Текст книги "Жена тигра"

Автор книги: Теа Обрехт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Далеко отсюда это селение? – спросила я.

– Здревков? Это на полуострове. Примерно час езды на машине.

Я сказала Зоре, что постараюсь раздобыть еще сластей, и она мне поверила, как и моему обещанию вернуться через час. Сперва подруга, правда, хотела поехать со мной, но я убедила ее, что это произведет нехорошее впечатление. Люди могут подумать, что докторши попросту сбежали, если мы обе вдруг уедем. В общем, я настояла на своем и уехала одна, заверив ее, что так будет быстрее. Я сделала вид, что не слышу, когда она спросила, зачем мне машина и почему я не хочу просто прогуляться до ближайшего магазина.

К северу от Брежевины покрытие на дороге оказалось вполне хорошим, твердым и без особых трещин, потому что ползучему кустарнику пока не удалось добраться до этой дороги. Вокруг вздымались белые известняковые утесы, поросшие колючим терном. Над морем висела темная грозовая туча, как бы приглаженная ветром, и казалось, что ее серое брюхо почти касается морской глади, освещенной солнцем и похожей на сверкающую наковальню. Я миновала деревушки Колац и Клог, где обращенные к морю склоны холмов были буквально утыканы новыми отелями с розовыми стенами и белыми колоннами. Окна в номерах были широко распахнуты, на балконах сушилось белье. Затем стали появляться знаки, указывавшие, что вскоре поворот на полуостров – сперва до него было двадцать километров, потом семь. Наконец я увидела сам полуостров, перерезавший залив, как нос корабля, проплывающего между берегом материка и внешними островами с отвесными утесами, будто вылизанными волнами и поросшими густым сосновым лесом. Фра Антун предупредил меня, что путь до Здревкова займет не более часа, но я все же не ожидала, что полуостров окажется так близко.

Похоже, мой дед и впрямь отправился сюда, чтобы встретиться со мной, просто мы с ним разминулись. Пока мы с Зорой, пересекая границы, торчали на пропускных пунктах и подвергались бесконечным проверкам, в том числе и в представительствах Объединенных клиник, дед приехал на побережье прямиком, на автобусе, но где-то в районе Здревкова застрял, чувствуя себя не в силах продолжать путь. Может, он просто услышал о беде, приключившейся с теми двумя мальчиками, и решил помочь.

Все это время реальный факт его смерти был как бы отделен от меня расстоянием до этого неведомого Здревкова и моим нежеланием или неспособностью осознать этот факт. Я просто не позволяла себе думать о той больнице, где он умер, или о том человеке, который мог забрать себе его вещи. Но теперь все это подступало ко мне со всех сторон.

Последние шесть километров до Здревкова оказались ровным счетом ничем не примечательными. Грунтовая дорога, лишенная каких бы то ни было указателей, все время забирала влево, извиваясь среди редких деревьев, потом пошла круто вверх, через кипарисовую рощу, которая внезапно расступилась, и я выехала на крутой склон, резко обрывавшийся прямо в лагуну. Здесь, где полуостров переходил в материк, вода была так просвечена солнцем, что казалась зеленой, как бутылочное стекло. Кондиционер у меня в машине совсем выдохся, а от бесконечного мелькания полос яркого света, пробивавшегося между деревьями, стала кружиться голова. Миновав этот холм, я вынырнула из леса и поехала вниз по узкой пологой дорожке, со всех сторон окруженной заброшенными миндальными садами, куда уже успели пробраться кусты лантаны. Вдали виднелись холмы и пригорки, покрытые полосами света и тени, а прямо перед собой я увидела плоские крыши селения.

Даже на таком расстоянии мне сразу стало ясно, почему о Здревкове почти ничего не известно. Это был типичный бидонвиль. Хижины, сделанные из фанеры и листового железа, вытянулись вдоль его единственной улицы. Некоторые домишки были и вовсе без окон, иные держались только за счет временных кирпичных печек. Жалкая домашняя утварь выползала из дверей на пожелтевшую траву: железные кровати, матрасы в отвратительных пятнах, ржавая ванна, торговый автомат, валявшийся на боку. На улице остался без присмотра прилавок с фруктами и целой пирамидой дынь. Наконец, миновав несколько домов, я обнаружила местного жителя. Это был мужчина средних лет, который мирно дремал в качалке возле своего крытого жестью домика, задрав ноги на стопку аккуратно сложенных кирпичей. Подъехав ближе, я поняла, что правой ноги у него нет, а вместо нее – лиловатая блестящая культя, завершавшаяся чуть пониже колена.

