Текст книги "Врата ночи"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Сергей, вы плохо угощаете свою очаровательную спутницу, – заметил Скуратов шутливо-строгим тоном. За столом всей своей манерой держаться и, главное, завидным аппетитом он напоминал ей Кравченко. – Вот рекомендую, попробуйте наше фирменное. Маринованные груздики. Не волнуйтесь, Катенька, это не ресторанная стряпня. Свои, домашние, друзья присылают из муромских лесов.

Катя смотрела на маринованные «груздики» в хрустальном лоточке. Рядом стояла вазочка с черной икрой.

– Хороший стол – это уже что-то по нашим временам. А когда еще и компания подбирается…

Скуратова перебили. Настало время тостов. А пить господа военные историки умели красиво и со смыслом. Пили за… Господи, Кате никогда не доводилось слышать столько тостов и по таким разным поводам. Были тут тосты торжественные и патетические, были героические со слезой, державные, патриотические, монархические, проправительственные, пропрезидентские, военные, галантные, были и шуточные, смешные до слез. Кате все хотелось услышать какой-нибудь настоящий фольклорный – «терско-казачий». Особенно ей понравилось, когда мужчины, стоя, пили за здоровье войскового атамана – ей все казалось, вот сейчас осушат бокалы и грохнут их со смаком об пол – только хрустальные брызги веером. Но нет, выпили и аккуратненько поставили бокалы на скатерть.

– Катя, а теперь попробуйте вот это. Старинный грузинский рецепт. – Скуратов потянулся к блюду, намереваясь на правах хозяина в который уж раз угостить их с Мещерским. – Эх, аппетит – враг мой. – Он со вздохом указал глазами себе на живот. – И чего я только не пробовал, чтобы немного сбросить вес.

– Есть одно кардинальное средство, – участливо заметила Катя.

– Какое же? – оживился Скуратов.

Она смотрела на маринованные «груздики». Эх, была не была, назвался груздем, полезай…

– Любовь.

– Серьезно?

– Да. Я вот влюбилась однажды и похудела на пять килограммов.

– Класс! – Скуратов смотрел на нее. – Ну и как же? Что дальше было?

– Ничего. Я просто худела, таяла как свечка.

– И чем же дело закончилось?

– Увы, ничем, – Катя лукаво улыбнулась.

– Значит, только несчастная, безответная любовь способствует потере веса?

– Увы. Но это дело чисто индивидуальное. Не знаю, как у вас, Алексей Владимирович…

– Алексей, пожалуйста…

– Но у меня именно так.

– Надо будет тоже попробовать. Врезаться этак безоглядно по уши в прекрасную нежную девушку… Сколько, вы сказали, кило долой – пять?

Они посмотрели друг на друга и расхохотались. И Кате показалось: она знает Скуратова давным-давно. И тут ей снова вспомнились рассказы Кравченко и Мещерского о нем. И его прозвище Бизон, и выходка с матерью, которую он довел до инфаркта, и то, что он (по словам Мещерского) якобы пусть в шутку, но считает себя потомком злодея Малюты. «Горчица есть такая – «Малюта Скуратов», – подумалось Кате. – Сама в магазине видела. Едкая!»

Когда ужин подошел к концу и официанты сервировали стол к чаю, все покинули столовую. Где-то начались мужские разговоры в сигаретном дыму. Мещерского отозвали в сторону, его снова с кем-то знакомили – с нужными людьми. Катя в одиночестве сидела на кожаном диване в гостиной. Смотрела на носки своих замшевых туфель. На узорный ковер на полу. Она понимала: Мещерского «прописывают» по полной программе. И сейчас не нужно ему мешать. Пусть потолкуют, присмотрятся друг к другу, обсудят дела. Мужчины!

Оркестрик выдохся, умолк. Музыканты отправились перекусить. Катя прошла через опустелый зальчик – пюпитры, на них раскрытые ноты, виолончель, прислоненная к стулу, скрипка, альт…

У окна, закрытого жалюзи, она увидела Яну. На ней тоже было вечернее платье – вишневое, удивительно шедшее к ее смуглой атласной коже и смоляным волосам.

