Текст книги "Лейла. По ту сторону Босфора"

Автор книги: Тереза Ревэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 17

Дом был пуст. Лейла-ханым со свекровью отправились на манифестацию, одна пешком вместе с сыном, вторая в коляске в сопровождении Али Ага и двух служанок. Девочка играла в беседке под присмотром няни и старой тетки. Момент был наилучшим. С трепещущим сердцем Роза Гардель проникла в гаремлик.

Парадная гостиная, где она пила чай вместе с Марией, был пуст, люстры и канделябры погашены. На подносе валялись газеты, стояли чашки. Роза прошла через комнату – толстые ковры приглушали ее шаги, – вышла на галерею, с которой открывался вид на внутренний дворик. Дом был огромным, и она понимала, что у нее не хватит времени все осмотреть. В одной из комнат она заметила фарфоровую куклу Перихан. Возле окна стояла лошадь-качалка с длинной гривой. Роза остановилась, прислушиваясь, но уловила лишь щебетание птиц в саду.

Что она искала? Роза вряд ли смогла бы ответить на этот вопрос. Она поддалась смутному подозрению, которое точило ее с того момента, когда француженка увидела Лейлу-ханым на приеме. Теперь, когда Мария была на полном пансионе в Нотр-Дам-де-Сион, Роза чувствовала себя одинокой. Благотворительная деятельность в пользу бедных русских не заполняла ее дни до отказа, светская жизнь в Пера и различных посольствах не могла заменить тулонских подруг, муж все больше отдалялся, и она с трудом узнавала человека, которому однажды отдала руку. Духовный наставник советовал Розе запастись терпением, но напряжение между супругами росло. В разговоре муж почему-то постоянно подбирал особенно колкие и ранящие слова. Розу возмущало уважительное отношение Луи к туркам. Она видела в этом пагубное влияние Лейлы-ханым, к которой муж испытывал чувство, близкое к восхищению. Он с гордостью показывал Розе перевод ее статей на французский, что мадам Гардель очень раздражало.

Кончиком пальца она толкнула приоткрытую дверь. В комнате чувствовался цветочный аромат. На бюро цилиндрической формы в беспорядке громоздились книги и бумаги. Женщина сразу догадалась, что эта уютная комната принадлежит ее сопернице. Диван с вышитыми подушками, роскошные ковры, коллекция старинных перьев, выставленных за стеклянной витриной, образцы османской каллиграфии на стенах… Горло сжалось. «Что в ней такое есть, чего нет во мне?» – подумала она, ощущая болезненную девичью робость и собственную неполноценность.

Она попыталась представить Лейлу-ханым в этой скромных размеров комнате. Как Лейла могла переносить заточение? Роза бросила взгляд на распечатанное письмо на французском. Кто-то бранил десантную операцию в Измире. Роза вспомнила об Одили, жившей именно там. С тех пор как сообщили о той операции и бесчинствах, мадам Гардель старалась себя успокоить: французским монахиням не стоило бояться греков.

Снедаемая любопытством, Роза вытащила книгу из стопки. Это был сборник французских романтических поэм. Внутри была визитная карточка. Женщина задрожала, узнав почерк: «Еще раз прошу меня простить, и, полагаю, вам понравится этот автор. Луи Гардель». В тот же миг ее голову заполонили дурные мысли. Она сделала над собой усилие, чтобы рассуждать здраво. Никогда ни одна женщина не оставила бы на виду компрометирующие записки… «Но ее супруг уже несколько месяцев отсутствует», – возразила она сама себе.

Потрясенная, Роза вышла из комнаты. В глубине коридора на солнце танцевала пыль. Небольшая деревянная лестница вела наверх. Как раз когда женщина собиралась повернуть назад, она услышала низкий голос. Заинтригованная, Роза поднялась по скрипящим ступенькам. В конце коридора за дверью оказалась спартанского вида комната. Роза, цепенея, поняла, что неясные слова были не турецкие, а немецкие.

В дверном проеме показался мужчина, стоящий к ней спиной. У него были густые белокурые волосы, длинноватые на затылке. Он выполнял гимнастические упражнения, подбадривая себя вслух. Обнаженный торс закрывала широкая повязка. Мышцы на руках напрягались каждый раз, когда он поднимал небольшие гантели. Когда незнакомец развернулся, Роза прижалась к стене. У него были мужественные черты лица, но бледность выдавала боль, которую он испытывал. Женщина медленно подалась назад и на цыпочках спустилась по лестнице.