Больница стояла на самой окраине селения, и найти ее оказалось легко – это было единственное двухэтажное здание из серого кирпича в пределах видимости. Несколько лет назад это, по всей вероятности, была самая настоящая больница с чистыми стенами и вымощенным плиткой двором, где вдоль дорожек стояли гигантские вазы с цветами, ныне, естественно, пустые. Но за минувшие годы больница обветшала, по ее серым стенам пролегли широкие дорожки красно-коричневого цвета – от воды, стекавшей из ржавых, прохудившихся сточных желобов.

Место выглядело совершенно пустынным, занавески в больничных помещениях были задернуты. Я вылезла из машины и подошла к каменной лестнице, засыпанной слоем сухих листьев и окурков. Она вела на второй этаж, к двери, на которой краской был нарисован зеленый крест в квадратике и висела табличка «ВЕТЕРАНСКИЙ ЦЕНТР». Я постучала костяшками пальцев, потом кулаком. Никто мне не открыл, я приложила к двери ухо и не услышала внутри ни единого звука. Я даже за ручку подергала, но дверь явно была заперта. Я снова спустилась, по асфальтовой дорожке обошла вокруг дома, заглянула за угол и увидела, что окно, выходящее на долину, закрыто ставнями.

Противоположный тупиковый конец улицы завершался относительно ровным участком земли, заросшим бледной травой. На обоих концах этой лужайки возвышались футбольные ворота, хотя и без сетки. Детская горка и качели в виде автомобильных покрышек, подвешенных на ветке, были чуть в стороне, дальше простиралось бескрайнее пшеничное поле, над которым дрожало полуденное марево. Рядом с полем виднелось кладбище с белыми крестами, повернутыми в сторону моря. Ветер улегся, дорога была абсолютно пуста, да и в поселке, похоже, не осталось ни одной живой души, разве что пятнистая коза, привязанная к столбику ограды некоего строения, более всего похожего на большую металлическую коробку. Оно возвышалось как раз напротив больницы, и если верить вывеске «ПИВО», прикрепленной к бочке из-под масла, стоявшей под навесом, то это, по всей вероятности, был здешний бар.

Я пересекла улицу и заглянула внутрь. В баре имелась низенькая стойка и громадный музыкальный автомат, звук которого перекрывал даже вой и грохот желтого холодильника, выглядевшего так, словно его спасли из радиоактивного болота. Помещение освещалось только за счет открытой двери. Четверо мужчин сидели на высоких табуретах вокруг стойки – ее изображал перевернутый бочонок – и пили пиво. Этих четверых уже было достаточно, чтобы помещение казалось битком набитым народом. Один из них встал, когда я вошла. Это был высокий человек с жестким лицом землистого цвета и редеющими седыми волосами. Он не спросил, чем может помочь, и даже не пригласил меня присесть, но я не уходила, так что этот тип тоже не садился.

Наконец я поинтересовалась:

– Ваша больница закрыта?

Мой вопрос все-таки заставил хозяина бара обойти стойку и приблизиться ко мне. Вместо одной руки у него был протез, прикрепленный к локтю и болтавшийся на металлических суставах.

– Вы журналистка? – спросил он.

– Врач, – ответила я.

– Если вы сюда приехали по поводу тех ребят, так они мертвы.

– Мне очень жаль, – сказала я.

Бармен удивленно посмотрел на остальных и заявил:

– Да мне-то все равно. Дети вечно погибают, когда сюда свой нос сунут.

– Нет, я не теми мальчиками интересуюсь. – Я надеялась, что он еще что-нибудь скажет про больницу, но бармен молчал, и мне пришлось спросить: – А дежурный врач там есть?