– Здравствуйте, Яна, – светло поздоровалась Катя.

Женщина обернулась. Вроде бы сначала не узнала, потом узнала, приветливо улыбнулась. Однако Катя видела: что-то ей не очень весело на этом празднике жизни и грузинских марочных вин.

– И вы здесь, надо же…. Получается, у нас с вами общие знакомые.

– Получается, – сказала Катя. – Но я почти никого здесь не знаю, кроме Белкина. А с хозяевами дома познакомилась только сегодня.

– Еще узнаете, все впереди. – Яна смотрела в глубину комнат. Там в толпе гостей рядом с Мещерским и Белкиным стоял Скуратов.

– Как продвигается ваша работа в музее? – вежливо осведомилась Катя.

– Так. Ни шатко ни валко.

– А мне ваши рисунки очень понравились. Стильный бы вышел клип, если бы ваша работа была использована.

– Серьезно? – Яна произнесла это с той же интонацией, что и Скуратов.

– Хотелось бы даже еще раз взглянуть.

– Пожалуйста, буду рада. Запишу вам телефон. Где бы записать… – Яна достала из сумочки пачку сигарет «Кэмел», нацарапала номер карандашиком для бровей, оторвала кусочек картона. – Это телефон к нам в студию. Попросите меня, Янину Мелеску.

– Янина. Какие волшебные имена – Янина, Абдулла… Яна глянула на нее – черный, цыганский глаз. Улыбнулась. Намного теплее.

– Приходите, буду рада вас видеть, Катя. Валя Белкин пропуск вам закажет. И мне развлечение. А то сидишь день-деньской одна в этом археологическом склепе, – она говорила все это с показным радушием, но на Катю почти не смотрела. Смотрела вдаль – на Скуратова, который, казалось, совсем ее не замечал.

И внезапно…

Кате показалось – это же ее собственные мысли, только она услышала их со стороны, облеченными в слова.

– Посмотрите на них. Посмотрите на них, Катя. Какие они, когда им не до нас. Когда они даже не пытаются скрывать, насколько мы лишние… Когда они не хотят, а может, просто устают притворяться, что мы им нужны…

Яна поднесла руку к накрашенным глазам и быстро стерла что-то ладонью со щеки. Катя подождала: она пояснит, разовьет мысль дальше. Но Яна Мелеску не произнесла больше ни слова. К ним подошли Алагиров, его сестра и ее приятель – видимо, из «новых», немного еще неотесанно-диковатых, но, к счастью, пока еще скромных, не наглых.

Подошли Мещерский и тот его однокашник, Михаил Ворон, о котором Катя лишь слышала, но видела его впервые.

Потом в столовой опять пили шампанское, грузинское вино, мужчины – водку, коньяк. Беседа то затихала, то разгоралась. Классический оркестрик зачах вконец. Его сменила мощная стереосистема. И немного расслабились, потанцевали.

Катя танцевала с Мещерским. А он, как известно, был ниже ее на целую голову. А затем ее пригласил Скуратов. О чем они говорили во время танцев? У Кати от шампанского кружилась голова. Кажется, о том, что европейской женщине не стоит одной путешествовать по мусульманским странам. Даже в традиционный Египет и Анталию лучше ехать в компании или с мужем, или с другом. А потом они ни о чем не говорили.

Скуратов держал ее сначала вежливо и церемонно. Затем чуть-чуть крепче прижал, положил ее руку себе на грудь, накрыл своей ладонью и уже танцевал только так. Иногда Кате казалось – он нечаянно или намеренно касается губами и подбородком ее волос.

Яна танцевала с Алагировым. Парень был какой-то напряженный, скованный, точно аршин проглотил. А ее смуглые обнаженные руки лежали на его плечах, точно она искала в нем надежную опору. Было заметно, насколько она его старше. Порой Катя чувствовала ее взгляд – не на себе, на Скуратове.

А среди «принципиально не танцевавших» «югоармейцев» Катя заметила Астраханова. Черная-черная черкеска, серебряные газыри. Он снова напоминал призрак из прошлого, Хаджи-Мурата на балу. Но лицо его было усталым и равнодушным. Чувствовалось, что последний хит Селин Дион, звучавший из динамиков, его раздражает, как зубная боль.