Из вестибюля донеслись оживленные голоса. Вероятно, прислуга закончила пить чай на кухне. Роза в испуге, что ее обнаружат, бегом пересекла галерею, пулей пролетела через гостиную, захлопнула за собой дверь, ведущую в селямлик, и, задыхаясь, прислонилась к ней спиной. Кем был этот незнакомец? Что он делал в апартаментах Лейлы-ханым? Почему она нарушала все законы, которыми руководствовались мусульманские женщины? Хотя Роза и дрожала с ног до головы, она чувствовала некоторое облегчение. Луи не останется безразличен, когда узнает, что затевается в доме его протеже. Эта Лейла-ханым ловко использовала свой шарм. Скрывать немца! Розу колотило от ужаса. Никто и ничто не вырвет у нее из памяти кровожадность немцев во время войны, когда они захватили Бельгию и Северную Францию. Они брали в плен гражданских, убивали женщин и священников, сжигали церкви. Варвары. Такие же невыносимые, как и турки. Не удивительно, что они стали союзниками. Луи немцев тоже недолюбливал. Он придет в ярость, когда узнает, что был одурачен этой так называемой умной и изысканной османкой.

Роза поджала губы, вспомнив сборник поэм. Если бы Луи нечего было скрывать, он мог бы рассказать жене о цели подарка.

Часом позже Лейла вернулась домой, взволнованная предупреждением Луи Гарделя. Она понимала, что пора действовать. «Я должна убрать отсюда Ханса!» – думала она, завидев крышу конака. Женщина осмотрелась. Торговцы у лавок громко и эмоционально обсуждали манифестацию. К ароматам специй и фруктов примешивался особый запах пыли и вьючных животных.

Лейла попыталась унять сердцебиение. Какая-то женщина развешивала белье в неухоженном заросшем садике. В тени миндального дерева мужчины играли в нарды и попивали чай. Ничего необычного. Ни французских жандармов, ни британских офицеров. Это был неизменный мир Стамбула, где жили мудрецы в кашемировых кафтанах, где по улице танцующей походкой проплывали дервиши в коричневых фетровых шапках, где в буфетах предлагали шербет, а площади украшали миниатюрные мечети и минареты. Здесь журчали фонтаны, напоминающие правоверным источники мирного рая Аллаха.

– Мама, зачем ты так сильно сжимаешь мою руку? – жалобно пискнул Ахмет. – Ты делаешь мне больно.

Лейла подняла вуаль и наклонилась к сыну, взглянув ему прямо в глаза.

– Ахмет, ты должен дать мне обещание. Я хочу, чтобы ты в будущем был осторожным, чтобы ты прекратил тайком убегать из дому и провоцировать Румсов. Ничто не должно привлекать внимание к нашему дому.

– Из-за?..

Она приложила палец к его губам.

– Ты также должен научиться хранить секреты. Никому не рассказывать, что происходит у нас дома. Даже отцу, когда он вернется. Это может его расстроить. Я могу тебе доверять?

Казалось, ребенок был парализован. От этой истории ему становилось плохо. Он никогда не видел мать такой встревоженной. Она даже не приходила играть с ним и с Перихан, а закрывалась у себя в комнате и писала, писала. Его пронзил страх. Отца не было уже несколько месяцев. Он не хотел потерять еще и мать. Он кивнул с серьезным видом и позволил себя обнять.

В вестибюле их встретила Фериде и сообщила, что свекровь зовет Лейлу. Молодая женщина слушала краем уха, поскольку ее мысли были заняты переездом в йали. Она уже видела, как под окнами блестят воды Босфора, вдыхала соленый запах моря. Ее лихорадило от нетерпения. Она бы уехала прямо сейчас, чтобы укрыть Ханса, но как его вывести незаметно? Представители государственной власти обыскивали лодки и каики в поисках оружия и демобилизованных солдат, которые стремились присоединиться к повстанцам.