Судя по всему, я сказала достаточно, чтобы он догадался: я нездешняя. Бармен подтвердил это, быстро глянув на своих приятелей. У одного из них, огромного роста мужчины с сильной проседью в густых волосах, один глаз был закрыт повязкой, а лицо изуродовано шрамами от ожогов. Двое других вроде бы были целыми, только у светловолосого мужчины один зрачок смотрел куда-то в сторону. Они так на меня уставились, что я подумала, успею ли в случае чего добежать до машины и смогу ли сразу сорваться с места, если кто-то из этих громил и впрямь решит, что уезжать отсюда мне необязательно.

– Да там никто уже два дня не появлялся, – сказал бармен и сунул здоровую руку в карман.

– Не может ли кто-нибудь впустить меня туда?

Бармен взял свою бутылку, залпом проглотил оставшееся там пиво, поставил ее на стойку и только после этого спросил:

– А вам туда зачем?

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь из сотрудников этой больницы. – Музыкальный автомат временно притих, выбирая новый трек, но холодильник продолжал завывать с прежней яростью. – Я сюда из Брежевины приехала, – сказала я бармену и, желая представить себя в наиболее выигрышном свете, прибавила: – Из сиротского приюта.

Бармен молча вытащил из кармана телефон и набрал номер. Господи, значит, в этой глуши есть мобильная связь! У меня, к сожалению, мобильника с собой не было, только пейджер и всего две или три купюры здешней валюты. Я стояла рядом с ним и слушала, как он просит кому-то что-то передать и говорит: «К нам тут кое-кто по вашу душу приехал».

Потом бармен отключился и сказал мне:

– Они перезвонят. Присядьте пока.

Я взобралась на высокий табурет за таким же столиком из перевернутой бочки, но в противоположном конце бара и заказала колу, которая была, видимо, теплой и яростно зашипела, когда бармен откупорил бутылку. Я сразу же с ним расплатилась, а он, прихватив еще четыре бутылки пива, вернулся к прежней компании. Я пила колу, чувствуя себя нелепо в застегнутом на все пуговицы белом медицинском халате, и старалась скрыть свое нежелание касаться губами горлышка бутылки. О том телефонном звонке я старалась не думать – он вполне мог быть адресован какой-нибудь медсестре или няньке, а то и вообще никому. «К нам тут кое-кто по вашу душу приехал». Может, бармен просил подкрепления у своих сообщников? Ведь никто даже не знает, где я. Фра Антун показал мне это место на карте, но я же не сказала ему, что собираюсь туда поехать. Во всяком случае, он вряд ли мог такое предположить – посреди рабочего дня, когда я вроде бы должны была делать детям прививки…

– Вы что, с той стороны? – спросил тип, у которого на глазу была повязка.

– Я просто врач, – сказала я слишком поспешно и положила руки на колени.

– Я этого и не отрицаю, верно? Кем же еще вы можете быть?

– Заткнись, – сказал бармен.

– Но я же не утверждаю, что она не врач.

Мужчина с повязкой на глазу пожал плечами, оттолкнул свой табурет, встал, одной рукой одернул рубаху и подошел к музыкальному автомату. Его тяжелые шаги были отчетливо слышны в тишине. Он нажимал на кнопки, перелистывая альбомы с таким хрустом, что становилось ясно: с этой машиной что-то не в порядке.

– Вам нравится «Экстра века»? – спросил он, поворачиваясь ко мне. – Вы о ней слышали?

Здравый смысл велел ничего не говорить, но не могла же я притвориться, что не слышу его вопроса, тем более те трое у стойки явно навострили уши.

– Нет, не слышала, – сказала я.

Он, неловко переминаясь с ноги на ногу, откашлялся и снова спросил:

– А Боб Дилан вам нравится?

– Мне больше нравится Спрингстин, – сказала я, поражаясь собственному идиотизму.

Тип с повязкой еще понажимал на кнопки и сказал:

– Тут этого нет.