И Катя подумала, что некоторые мужчины вдали гораздо более красивы, значительны и загадочны, чем вблизи.

Ну и хорошо, и отлично…

Ряженый павлин…

Скуратов вернул ее Мещерскому. От него Катя с удивлением узнала, что уже почти час ночи и гостям пора и честь знать, убираться по домам. Уже на воле, под ночным небом, на стриженом газоне у машин, все начали горячо, дружно и пьяно прощаться друг с другом. На ступеньках стояли Яна, Алагиров, его сестра и ее спутник. Словно бы в нерешительности – уходить, оставаться?

Алагиров взвешивал на руке ключи от машины. В тусклом свете фонаря Катя заметила, что в качестве брелока на связке – какой-то маленький, продолговатый и вместе с тем увесистый предмет.

– До свидания, – попрощалась она с Яной и ее друзьями. – Буду рада, если мы встретимся в музее.

– Взаимно, звоните, – ответила Яна Мелеску. Но особой радости в ее тоне не прозвучало.

И тут произошло… Алагиров, подбрасывавший ключи на ладони, неловко промахнулся, и связка упала на асфальт, пребольно шмякнув Мещерского по ботинку.

– Черт! Ой, Сережа, извини….

– Что ты, камни с собою, что ли, носишь, Абдулла? – Мещерский морщился от боли.

– Это брелок. Мой талисман. Подарок. Каменная печать, – Алагиров быстро нагнулся, поднял ключи и сунул их в карман пиджака. – Нога болит?

– Ерунда, – Мещерский махнул рукой. – Ну, друзья, кому по пути, можем подбросить.

К ним в машину сел Михаил Ворон. Он был в сильнейшем подпитии и болтал без умолку. Правда, довезли они его всего лишь до Курского вокзала, до Сыромятниковской набережной, где он, по его словам, после развода снимал однокомнатную квартиру.

Глава 14
«ПРОЦЕСС УЗНАВАНИЯ»

На следующее утро ровно к девяти часам Мещерский, трезвый, собранный и скорбный, приехал в Никитский переулок. У него образовалось свободное «окно« до полудня, и он намеревался потратить время на занятие, уже ставшее привычной повинностью.

Медленно-медленно они с криминалистом Синицыным продвигались по дебрям поискового архива. Мещерский начал просматривать фотоснимки пропавших без вести, находящихся в розыске и неопознанных трупов за текущий год. Они исследовали данные за январь, февраль и медленно приближались к мартовским. На успех он не надеялся. Не надеялся и на то, что найдет того парня с кассеты среди их лиц на глянцевых равнодушных кусочках картона. Но он сам начал это дело, втравил в него Колосова, криминалиста Синицына и теперь просто не мог бросить все это. Он решил, что сделает все, от него зависящее, а там уж…

Синицын торопился на утреннюю оперативку.

– Сергей, доброе утро, рано вы сегодня. Ну, располагайтесь. Я до десяти на совещании, так что вы тут за полного хозяина.

И Мещерский остался в кабинете наедине с их лицами.

Он вспоминал вчерашний вечер…

Смотрел на фотографии. Между вчера и сегодня такая пропасть.

Перелистал несколько страниц в спецальбоме. Здесь были собраны фотографии пропавших без вести женщин. Молодые, пожилые, почти девочки, глупенькие, наивные и доверчивые, канувшие в небытие и потерявшие память, покинувшие дом, затерявшиеся среди чужих людей… Он бездумно скользил взглядом по их лицам. И вдруг…

Нет, здесь было совершенно иное выражение лица. И странно, что мужской портрет, фотография парня лет двадцати четырех затесалась среди фотографий женщин, но…

Мещерский, еще не веря себе, медленно прикрыл ладонью нижнюю часть его лица. Глаза… Здесь, на снимке, они смотрели на мир напряженно и сосредоточенно. Скорее всего это было обычное дешевое фото для паспорта или удостоверения. Молодой парень, короткие волосы, выдающиеся скулы, мальчишеский подбородок, худая шея, и глаза…

Мещерский встал, отошел к окну, закурил. Он не поворачивался к альбому, стоял, глядя в окно, на крышу Зоологического музея напротив. Смотрел и не видел ни этой крыши, ни утреннего солнца, ни голубей под застрехами.