Озабоченная, она решительно вошла в гостиную. Гюльбахар-ханым читала газету. Свекровь живо сняла небольшие очки в золотой оправе и спрятала под подушкой. Лейла, не церемонясь и не позволяя свекрови опомниться, сообщила, что ей нужно уехать на азиатский берег, и попросила присмотреть за детьми, пока она там все устроит.

– Откуда такая спешка? – удивилась Гюльбахар. – Тебя ударило молнией на Султанахмете?

– Ханым Эфенди, у меня дурное предчувствие.

Гюльбахар побледнела. Она никогда не относилась к предчувствиям пренебрежительно. Интуиция была ценным союзником. Целый мир ангелов, джинов и пери[45]45
  Пери – доброе волшебное существо в образе прекрасной крылатой женщины, охраняющее людей от злых духов.


[Закрыть], своенравных фей, живущих в садах среди корней фиговых деревьев, питал источники интуиции. Свекровь молча повернулась к нише, вытащила перламутровую коробочку с табаком и книжку с тонкими папиросными листами.

Лейла наблюдала, как ловкие пальцы с накрашенными ногтями скручивают сигарету. Гюльбахар заговорит, когда будет готова. Турки не боялись тишины, не любили заглушать свои мысли потоком бесполезных слов. Такая любовь к самонаблюдению турок иногда ставила в тупик иностранцев, которые совершенно разучились терпеть.

Держа сигарету золотым пинцетом, который висел на поясе на цепочке, свекровь задержала в легких дым и, перед тем как выдохнуть, подняла глаза к потолку:

– А немец?

– Я заберу его с собой. Именно его присутствие создает проблему.

– Он еще не выздоровел?

– Нет, но будет намного спокойнее под присмотром итальянцев. С тех пор как их лишили Измира, они более толерантны по отношению к нам. Их пропускные пункты стали словно решето. Однако я начинаю волноваться за Орхана, – добавила она. – Он недостаточно осмотрителен.

– Не может быть и речи, чтобы ты одна жила с немцем в йали.

– Разумеется, со мной поедет Фериде.

– У твоей служанки нет достойного головного убора. Я терпела присутствие этого мужчины у себя под крышей, потому что ему угрожала смерть. Отныне он должен найти себе других защитников.

Теперь побледнела Лейла.

– Ханым Эфенди, он еще не готов. Конечно, лучше, чтобы он поскорее ушел, но он едва держится на ногах. Выгнать его – означает оставить на верную смерть. Вы не можете сейчас принудить его покинуть дом!

– Достаточно! – взорвалась Гюльбахар. – Не пытайся разбудить во мне угрызения совести. Я не люблю шантаж.

«Тогда как вы сами в этом жанре просто блещете», – возмутилась про себя Лейла, отворачиваясь. Настанет ли день, когда она освободится от пут, которые мешают ей действовать, не спрашивая ни у кого разрешения? Она уже не ребенок!

– Тогда одолжите мне на несколько дней Али Ага. И Орхан тоже может нас сопровождать.

Раздраженная, с каменным лицом, Гюльбахар металась по комнате. Ее походка была нервной, а жесты резкими. Можно было подумать, что она колотилась о прутья клетки. Лейла с удивлением поняла, что черкешенка утратила твердую почву под ногами. Свекровь была слишком проницательной, чтобы не понимать, что мало-помалу выпускает ситуацию из-под контроля. Черкешенка вышла из себя после выступления Халиде Эдип, которая осмелилась обратиться с речью к толпе под открытым небом. Ладно писать. Но открывать лицо перед незнакомцами – никогда! Если турецкие женщины выйдут на улицы, если идеи Запада продолжат завоевывать мысли османок, то такие женщины, как Гюльбахар, потеряют престиж. Свекровь и ей подобные властвовали тайно, они управляли представителями знатных кругов империи, не покидая гаремликов. Они раскрывались лишь в благоприятной тени, демонстрируя тонкий, гибкий, не лишенный логики и жестокости ум. Выйди они из тени, яркий свет спалил бы их точно так же, как полуденное летнее солнце – медузу.

– Ты останешься здесь, – с вызовом отрезала Гюльбахар. – Я и так уже проявила великое терпение, принимая тот факт, что в моем доме супруга моего сына ухаживает за неверным. Идет война, а война всегда порождает чрезвычайные ситуации. Но я не потерплю, чтобы ты уехала куда бы то ни было одна с этим немцем. Сама только мысль уже абсурдна. На карту поставлена честь нашей семьи.