Автомат зашелестел, ожил, и послышалась одна из песен Дилана, но в таком убыстренном варианте, что я ее даже не сразу узнала. Мужчина с повязкой на глазу медленно отошел от автомата и остановился в центре бара, приплясывая в такт музыке. Когда он поворачивался ко мне спиной, я обратила внимание на то, что шрамы от ожогов обручами охватывают весь его череп, а за правым ухом у него образовалось нечто вроде голого блестящего гребешка. Бармен присел на табурет, уперся одной ногой в перекладину, а второй – в пол. Светловолосый парень улыбался.

Мужчина с повязкой на глазу в очередной раз неторопливо повернулся вокруг своей оси, остановился и протянул ко мне руки, явно приглашая на танец.

– Нет, спасибо, – сказала я и с улыбкой покачала головой, указывая на свою бутылочку с колой.

– Да пошли, доктор! – не унимался он.

Я отпила еще глоток и снова покачала головой.

– Пошли, пошли! – Он улыбкой и жестами стал убеждать меня встать и присоединиться к нему. – Что же вы заставляете меня танцевать в одиночку! – Мужчина хлопнул в ладоши и снова протянул ко мне руки, но я не пошевелилась. – Это же у меня по-настоящему, а не для понта. – Он указал на свою повязку, закрывавшую глаз, приподнял ее за уголок и снял.

Плоть под повязкой оказалась влажной от жары, морщинистой, бело-красной, особенно там, где на месте отсутствующего глаза были грубовато наложены швы.

– Сядь, идиот! – сердито сказал ему бармен.

– Я ей просто показал.

– Сядь! – Бармен встал, взял одноглазого за локоть и увел от меня.

– Я же только одно свое ранение ей показал.

– Я уверен, она видела и похуже, – сказал бармен и подтолкнул его к табурету у стойки, а мне принес еще одну колу.

Мой пейджер не был подключен к сервисному обслуживанию. Зора наверняка пытается со мной связаться и теперь ломает голову, желая понять, куда это я, черт побери, могла подеваться и почему до сих пор не вернулась с обещанными сластями. Я представляла себе тот монастырский коридор, детей, вновь собирающихся там после обеда в перепачканных супом рубашках, с сонными от сытости глазами, и Зору, оживленную, деятельную, но в уме уже составляющую перечень тех бранных слов, которые она потом, наедине, на меня обрушит. Я решила, что ничего страшного, скажу, будто попала в пробку на шоссе, произошло столкновение, заблудилась, магазин был закрыт и мне пришлось ждать, когда продавщица вернется после обеденного перерыва…

У бармена зазвонил телефон. Он поднес его к уху, назвал кого-то ангелом, потом махнул мне рукой и, когда я подошла, сунул телефон мне.

– Доктор будет только на следующей неделе, – услышала я голос какой-то молодой женщины. – У вас что-то срочное?

– Мне не нужен доктор, – сказала я и объяснила, что мне требуются записи о том пациенте, который умер несколько дней назад, а потом его тело отправили в столицу.

Четверо мужчин за стойкой совсем притихли.

– Да, был такой, – ровным тоном подтвердила моя собеседница, не прибавив ни слова из того, что, как мне кажется, просто должна была бы сказать.

Мол, мой дед был очень приятным человеком и ей жаль, что он умер.

– Я приехала, чтобы забрать его одежду и личное имущество.

– Это все обычно отсылают вместе с телом, – равнодушно сообщила она.

– Но мы ничего не получили, – возразила я.

Где-то за спиной медсестры слышался отдаленный гул голосов, играла музыка, стучали шары кегельбана. Судя по голосу, у нее был насморк, и каждые несколько секунд она, ничуть не смущаясь, шмыгала носом прямо в трубку. Я подумала, что эта девушка, видимо, чувствует себя как дома, сидя в баре вроде того, где сейчас находилась я сама.

– Но я понятия об этом не имею, – сказала она. – У меня в тот день и дежурства-то не было. Работала Дежана, так что вам, наверное, лучше с ней поговорить.

Мне было слышно, как она щелкает зажигалкой, закуривает и затягивается. Видимо, у нее пересохло во рту, она что-то глотнула, потом прибавила:

– Вот только Дежана сейчас в Турции.

– В Турции?

– Да, у нее отпуск.

Тут я солгала:

– Нашей семье нужны его вещи для похорон.