Синицын вернулся с оперативки через сорок минут. Мещерского он застал все в той же позе у окна. В пепельнице было полно окурков.

– Я его узнал, – сказал Мещерский. – Там в альбоме за март этого года есть снимок. Числится под номером тридцать шесть.

Они перешли к компьютеру. Синицын оседлал программу. На мониторе появился портрет из картотеки и данные.

«Бородаев Константин Петрович, 1975 года рождения, уроженец поселка Салтыковка Московской области, не работающий, пропал без вести ориентировочно в начале марта текущего года, 11–14-го числа. Заявление о пропаже поступило от знакомой Бородаева гражданки Ереминой. Адрес: поселок Салтыковка…» Синицын включил принтер, распечатать данные. Мещерский напряженно смотрел на монитор. Нет, сейчас «машина» не парализовывала его восприятие. Он не ошибся – это был тот самый парень с видеокассеты. Это он кричал от боли и затем получил пулю в голову из пистолета с глушителем.

– Приметы: рост высокий, фигура худощавая, волосы темно-русые, глаза карие, – перечислял данные Синицын. – Это точно он?

– Да.

Синицын набрал чей-то номер – глухо, без ответа. Затем связался с дежурной частью.

– Колосов работает в Москве, – сказал он так, словно Москва была не вот тут, за окном, а где-то за тридевять земель. – Как только вернется, я проинформирую его о наших результатах. – Он смотрел на Мещерского. – Сергей, хотите чая? Мне друг армейский из Казахстана привез – настоящий зеленый, среднеазиатский.

– Хочу, – ответил Мещерский. – Спасибо.

Он действительно хотел горячего чая. В горле от сигарет все пересохло.

Глава 15
ДЕНИС

Никита Колосов действительно работал в этот день в Москве. Он поставил себе вполне выполнимую задачу: узнать о личности погибшего Маслова и образе его жизни как можно больше.

Московские коллеги приняли помощь областного отдела по раскрытию убийств хоть и без особого энтузиазма, но спокойно. Дело о причинении тяжкого вреда здоровью со смертельным исходом гражданину Маслову висело на них камнем. На горизонте же маячил отчет за полугодие, так что… Ну, какая разница, кто будет пахать по делу, рассуждали бывалые люди. Главное, кому достанутся результаты успеха и на кого повалятся шишки провала.

Личность Дениса Маслова, двадцати лет, уроженца Мурманска, студента четвертого курса Московского института радиотехники, тоже не слишком долго оставалась тайной за семью печатями. Фамилию «прокрутили» быстро. Установили и адрес: общежитие института в Лефортове.

В общагу Колосов решил ехать лично. Шла летняя сессия, и, пока студиозусы не разлетелись кто куда, их следовало допросить. Вопросы о Маслове к его сокурсникам у него имелись. Ну, например, чем занимался парень в свободное от лекций и семинаров время? На что существовал – не на одну же стипендию? Где-то подрабатывал? Кем, где? Как оказался в тот вечер на Варшавском шоссе? Откуда мог возвращаться?

Номер телефона, записанный на коробке сигарет, начали проверять немедленно. Он начинался с цифр 141… Но, как назло, на этой линии были какие-то неполадки. На АТС сообщили, что после устранения аварии номер можно будет «пробить» только через день-два.

Общежитие «радиотехников» оказалось ветхой панельной многоэтажкой. Внутри – нечто среднее между перенаселенной суперкоммуналкой, заповедником для непуганых, малость тронувшихся на Карлосе Кастанеде юных неординарных умов, никогда, ни ночью, ни днем, не смыкающей глаз музыкальной тусовкой и… памятной для Никиты по далекому детству «продленкой» – группой продленного дня, на которой после опостылевших бесконечных уроков и десять, и двадцать лет назад отрывались в полную силу все без исключения школьные сорвиголовы – двоечники, троечники, лодыри, футболисты, драчуны, курильщики, спартаковские фанаты, металлисты, панки – одним словом, самые обычные, нормальные московские пацаны.