Она выдержала паузу.

– И не делай такое страдальческое лицо, Лейла, ты сама прекрасно это понимаешь, так же как и я!

Гюльбахар проклинала всю эту ситуацию, следствие отъезда сына и его отсутствия на протяжении нескольких месяцев. Гармония в доме была разбита. Ахмет то и дело шалил, он совсем вышел из-под контроля, Лейла одержима этим проходимцем из Берлина… Может, Гюльбахар была слишком покладистой? После свадьбы Лейлы и Селима между женщинами сразу же возникли трения. Семейная кровь невестки была жгучей. Сваха предупреждала об этом Гюльбахар, но черкешенка посчитала, что роду ее мужа нужно добавить немного перца. «Лучше бы я выбрала какую-нибудь неприглядную, но зато послушную девушку», – с досадой подумала она.

– Когда возвращается мой сын? Его отсутствие невыносимо.

– Не знаю, – пробормотала Лейла, опустив глаза и послушно скрестив руки на коленях.

В ее голове в беспорядке сталкивались тысяча и одна мысль. Она боялась разоблачения. Англичане не придавали значения статусу персон, которые попадали в их поле зрения. Под подозрение попадали видные университетские преподаватели, депутаты, высокопоставленные чиновники. Некоторых изгнали на Мальту. Раньше Лейле и в голову не приходило ослушаться свекровь. Теперь же вопрос был лишь в том, что хочет молодая женщина.

– Я напишу Селиму, чтобы он возвращался как можно скорее, – заявила Гюльбахар, пока служанка разносила шербет. – Что касается немца… Я требую, чтобы он поскорее уехал, ты слышишь меня? Об этом нужно позаботиться Орхану и его дружкам. Они должны знать местечки в Эюпе, где его можно спрятать. Он там будет в большей безопасности, чем здесь.

«Никто не защитит его лучше, чем я!» – возмутилась про себя Лейла. Она играла с огнем, капитан Гардель был прав, но он никогда не сможет понять упоение женщины, которая по своей воле решает соблазнить мужчину. Супружеская любовь, рожденная в навязанном браке, навсегда останется без первого волшебного и спонтанного сердечного признания, от которого возникает само желание любить. Со временем приходит привычка, часто возникает взаимопонимание, но всегда не хватает остроты завоевания.

Лейла тихо кивнула, обещая попросить Орхана заняться этим вопросом.

– И чем скорее, тем лучше! – заявила Гюльбахар. – Хочу, чтобы в мой дом вернулось хоть немного спокойствия. А теперь ступай! – раздраженно бросила она.

Весна дарила нежные ароматы и благодатный свет, но у черкешенки был горький привкус на губах.

Глава 18

Они замотали лошадям копыта, чтобы приглушить стук подков о брусчатку, но в тишине ночи тревожно звучал скрип колес телеги. Лейла с трудом различала остовы рыбацких хижин, которых не пощадил последний пожар. Темные воды с затхлым запахом тины и рыбьих кишок плескались о набережную. Небольшая группа людей терпеливо ждала. Курить было нельзя, чтобы не привлекать внимание, и Орхан все больше раздражался.

– Не нравится мне, что мы лжем твоей свекрови. Она выцарапает мне глаза, если об этом узнает.

Лейла вздернула брови. Брат, который был готов в одиночку обрушиться на оккупационные войска, вдруг проявил трусость.

– Ты только не попадайся ей на глаза до моего возвращения, – сказала она. – Если Гюльбахар потребует объяснений, тебе самому придется заниматься Хансом в Эюпе. Что касается меня, то я скажу, что поехала навестить кузину Накий, у которой недавно родился сын.

– Все это шито белыми нитками, – проворчал брат.

– Орхан, у нас нет выбора! Англичане сбились с ног. Должна ли я напомнить, что фотография Ханса до сих пор висит в комиссариатах?

– Замолчите! – шикнул на них Гюркан. – Вы же знаете, что голоса слышны далеко в море.

Было около четырех часов утра. Рыболовецкое судно, которое должно было их забрать, опаздывало. Лейла опасалась, что они здесь останутся до рассвета и тогда план провалится.