– Но я до воскресенья туда не приеду!

– Похороны в субботу. Я прямо из столицы сюда на машине добралась.

Мои слова, похоже, не произвели на нее ни малейшего впечатления.

– Тут даже и нет никого, кто мог бы меня туда подвезти до воскресенья. Да и не могу я вам показать записи коронера без разрешения доктора.

Я сказала ей, что записи коронера мне не нужны. Я и так знаю, что там может быть написано, хочу получить его часы и обручальное кольцо, а также очки, которые всегда были на нем с тех пор, как я появилась на свет. Четверо мужчин за стойкой теперь неотрывно смотрели на меня, но мне было все равно.

– Не знаю, знакомы ли вы с обстоятельствами его смерти, но он очень давно знал, что умирает, а потом взял и уехал из дома, оставив свою семью в неведении, – сказала я. – Его родные в отчаянии. Они очень хотят получить назад хотя бы вещи.

– Приближение смерти порой заставляет людей совершать весьма странные поступки, – уверенно, назидательным тоном сказала медсестра. – Не сомневаюсь, вы говорили об этом членам его семьи. Вы же знаете, как умирающие порой ведут себя: уходят подальше, забираются в какую-нибудь нору, точно звери…

– Мне нужны его вещи, – прервала я медсестру.

Она что-то пила. Я слышала, как лед в стакане позванивает о ее зубы.

– Дайте мне Бояна, – сказала девица.

Я передала трубку бармену. Он снова назвал эту особу ангелом, продолжая разговаривать с нею, подошел к холодильнику, открыл его и стал в нем рыться, все еще что-то ей говоря, а потом вышел из бара. Я, застыв в дверях, смотрела, как этот Боян переходит через улицу и поднимается по лестнице к входу в больницу.

– Ну? – крикнул он мне с верхней ступеньки, по-прежнему прижимая к уху телефон, и я ринулась туда.

К тому времени, как я пересекла улицу, дверь оказалась распахнутой настежь, но свет внутри по-прежнему не горел, а воздух был затхлый, почти лишенный кислорода. На полу толстым слоем лежала пыль, она же покрывала стулья в приемной и стойку регистратора. На ней отчетливо виднелись следы того человека, который там только что прошел. Следы исчезали под зеленым занавесом, натянутым поперек комнаты.

– Вам туда, – сказал мне бармен и отодвинул занавес в сторону, для чего медленно прошел из одного конца помещения в другой, таща его за собой.

За занавесом обнаружилась больничная палата с оштукатуренными белыми стенами и железными кроватями с облупившейся краской. Они выстроились вдоль стен и были застелены чистыми гладкими простынями, туго натянутыми и аккуратно подоткнутыми под матрасы. Комната казалась какой-то незаконченной, и я не сразу поняла почему. В ней не было задней стены. Вместо нее с потолка до пола висело огромное полупрозрачное полотнище, сквозь которое тускло-желтым пятном просвечивало полуденное солнце. Ветерок, дувший снаружи, чуть приподнимал край этого полотнища, оно шевелилось, шуршало и потрескивало.

– Подождите здесь, – сказал бармен и отпер еще одну дверь в противоположном конце комнаты.

Мне было слышно, как он куда-то спускается по лестнице, потом все стихло.

Вентилятор у меня над головой не работал. С одной его лопасти свисала паутина с дохлой мухой. Я подошла к полотнищу, заменявшему стену, и приподняла его край. Мне казалось, что мои шаги гулко разносятся по всему дому, хотя я очень старалась ступать тихо и даже слегка приволакивала ноги. Мне казалось, что бармен ушел бог знает как давно. Чтобы отвлечься от этой мысли, я попыталась вспомнить, что делала в тот день, когда умер мой дед, и как вообще сумела попасть в эту комнату, где все и произошло. Она выглядела совершенно не так, как я себе представляла, и нисколько не походила на палаты онкологического отделения у нас в столице, выкрашенные веселой желтой краской. Я пыталась вспомнить, как звучал голос деда, когда я в последний раз с ним разговаривала, как выглядела его рука, протягивавшая мне мой чемодан. Все это, возможно, вовсе и не было нашим с ним прощанием, просто моя память заместила этими воспоминаниями то, как мы с ним расстались на самом деле.

