрю, чего они хотят. Если в меня выстрелят, бейте всех подряд. Прикройте меня винтовками.

– Хорошо, сэр.

Лейтенант Клайв Армстронг ступил на ничейную землю. Немецкий прожектор выхватил из темноты кусок промерзшего глиняного пространства, и офицер прикрыл глаза. Не спеша отстегнув кобуру с пистолетом, он бросил ее на землю. Английские солдаты высунули головы из окопов справа и слева от него и наблюдали за происходящим. Один из немцев поднялся и зашагал в его сторону. Встретившись, они отдали друг другу честь. А когда обменялись рукопожатиями, английские окопы взорвались возгласами одобрения. На другой стороне зааплодировали и закричали «ура!»

Немцы запели «Тихую ночь», а двое на ничейной земле, казалось, о чем-то дружески и увлеченно беседовали. Когда гимн закончился и наступила тишина, английский солдат крикнул:

– Спойте «Долгий путь на Типперери»!

– Только для тебя, Томми! – ответили ему, и ночь наполнилась громовыми раскатами английской походной песни в исполнении доброй сотни немецких солдат. А когда они нестройно затянули «Боже, храни короля», вернулся лейтенант Армстронг, и солдаты окружили его. Офицер был чуть старше рядового Альберта Уотсона. Его глаза блестели, а обычно бледные щеки румянились.

– Я разговаривал с их командиром, – сказал он. – Мы договорились о перемирии на сорок восемь часов.

Солдаты одобрительно загудели, а Альберт повернулся к Эмбельтону:

– Хорошая новость, Чарли.

Старый солдат покачал головой:

– За двадцать лет не видел ничего подобного. Этого не было на Бурской войне. Попытайся кто-нибудь такое сделать – сразу бы пристрелили.

– Буры?

– Англичане, глупыш. Нельзя ходить куда попало и брататься с врагом.

– Почему?

– Потому что, мой молодой друг, так мы потеряем работу, – улыбнулся Чарли. И добавил серьезно:

– Лейтенант Армстронг сильно рискует, договариваясь с противником. В штабе это может не понравиться.

– В штабе, наверное, жарят гуся и замешивают рождественский пудинг. Им сейчас не до нас, – сказал Альберт.

– Увидим, – пожал плечами Чарли.

Когда Сочельник сменился рождественским утром, песнопение стало стихать. Чарли и Альберт ушли поспать в тыловой окоп и вернулись на следующий день. Осторожно выглянув из-за бруствера, Альберт увидел человек двадцать немцев, игравших в футбол. Они бегали по неровной земле, пиная мяч и пасуя его друг другу.

– Я был неплохим футболистом, – сказал Альберт.

– С твоими-то ногами? – насмешливо сказал Чарли. – Не может быть.

– Еще как может! Ручаюсь, я бы научил этих ребят паре финтов.

– Ну так давай.

– Что ты хочешь сказать?

Чарли вылез из окопа, встал на ничейной земле и прокричал:

– Наш Альберт Уотсон – классный футболист. Он говорит, что побьет вас одной ногой!

Немцы засмеялись:

– Мы – лучшие футболисты в мире.

– Полная чушь! – возмутились английские часовые. На мерзлую глину ничейной земли высыпала куча их соотечественников. Кто-то сказал:

– По одиннадцать с каждой стороны. Посмотрим, чего вы стоите.

Немцы сгрудились, выбирая одиннадцать сильнейших, англичане сделали то же самое. Альберт скромно молчал, но Том Тейлор указал на него:

– Лучший правый крайний в полку.

Никто не возразил, и, сбросив куртку, Альберт выбежал на самое кочковатое поле из всех, на которых когда-либо гоняли футбольный мяч. У одного немецкого офицера нашелся свисток, и он вызвался судить и следить за временем матча.

Он свистнул, и игра началась.

Драки не было уже час, хотя мелких стычек хватало. Альберт заметил, что всякий раз, когда он мчался с мячом к воротам противника, его бил по ногам и валил на землю коренастый немец с красным лицом и редкими светлыми волосами.

Во время очередной схватки за мяч немец едва не сломал Альберту ногу – только тяжелый армейский ботинок спас его. Немец выбил мяч далеко вперед, и высокий офицер переправил его головой в ворота англичан, обозначенные двумя винтовками, воткнутыми в мерзлую землю.

Чем дольше длился матч, тем медленнее бегал коренастый немец.

– Осталось пять минут! – объявил судья.

Мяч подпрыгнул и подкатился к Альберту. Тот повернулся и увидел приближающегося соперника. Немец сделал подкат. Его тяжелый ботинок устремился к лодыжке Альберта и едва не раздробил ее. Но Альберт пробросил мяч вперед, перепрыгнул через ногу немца и помчался к воротам. Вратарь прыгнул слишком рано. Альберт сделал паузу и хладнокровно послал мяч в промежуток между винтовками, обозначавшими штанги.

Английские солдаты кричали до хрипа, и Альберт был счастлив, как никогда в жизни. После финального свистка, прозвучавшего минуту спустя, счастливые англичане подхватили Альберта и унесли с поля на руках. В это время его партнеры обменивались с соперниками рукопожатиями.