– Ты уверен, что мы в правильном месте? – спросила она.

– Ну да! – теряя терпение, ответил юноша.

Ханс нащупал руку Лейлы и, желая успокоить, сжал пальцы женщины.

– Доверьтесь, – прошептал он. – За нами придет лаз[46]46
  Лазы – субэтническая группа грузин, проживающая главным образом на территории Турции, в Лазистане.


[Закрыть]. Это люди слова.

В прошлом веке черноморские перевозчики бежали от преследований русских. У них была репутация умелых мореплавателей – что и было необходимо для незаметной переправы через пролив.

– Тем не менее они не блещут пунктуальностью, – раздраженно пробормотала она.

Вдруг Лейле показалось, что она услышала звук разрезающих волны весел. Гюркан дважды свистнул. Причалила барка. Мужчины обменялись условленными фразами. Продвигаясь вперед и ничего не видя в темноте, Лейла споткнулась о канаты. Она испугалась, что упадет в воду, но крепкие руки подхватили ее.

– Лейла-ханым? – прошептал хриплый голос.

Мужчина был весьма широк в плечах, но в полумраке женщина не различала его лица. Лишь глаза поблескивали в темноте. Позади Ханс тихо зарычал от боли. Барка пошатнулась, и женщине пришлось вцепиться в незнакомца. Его шерстяной пиджак отдавал йодом и табаком.

– От племянника мне известно, как вы нам помогаете. Мы вам очень признательны.

– Вы – дядя Гюркана?

Мужчина не ответил, но Лейла догадалась, что это и есть тот таинственный Рахми-бей, офицер, с которым встретился Ханс на войне и который теперь командовал группами сопротивления.

– Могу я вас попросить передать эту записку? – спросил он, вкладывая ей в руку сложенный лист бумаги. – Это нужно передать в ханаку[47]47
  Ханака – суфийская обитель, приют странствующих дервишей. Ханаки выполняли функции мест общественных и политических собраний, школ, гостиниц, больниц, благотворительных центров и т. д.


[Закрыть] позади вашего дома. Они в курсе.

– Безусловно.

– Вы – ангел, – прошептал он. – Если я вам понадоблюсь, племянник всегда знает, где меня найти.

Она не успела поблагодарить Рахми-бея, так как тот уже отвернулся, чтобы пожать руку старому боевому товарищу. Мужчины похлопали друг друга по плечам, и дядя Гюркана спрыгнул на сушу.

– Да благословит вас Бог, Ханым Эфенди, – тихо произнес он на прощание. – И спасибо!

Судно отчалило, и три фигуры растаяли в темноте. Лейла присела, боясь потерять равновесие. Она была одна вместе с Хансом и четырьмя молчаливыми моряками, вцепившимися в весла. На фоне звездного неба вскоре вырисовался темный силуэт старого дворца. На противоположном берегу Золотого Рога почти не было огней.

Море было спокойно. Прохладный бриз гладил Лейлу по щекам и по лбу. Моряки знали секреты переменчивых течений Босфора. Несколько раз, не сговариваясь, они меняли направление. Вдалеке Лейла разглядела темную массу военных кораблей, освещенных сигнальными огнями. Интересно, каким из них командовал Луи Гардель? Ее терзала тревога. По сравнению с этими громадинами их лодка была неимоверно хрупкой. Если одно из судов решит сняться с якоря, то их просто накроет мощный кильватер.

– Спрячьтесь под брезент, – прошептал капитан ей на ухо. – И ни слова!

От затхлого запаха рыбы Лейлу чуть не стошнило. Мужчина осторожно ее укрыл, уложив сверху тяжелые рыбацкие сети. Лейла подумала, что с Хансом поступят так же, и испугалась за его рану. Она больше ничего не видела и не слышала, кроме плеска воды о корпус барки. Лейла свернулась калачиком. Никогда она не чувствовала себя такой уязвимой. «Обычно первая весенняя переправа через пролив была для меня праздником», – с сожалением подумала она.