На общажной «продленке» обитали, конечно, далеко не школьники-молокососы, однако… Никита, войдя в «сачок», где было не продохнуть от сигаретного дыма, а на доске объявлений ветер, врывавшийся через настежь распахнутую стеклянную дверь, колыхал целый ворох замурзанных бумажных клочков с самым разнообразным текстом, почувствовал себя… Как? Странно, но в этой безалаберной, прибабахнутой, нищей, неустроенной атмосфере он сразу же почувствовал себя хорошо. Комфортно.

Здесь было оживленно и шумно. Стайка нимфеток-второкурсниц в ярких кофточках-квадратах, открывавших розовые мягкие брюшка, шушукаясь, поджидала лифт. Какой-то лысо-бритый серьезный девятнадцатилетний сноб в заклепанных бляшками кожаных порточках прикидывался, что говорит по сотовому, то и дело кося глазом на «стайку». Но телефон не пахал, видимо, давно был отключен. Откуда-то из недр здания на полную катушку ворковал «Мумий Тролль». А с другого этажа в пику ему еще на более полную катушку врубили «Агату Кристи».

Никита прислонился к стене у лифта. Да, он чувствовал себя здесь, как на старой «продленке» детства. И в замызганном, набитом тинейджерами лифте все тоже было ништяк. Только вот слишком явственно разило мятной резинкой, мальчишеским потом, сладенькой слабенькой травкой, прокисшим дешевым пивом.

Однако на седьмом этаже, где обитали сокурсники Маслова, атмосфера была совершенно иной. И Никита сразу это понял. Здесь тоже все как-то суетилось, сновало по коридорам, мельтешило из комнаты в комнату, зыркало, хмыкало, шушукалось в курилках и у лифта, но… Здесь, на седьмом, Колосов не чувствовал разлитого в самой атмосфере общаги безалаберного, легкомысленного пофигизма.

По их лицам – а в коридоре у лифта он узрел немало новых незнакомых молодых физиономий – он понял: они уже знают о Маслове. Они – его сокурсники, соседи, корешки. Зеленые-зеленые пацаны. Они еще не вполне верят в то, что он погиб, но…

– Ребята, добрый день, – Колосов поздоровался с группой, тревожно и тихо жужжавшей в курилке и настороженно умолкшей при приближении чужака. – Я из уголовного розыска. По поводу гибели вашего товарища. Могу я с вами поговорить?

– Удостоверение покажите! – Приказ был отдан петушиным тенорком неким субъектом в растянутой спортивной «кенгурушке» и «бермудах».

– Любуйтесь.

Они, сопя, сосредоточенно полюбовались. Кто-то сдвинул на лоб темные очки-»стрекозу», кто-то, напротив, нацепил на нос круглые гляделки в металлической оправе.

– Устраивает? – осведомился Никита. – Ну и где поговорим? Прямо здесь?

– Идемте, – предложила лаконично «кенгурушка». Возможно, это был групповой староста или так себе – неформальный лидер сплоченного молодого коллектива. – Данька убит? Нам в общагу из милиции уже звонили и в деканат. Вы нам объясните, что произошло?

Они всей стаей привели его в комнату: три кровати, три тумбочки, окно, шкаф, отставшие от стен линялые обои и дикий бедлам. Набилось их сразу, как шпрот-малюток в банку, и любопытные все прибывали и прибывали. В основном преобладали юноши – лысые, бритые, с серьгами, с длинными волосами «а-ля Горец», бородатые и те, у кого вместо бород рос на щеках колкий гусиный пух. Когда же в дверь попытались сунуться и особы женского пола – девочки-сокурсницы, «кенгурушка»-лидер без церемоний выпихнул их вон. А потом плотно прижался к двери спиной. Никита понял: ему показывали, что предстоящая беседа сугубо для мужских ушей.