Что-то знакомое было для меня и в этой больнице, и в деревне. Некое всепоглощающее чувство печали заползало в мою душу. Я уже не впервые узнавала эту печаль, похожую на некую музыкальную фразу, но не в силах была дать ей название. Не знаю, долго ли я простояла там, прежде чем вспомнила о том бессмертном человеке. А когда все-таки вспомнила, то сразу поняла: именно его, а вовсе не меня мой дед поехал сюда искать. Еще я подумала: неужели все наши старательные усилия скрыть его болезнь от бабушки и мамы были посвящены той тайной цели? Тому, чтобы дед мог перед смертью спокойно отправиться на поиски этого бессмертного человека? Жара вдруг показалась мне совершенно невыносимой, ноги стали ватными, и я осторожно присела на краешек кровати.

Вскоре вновь появился бармен, неся под мышкой бледно-голубой пластиковый пакет. Я тупо смотрела, как он запирает вход на лестницу. Когда он подошел ко мне, стало видно, что вся его здоровая рука от холода покрылась пупырышками.

– Вот этот? – спросил Боян, показывая пакет, скрепленный степлером.

– Не знаю.

Я встала, а он перевернул пакет и прочитал имя, написанное на наклейке:

– Стефанович?

– Да.

Я взяла у него пакет, но он оказался таким холодным, что я невольно его выронила. Да и ручка на нем оказалась порванной. Бармен нагнулся, поднял пакет и снова протянул мне. Я его не взяла, просто открыла свой рюкзак, а он свернул пакет пополам и сунул его внутрь.

Боян молча смотрел, как я застегиваю молнию на рюкзаке, потом вдруг сказал:

– Я знаю только, что он потерял сознание прямо на улице.

– Где это случилось?

– Рядом с моим баром. Дня через два после того, как в больницу тех мальчишек доставили. Но еще до их смерти.

– Разве в больнице никого не было? Хотя бы медсестер? Неужели они не могли ему помочь?

Бармен покачал головой.

– Нет, прибежали-то они быстро, но сперва решили, что он пьяный. А я сказал им, что нет, не пьяный, одну только воду заказал.

– Воду? Он был один?

Боян вытер со лба крупные капли пота.

– Не помню, пожалуй, один.

– Он ведь был очень высокий, в очках, в шляпе и пальто. Неужели вы совсем не помните, сидел ли с ним за столиком еще кто-то?

– Нет, не помню.

– Может, вы его просто не заметили? Такой молодой мужчина?

Он покачал головой, а я продолжала настаивать:

– Они еще могли о чем-то спорить, не помните?

– Да какой молодой мужчина! В наших трущобах одни ветераны живут. Как вы думаете, чем они целый день занимаются?

Внизу, в морозильной камере морга, что-то сдвинулось и упало с глухим стуком.

– Послушайте, здесь тогда было полно людей, которых я совершенно не знаю: медсестры, два врача, те люди, что раненых мальчишек в поле нашли и сюда принесли, – сказал бармен. – Да я с конца войны не видел тут столько людей сразу. В баре у меня в тот день чуть ли не вся деревня собралась. Так что я помню только, как этот старик прямо на улице потерял сознание. Его самого я почти не представляю и уж точно не знаю, с кем он разговаривал. Но на вашем месте, доктор, я бы не стал ходить тут по домам да расспрашивать, не видел ли его кто, – прибавил он осторожно. – Говор-то у вас не здешний.

Я кивнула и вскинула рюкзак на плечо.

– Вы хотя бы расписку какую-нибудь оставили, – сказал Боян, озираясь в поисках листка бумаги.

Никаких официальных формуляров тут не имелось, он просто перевернул обратной стороной рецепт на физиологический раствор и сунул мне ручку. Он внимательно смотрел, как я расписываюсь: «Наталия Стефанович». Я делала это нарочито медленно, надеясь, что бармен как-то свяжет две фамилии: мою и покойного. По его глазам я поняла, что он давно уже сделал соответствующие выводы.