Ей показалось, что они двигаются очень быстро, но она потеряла всякие ориентиры. Она боялась, что ее стошнит, и сконцентрировалась на дыхании. Липкая влага пропитала одежду, и начала зудеть кожа. Воздуха не хватало. Лейла запаниковала. Она же умрет здесь, задохнувшись под этим вонючим брезентом! Она начала барахтаться, пытаясь выбраться, и вдруг услышала крики. Мощный луч фонаря обшаривал лодку. Женщина тотчас же съежилась, словно желая провалиться сквозь дно. Кровь шумела в ушах. Если это англичане, то они пропали! Но лаз шутил по-турецки, заверяя, что у него все в порядке с документами, и приглашал инспекторов подняться на борт, если те, конечно, хотят впустую потерять свое время. Добавил также, что не прибирал на судне. Ему ответили, что он может оставить себе свою грязь. Капитан перекинулся с ними еще парой шуток, и лодка наконец продолжила свой путь. Лейла с облегчением закрыла глаза.

– Можете выходить, – наконец сказал капитан. – Теперь вы должны показывать дорогу.

Он помог Лейле выбраться и присесть рядом с Хансом. Немец улыбнулся молодой женщине. У Лейлы все онемело, она жадно вдохнула свежий воздух. Они двигались вдоль азиатского берега. Над холмами, поросшими кипарисами, вечнозелеными дубами и соснами, забрезжил рассвет, звезды потускнели. Слаженно и мощно гребцы рассекали спокойные воды. Судно мчалось, оставляя за кормой серебряный бурун на опаловой глади. Несколько фонарей указывали на присутствие рыбаков. И ни одного танкера с нефтью из Батуми, ни одного пассажирского судна, идущего к Одессе… Русская революция разрушила привычный уклад. Движение на Босфоре начиналось лишь днем, чуть позже – суета маленьких парусных суденышек и пароходиков.

У самого берега были слышны запахи диких трав, фиговые деревья здесь росли вперемешку с акациями и иудиными деревьями. Лейла возвращалась в мир детства, где пахло солью, листва была драпирована утренней росой и суета пыльного Стамбула и электрическое буйство Пера были далеко. Ленты утреннего тумана укрывали йали, которые выныривали из серебристой дымки один за другим. Великолепные дома, словно драгоценные камни, придавали этим берегам особый шарм и уникальность.

Лейла с волнением наблюдала, как в глубине маленькой бухточки постепенно появилась крыша отцовского дома в окружении магнолий и олеандров.

– Это там, – она указала на деревянный фасад цвета османского флага.

Ханс не мог оторвать взгляд от молодой женщины. Ее лицо было исполнено какого-то нового воодушевления, она вся светилась неизвестным ему до сих пор восторгом. Выбравшись из-под брезентового укрытия, она первым делом неосознанно поправила складки платка, скрывающего волосы, но теперь, кажется, забыла о нем, и ветер дразнил ее непослушные локоны. Она уселась, по-детски обняв колени руками, словно ей было трудно сдержать свою радость. Ему захотелось заключить ее в объятия и покрыть поцелуями.

– Вы можете причалить к понтону, – прошептала она.

Они проплыли мимо эллинга, где покачивался свежевыкрашенный каик. Моряки помогли им сойти на берег. Лейла поблагодарила капитана, тот в ответ почтительно поклонился. Он отказался от предложенного хозяйкой йали чая, пожелав отплыть без промедлений. И несколько минут спустя маленькая барка исчезла в тумане.

Лейла приподняла чаршаф. На лужайке за ними оставались мокрые следы. Женщина достала из кармана огромный ключ и весело им размахивала.

– Йали охраняет одна супружеская пара, но я всегда держу при себе дубликат. Это мой талисман. Пойдемте, я вам сейчас все покажу…

Они вошли в погруженный во мрак холл, и Лейла принялась открывать ставни. В молочном свете Ханс увидел отделанную белым мрамором комнату с колоннами и фонтаном.

Лейла сообщила, что пойдет подобрать ему сменную одежду и попросит прислугу нагреть воды. Ханс остался один, он шатался от усталости, но не осмелился присесть, опасаясь что-нибудь испачкать. Окно выходило на террасу. Там, за Босфором, холмы европейской части страны еще не вынырнули из предрассветного полумрака. Он подумал, что Лейла провела здесь самые счастливые моменты своей жизни. Когда он был ребенком, его таскали от одного дома к другому по деревушкам, притулившимся вдоль железной дороги. Отец снимал скромные и безликие комнаты. Ханс знал не понаслышке, что такое кочевая жизнь. Его детские воспоминания жили в засушливых плато Анатолии, в горах и ущельях Каппадокии. Эти места были настоящей головной болью для его отца, которому кайзер поручил переправить немецких инженеров и торговцев к рудным и нефтяным месторождениям Месопотамии. Когда Хансу было тридцать девять лет, его имущество легко могло вместиться в чемодан.