Он видел: лучше сказать им сразу, что именно произошло с Масловым. Причем рассказать в деталях, обязательно упомянув наручники. Он чувствовал: так будет лучше. Они слушали его внимательно. Даже чересчур для их возраста.

– По стереотипу я вам сам должен вопросы задавать и слушать ваши ответы. А я информацией делюсь, излагаю ход событий. – Он вытащил сигареты. Кто-то быстро щелкнул зажигалкой. Колосов не видел кто, но прикурил. – Денису нанесли пять ножевых ранений. И это не была банальная хулиганская потасовка. Ну, а теперь, поскольку я удовлетворил ваше жадное любопытство…

– А кто вам сказал, что мы про Даньку только из любопытства спрашиваем?!

Это крикнул… Колосов опять же не видел кто. Кто-то из дверей.

– Хорошо, пусть не из любопытства. Из сострадания. От горечи, боли, от печали о погибшем вашем сокурснике и друге. – Он оглядел их. – Ну, а теперь могу я и вас в свою очередь спросить о нем?

Монолог с трудом, но превратился в диалог. Они отвечали сначала нехотя, а потом иногда все разом, иногда кто-то один, кто был более осведомлен. И за час с небольшим этой сумбурной беседы Никита узнал о Денисе немало.

И то, что он приехал из Мурманска, «как Ломоносов», что отец у него умер, а раньше работал инженером в порту, что осталась мать-учительница и младшая сестра. Что для того, чтобы учиться и как-то существовать в Москве, он ретиво подрабатывал где только мог: монтировал аппаратуру на дискотеках и в студенческих клубах, вкалывал уборщиком в «Макдоналдсе», устраивался официантом в летнее кафе на Арбате. Что учился он ничего, но хвосты имел – а кто их не имеет? Свободным временем из-за подработок почти не располагал…

– Подружка у него имелась? – спросил Колосов. – Не познакомите меня?

Они переглянулись.

– Понятия не имеем, – ответил за всех «кенгурушка». – В такие тонкости своей интимной жизни Даня нас не посвящал.

Фраза была вычурной, двусмысленной и… печальной. А в разговоре сразу точно ледок замерз.

Чувствовалось: они что-то недоговаривают. Не хотят.

– До сих пор нам неизвестно, что Маслов делал в тот вечер на Варшавском шоссе, где его подобрала машина, – сказал Колосов. – Быть может, вы подскажете? Может, он с работы возвращался?

Никто не откликнулся. Возможно, они не знали. Никита глянул на неформального лидера: кенгурушка «Найк», замызганные бермуды, костлявые коленки, кроссовки сорок шестого размера, массивные и тупые, как асфальтоукладчики.

– А где он тут жил, комнату не покажете? – спросил он, помолчав.

– Здесь. Вы на его койке сидите.

Никита огляделся в который уже раз.

– В вещах рыться будете? Обыскивать? – «кенгурушка»-лидер спрашивал печально и зло.

– А нужно?

– Всегда так бывает. Менты… ну, ваши приезжают, шмонают все вверх дном.

– Ну да. Случается, и кое-что находят. Белый зубной порошок, например. А как-то приехали в одно такое же логово, а в грязном белье парнишек-студентов – гранаты «РГД». Эй, у кого там зажигалка? Дайте-ка прикурить, – на этот раз Никита разглядел того, кто поднес зажигалку к его сигарете. Тоже «кенгурушка», джинсы, кроссовки сорок третьего размера, русый мальчишеский затылок.

– С похоронами его надо что-то вам решать, – сказал Колосов. – И родственникам его – матери – дайте телеграмму.

– Мы позвонили в Мурманск, как только из милиции сообщили. И с похоронами тоже…

– Никаких соображений больше по поводу услышанного от меня нет?

Они молчали как партизаны. И Никита по этому их сплоченному вынужденному молчанию чувствовал: они просто не хотят говорить. Точнее, договаривать, рассказывать о Маслове все до конца.

– Сотовый у него имелся? – спросил он.

– Купил, точнее, в подарок получил. Потом загнал в скупку б/у аппаратов, деньги понадобились.

– А кому звонил по нему? Вам, сюда?

Кто-то хмыкнул.