Альберт вырвался и побежал на поле. Коренастый немец с красным лицом посмотрел на него исподлобья. И вдруг протянул руку:

– Молодец, англичанин. Здорово играл.

– И ты умеешь играть, Фриц, – улыбнулся Альберт.

Немец ухмыльнулся в ответ. И сразу стал молодым. Даже моложе Альберта.

– Не Фриц, а Ганс. Меня зовут Ганс.

– А меня Альберт. Ты хорошо играл, Ганс.

– И ты, Альберт.

С полминуты они смотрели друг другу в глаза и жали руки.

– Хорошо врезал, – сказал Ганс.

– Спасибо, – ответил Альберт и покраснел.

Неожиданно взгляд немца потух, лицо его помрачнело.

– Сегодня мы бьем по мячу, завтра будем колошматить друг друга.

Альберт опустил голову и вздохнул.

Когда он поднял взгляд, немцы уже возвращались в окопы.

– Ганс! – крикнул Альберт.

Немец обернулся.

– Удачи тебе, – сказал Альберт. И, что-то вспомнив, добавил, будто поворожил: – Пусть защитит тебя Господь и вернет домой невредимым.

Ганс коротко кивнул.

– И тебя, Альберт. И тебя.

Картотека рождественских перемирии на Первой мировой войне

1. Рождественские перемирия, подобные достигнутому в 1914 году, случались и на многих других войнах. Так что в только что описанном не было ничего нового. Но к появлению елок англичане сперва отнеслись крайне настороженно. И, повинуясь первому побуждению, открыли огонь. Немцы установили другие елки, и англичане перестали стрелять.

2. Есть несколько свидетельств о футбольных матчах, сыгранных враждующими сторонами. Некоторые игрались по всем правилам. Но чаще всего дело сводилось к дружеской толкотне вокруг мяча, в которой участвовали сотни солдат. Чаще всего игры между немцами и англичанами, в которых был зафиксирован результат, заканчивались со счетом 3:2 в пользу Германии.

3. Один английский офицер узнал немецкого солдата, встретив его во время перемирия на ничейной земле. Перед войной этот немец был парикмахером в Лондоне. Он согласился постричь знакомого офицера и побрить нескольких английских солдат. Немецкий солдат, когда-то выступавший на сцене английских театров, жонглировал и показывал фокусы, развлекая тех и других.

4. Подчас отношения между враждующими сторонами становились чересчур дружескими. Немецкие солдаты пожелали посетить английские окопы. Капитан, в ведении которого они находились, отказал, так как не хотел, чтобы немцы увидели, как мало солдат у него осталось. Он позволил части из них встретиться с немцами на ничейной земле, а остальным приказал сновать из окопа в окоп, чтобы создать впечатление, будто личного состава у него более чем достаточно.

5. Некоторые перемирия длились до Нового года, но большинство заканчивалось 26 декабря. В некоторых окопах англичане вежливо извещали немцев:

– Мы начнем стрелять в девять часов. На что немцы отвечали:

– Тогда мы перейдем в ваши окопы – там безопаснее!

Многим солдатам было трудно снова начинать военные действия. Когда офицеры приказывали стрелять, они говорили:

– Они хорошие ребята, и мы не можем их убивать.

На что офицеры отвечали:

– Тогда мы начнем стрелять – но не по немцам. – В немецких войсках были те же проблемы. По несколько дней английские и немецкие солдаты палили друг в друга, стараясь не попасть в цель. Один солдат писал:

– В тот день мы тратили патроны, стреляя по звездам в небе. То же было и на другой день.

6. Высокие чины с обеих сторон приходили в ярость, когда слышали о рождественских перемириях. На языке юристов дружеское общение с неприятелем называется братанием. Солдата, виновного в этом преступлении, обычно наказывают. Но на Рождество руку врагу пожало слишком много солдат. Если бы наказали всех, то некому стало бы воевать! А правительства настаивали на продолжении войны. Со временем в траншеи обеих сторон пришли новые солдаты. Они не участвовали в рождественском перемирии, так как были далеко за линией фронта. Новые солдаты начали воевать всерьез и убивать друг друга.

7. По мере того как первая мировая война становилась все более жестокой, перемирия, подобные достигнутому в 1914 году, перестали происходить. Стрельба прекращалась лишь для того, чтобы позволить санитарам противника подобрать на ничейной земле мертвых и умирающих. И тех, и других было очень много. Погибло свыше 8 миллионов человек, и 21 миллион был ранен. Когда 11 ноября 1918 года война закончилась, французский премьер-министр Жорж Клемансо сказал одному из генералов:

– Мы выиграли войну. Теперь нам надо выиграть мир. А это может быть потруднее.

Он оказался прав.

8. Во время рождественского перемирия 1914 года один немец отказался выйти на ничейную территорию и пожать руку врагу. Он сказал:

– Такие вещи на войне непозволительны.

Он остался в блиндаже и никогда не научился дружить с англичанами и французами. Этим немцем был ефрейтор Адольф Гитлер. Через двадцать лет он стал вождем Германии и втянул всех во вторую, еще более ужасную, мировую войну.