В доме отдавало сыростью. Он заметил высокие деревянные двери по обеим сторонам холла; как он догадывался, они выходили в просторные комнаты. Ханс открыл окно, освещая укрытый коврами пол гостиной. Здесь стоял диван и несколько кресел во французском стиле. В зеркале отражалась венецианская люстра. Геридоны были заставлены безделушками, натюрмортами в рамках и семейными портретами, что указывало на европейское влияние. На почетном месте стоял портрет мужчины с аккуратно подстриженной бородой, в парадном придворном платье и феске. Наверняка это был дедушка Лейлы, служивший дипломатом.

Вскоре хозяйка йали вернулась с бельем и одеждой. Следом за ней показалась пухленькая служанка с озорными глазами.

– Вам придется довольствоваться хаммамом. Еще слишком холодно, чтобы купаться, – сказала Лейла (под домом имелся трап, по которому можно было прямиком доходить до Босфора и принимать морские ванны).

Ханс никогда не видел ее такой цветущей. По голосу и движениям было видно, что она на время освободилась от всех своих тревог.

Он последовал за Лейлой, которая решила показать гостю йали. Имение состояло из двух отдельных домов, которые раньше исполняли роль селямлика и гаремлика, но родители Лейлы перераспределили все комнаты. Просвещенные османы следовали европейскому образу жизни, который переняли после реформ прошлого века.

– Это одна из причин, по которой свекровь никогда здесь долго не задерживается во время летних визитов, – добавила она озорным тоном. – Оставляю вас в руках Белиз. Мне нужно снова взять власть над своим королевством…

Служанка провела Ханса на второй этаж, в комнату с украшенным лепниной потолком. Шелковые цветные стены купались в особом сиянии голубых вод Босфора. Было свежо. Паркет приятно пах пчелиным воском. На столе в хрустальной вазе стоял букет цветов. Ханс прилег немного отдохнуть на кровать с балдахином и, изнуренный ночным плаванием, заснул глубоким сном.

Несколько часов спустя, даже не открывая глаз, он почувствовал, что в комнате – Лейла. Ни боль, ни ощущение тревоги не могли устоять перед неимоверной радостью от того, что она – рядом.

Она, задумавшись, сидела у окна. На ней было белое плиссированное платье с красными льняными вставками. Она курила. Ханс затаил дыхание. Ее густые волнистые волосы, еще слегка мокрые, были перевязаны атласной лентой. Она наблюдала за парусником, чья мачта была видна с кровати. На столике стоял легкий завтрак, состоявший из оливок, далмы и сыра, была также корзина с булочками и фруктами.

Заметив, что гость проснулся, Лейла лучезарно улыбнулась. И эта улыбка взволновала Ханса.

– Здесь вы сможете дышать свежим воздухом, будете хорошо питаться, – жизнерадостно пропела она, наливая два стакана раки. – Вы очень скоро поправитесь. Белиз позаботится о вас, как о собственном ребенке. У нее семеро детей. Безумие, не правда ли?

Отблески волн наполняли комнату светом. Хансу казалось, что он плывет между морем и небом. Лейла отщипнула виноградину.

– Это с домашних виноградников. Он намного вкуснее, чем в Измире. Есть еще и инжир… Ранний.

Ханс вдруг обнаружил, что умирает от голода. Она подала ему салат из огурцов и красного лука.

– Я передала дервишам записку от Рахми-бея. К ним нужно будет обратиться, когда вы будете готовы уйти. Они стали искусными проводниками, но будьте готовы к худшему. Чтобы пройти через контрольный пункт, они наряжают мужчин в чаршаф, – пошутила Лейла. – Но это, в конце концов, лучше, чем благоухать рыбой!

– Что нового о Мустафе Кемале? – спросил Ханс, набросившись на далму.