– Кто из вас видел его в тот день? Во сколько это было? – Никита задавал традиционный полицейский вопрос не в начале, в конце беседы.

– Ну, я его видел. И вот Бобер… Макс Бобров тоже, – «кенгурушка» кивнул на обладателя зажигалки. – Мы же с ним в комнате вместе жили. Утром он сказал – у него дела. У нас консультация была в шесть – он не пришел в институт. Мы с Максом подумали: ну, заточил, наверное, где-то…

– Заточил что? – осведомился Никита.

Лидер сделал рукой неопределенный жест. Толковать его можно было как угодно: запил, загулял, заработался, закрутился, забыл, «забил», затесал, загвоздил, замочил…

Замочили… Дениса…

– В шесть он жив был и невредим. – Колосов поднялся. – Вот только где время проводил, как и с кем… Значит, никаких соображений? А догадок, слухов, сплетен, интриг, компромата?

– А чего ты прикалываешься-то? – «кенгурушка»-лидер тоже дернулся. – Чего ты прикалываешься?

– Я? – искренне изумился Колосов. – Да бог с тобой. Я просто поддерживаю светский треп с умненькими – то есть себе на уме – человечками. С тобой, например. Мы еще имен друг друга не знаем, а ты меня уже горлом берешь.

– Меня зовут Лев, – представился «кенгурушка». И Колосов подумал: мама моя, и дают же кому-то такие имена!

– Ну, вот тебе, Лев, телефон мой в управление, – он вытащил визитку, – на всякий пожарный. Если что вспомните коллективно или индивидуально. А это телефон в морг больницы, договоритесь, когда тело можно будет после судмедэкспертизы забрать – завтра или послезавтра. Он ведь тебе друг был, Денис-то?

– Мы жили в одной комнате.

– Все четыре года?

– Да… то есть, когда он не жил на квартире, а перебирался сюда.

– У кого на квартире?

Молчание.

– Ладно, все равно. – Никита вздохнул. – О нем ведь некому позаботиться, кроме вас, его сокурсников и друзей.

Лев протянул руку и взял визитку. Колосов протиснулся к двери, направился к лифту. Они молча провожали его взглядами. Пялились. Подошел лифт. Двери открылись, закрылись. На этот раз кабина была пустой. Но все равно с неистребимым запахом мятной резинки, травки и пива.

Вернувшись в главк, Колосов застал в отделе по раскрытию убийств криминалиста Синицына. Тот что-то горячо обсуждал с его сотрудниками. От них Никита и узнал, что Сергей Мещерский «визуально опознал» по снимку одного из числившихся без вести пропавшим потерпевшего с видеокассеты.

Синицын принес распечатку с данными на Константина Бородаева.

– Когда обратились с заявлением о его пропаже? – спросил Никита устало.

– Двадцать восьмого марта. Заявление поступило от его знакомой Людмилы Ереминой.

– От сожительницы?

Синицын пожал плечами: какие некорректные вопросы задает розыск!

Колосов разглядывал фото Константина Бородаева.

– И Мещерский опознал его железно? – уточнил он.

– Железно. Но мне кажется, Никита Михайлович, – Синицын кашлянул, – вам надо самому с ним связаться. Сергей просил передать, что будет ждать вашего звонка.

Колосов смотрел на фото. Эх, как некстати эта канитель… Мысли его по-прежнему вертелись вокруг Маслова и общаги в Лефортове. Не вовремя этот без вести пропавший… Однако Сережка Мещерский зря никогда не скажет. Если он узнал этого паренька из нескольких сотен снимков, значит, тот действительно фигурировал на кассете, которую, впрочем, кроме Сереги, никто не видел…

– Кто из ребят у нас завтра свободен? – спросил он своего зама. – Ландышев? Пусть съездит в Салтыковку к этой Ереминой. Разузнает о парне все подробности. Когда точно его хватились? Кто? Почему она заявление принесла, а не родственники?

– Он детдомовский, – ответил Синицын. – В базе данных только заявление Ереминой, там это и указано, я читал. А сама она в парикмахерской работает в Салтыковке, тоже детдомовская. Там и телефон и адрес указан.