– Он отказывается возвращаться в Стамбул. Заявил, что падишах и его окружение взяты Антантой в заложники и утратили легитимность. Он также вызвал в Сивас национальный конгресс, который проведет независимое заседание.

Лейла снова стала серьезной. Оба хранили молчание, раздумывая о генерале и оценивая его действия.

– Итак, он перешел Рубикон, – взволнованно пробормотал Ханс.

Если национальный конгресс состоится при участии представителей всех регионов, то под знамена национально-освободительного движения, которое возглавит Мустафа Кемаль, станет множество людей. И тогда начнется война с греками, которых нужно оттеснить к морю. Лейлу охватила паника при мысли об участии в этом Антанты.

– Сомневаюсь. Они слишком озабочены демобилизацией и собственными проблемами, к тому же не стоит сбрасывать со счетов общественное мнение европейских стран. Посмотрите на события в моей стране, а также в Великобритании и Франции. Их правительства не смогут заставить солдат воевать за пыльные земли Анатолии без риска мятежей. И война дорого стоит, как бы грубо это ни звучало. Нет, столкновение будет между турками и греками.

– И между турками и турками. Между националистами и приверженцами падишаха, которые будут поддерживать империю.

– Вы волнуетесь за мужа? – напрямик спросил он.

Она вздохнула.

– Недавно в Париже приняли делегацию Порты. Говорят, речь великого визиря крайне не понравилась участникам переговоров. Клемансо заявил, что турки строили империю на обломках завоеванных держав. Нам не простят ни союз с Германией, ни политику по отношению к армянам. Как можем мы надеяться на милосердие? Селим должен скоро вернуться…

Она опустила голову. Сердце Ханса билось все чаще.

– Я знаю, что у нас нет иного выбора, как сражаться вместе с националистами, – пылко продолжила она. – Но сомневаюсь, что смогу убедить в этом мужа. И, в отличие от вас, он вовсе не одобрит, что я выражаю свое мнение в газетах.

Ханс был убежден, что небезразличен Лейле, но женщина оставалась недосягаемой. Супруга дипломата и мать двоих детей никогда не сможет получить развод. И если он не станет бороться со своим чувством, а поддастся ему, это принесет лишь огорчения. Вдруг он понял, что надежды нет. Да и на что надеяться? Скоро вернется ее муж. А Ханса разыскивает британская разведка. Побег в Анатолию в разгар волнений, чтобы впоследствии перебраться в Берлин, – рискованное предприятие. Теперь, когда чешский исследователь[48]48
  Бедржих Грозный (1879–1952) – австрийский и чехословацкий востоковед и лингвист, расшифровал хеттский язык, доказав, что он относится к индоевропейским языкам. Автор первой в мире грамматики хеттского языка.


[Закрыть] расшифровал клинопись хеттов и доказал принадлежность хеттского языка к индоевропейской группе, раскопки в Хаттусе получат новый толчок. Не объяви англичане за голову Ханса вознаграждение, он мог бы работать в музее Стамбула, пока не присоединится к экспедиции. Теперь свободно передвигаться в столице для него невозможно. Это тупик. Он хотел мира, но обстоятельства вынуждали его воевать. И он, вероятно, потеряет Лейлу.

– Зачем вы меня сюда привезли? – внезапно выпалил он. – Вы так свободно со мной себя держите, но на проявление чувств с вашей стороны я надеяться не могу!

Ханс залпом выпил стакан раки. По смущенному взгляду женщины он понял, что этот неожиданный порыв застал Лейлу врасплох. Возможно, турчанка думала о предстоящей борьбе, а он – о любви. А если он ошибся? Может быть, она ничего к нему не испытывает…

– Этой ночью вы бежали из нашего дома и совершили тяжелую и опасную переправу через пролив. И вы предлагаете мне… это? И вы, вы…

Он хотел было сказать ей, что она, сама того не понимая, ведет себя с ним вызывающе. Но мысленно упрекнул себя за неблагодарность. Он вообще не узнавал себя. Еще совсем юным он испытал и любовь, и разочарование. С тех пор он предпочитал женщин, которые не требовали от него любви, которым было достаточно получать и доставлять удовольствие. На Востоке такие отношения не были запятнаны чувством вины. Подарить партнеру счастливые минуты, не требуя ничего взамен, – вот в чем заключалось истинное благородство.