Текст книги "Венчание со страхом"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– В стаю? – Этот вопрос учительницы упал, как льдинка на дно стакана.

– Да, в стаю. А вам про нее что-нибудь известно? – насторожилась Катя.

– Они так себя называют, – учительница горько усмехнулась. – Они все – сущие дети. Мне завидно иногда на них смотреть. Все никак не перестанут играть. А мотоциклы, кожа – это все игрушки, прибамбасы, вроде деревянных лошадок и погремушек.

– Света, я должна увидеть Жукова, – Катя сказала это твердо. – Без этого я отсюда не уйду.

– Его нет сейчас в городе.

– А где он?

– Где-то под Звенигородом. Там пионерский лагерь бывший, они там свое байк-шоу готовят.

– Байк-шоу?

– Съезд. – Кораблина устало опустилась на диван. – Слет, посиделки – ну, что хотите. Я же говорю – они дети, а любимым развлечением мужчин, детей, зверей и прочих… животных являются потасовки.

– Что, они драться там, что ли, собираются?

Кораблина снова усмехнулась.

– И драки там случаются, как он мне рассказывал. И все там случается.

– Но он же приедет сюда к вам перед этим шоу? Ведь обязательно должен, – настаивала Катя.

– Я сказала, чтобы он никогда ко мне больше не приезжал.

– Ну, это ничего не значит, – отмахнулась Катя. – Света, я умоляю вас. Вот мой телефон. Как только он появится, позвоните мне. Поверьте, я должна с ним поговорить!

Кораблина, поколебавшись, взяла листок, вырванный из блокнота.

– Это ради Стасика, – сказала Катя. – Я вас очень прошу.

Кораблина молча спрятала телефон в косметичку.

– Хорошо, я вам позвоню, – пообещала она тусклым, безжизненным голосом. – Даю слово.

– Значит, красотка учительница врезалась в молодца на мотоцикле. Что ж, русский вестерн. А муж – как всегда – бандит, – задумчиво подытожил Мещерский, когда они с Кравченко вечером приехали к Кате держать совет. – О вдовы, все вы таковы!

– Она не вдова, – хмыкнул Вадим. Он сидел в кресле и листал приготовленный для Мещерского справочник по наркотикам.

– Соломенная, дружочек, соломенная. Но это, впрочем, не важно. Важно то, что она влюблена. Это ясно как день, – Мещерский устало откинулся на спинку кресла.

Устали они все. Катя, вернувшаяся из Каменска своим ходом, может, больше других, а ей пришлось еще рассказывать приятелям как о каменских делах, так и убийствах и загадках Новоспасского.

– Смерть – такая штука, ребята, – продолжил князь. – Такая… Я с недавних пор замечаю, что она подходит к нам все ближе и ближе. Мы все время возле нее. И никогда она не является в том же самом облике, что и раньше. Убийство ребенка, убийства старух – все это вроде бы совершенно посторонние нам люди. И вот вдруг вся эта история начинает втягивать в себя и нас. Словно гигантская воронка: музей, институт, павловская дача – словно витки спирали или штрихи, наброски некой драмы, которую нам предстоит…

– Что? – спросила Катя тихо.

– Либо наблюдать, либо разыгрывать вместе с такими же, как мы, безвольными статистами, марионетками на потребу… – он указал куда-то в темное ночное окно. Голос его был печален: ни намека на то, что Мещерский действительно заинтересовался очередной загадкой. – И правильно ли мы сделали, что отвезли Витьку с ребенком туда, где орудует маньяк-детоубийца? – продолжил князь. – Туда, где такая удивительная тишь, такая безмятежная глушь, такая благополучная доперестроечная дача и где не дождешься никакой помощи?

«Вот, – подумалось Кате. – И он о том же беспокоится. А я-то с Павловым…»

– Слушай, а может, посвятить Витьку во всю эту карусель? – словно на ее мысли откликнулся Кравченко. – Ну, я базу имею в виду.

– Может, рассказать ему все? – подхватила Катя.

– А что все ты ему расскажешь? Что конкретно? – спросил Мещерский.

– Ну, про шимпанзе, про извлечение мозга, про те черепа…

Сергей прикрыл глаза рукой.

– Это все частности, Катюша.

– Ничего себе частности!

– Это все штрихи, наброски, я бы сказал – отдельные весьма эффективные детали все в той же драме, что развертывается перед нами и перед ними, – он не закончил, указав глазами на потолок к погашенной люстре. Кого вот только имел в виду? Богов? Духов? Ангелов?

– Сережка мистически настроен сегодня. Бывает. Со свежего воздуха-то, – изрек Кравченко. Отложил книгу. Поднялся. – Все, нами услышанное, конечно, весьма бредово и занимательно, но…

Катя ждала, что он закончит фразу, но Кравченко умолк так же, как и его приятель.

«Конечно, они не верят, – горько думала она. – И я бы не верила, если бы это не Никита сказал».

– Завтра я работаю в музее. Балашова специально придет, чтобы мы с ней разобрали материалы по Олдовайским находкам, – сообщил вдруг Мещерский. – Не желаете присоединиться?

– Я пойду! Я обязательно пойду с тобой! – обрадовалась Катя и тут же осеклась: «А вдруг Кораблина позвонит? Действительно, хоть разорвись. Словно кляча у двух стогов сена».

– Я с утра в офис наведаюсь, кое-что посмотреть надо, проверить, – лениво молвил Кравченко. – А то Чучело нагрянет с курорта и будет мальчикам моим абернахт. Но после обеда я свободен. А впрочем, не очень-то рассчитывай на девчонку и этого сопляка на мотоцикле. Сергеев что на все это говорит, а?

– Он ничего не говорит. Он бомжем занят, который признался в убийстве Стасика, хотя и не верит в его виновность. Ни вот настолечко не верит.

– Сергеев молоток. – Кравченко, давний приятель начальника Каменского розыска, не скупился на неуклюжие комплименты. – Так вот, если уж он на этих братьев Жуковых рукой махнул, значит, ничего путного в них нет. Он чувствует. Интуиция, милая моя.

– Я тоже чувствую, – упрямо возразила Катя. – Но я… я смертельно хочу пойти завтра в музей, посмотреть все снова там. Мне любопытно. И – будь что будет, – она виновато взглянула на приятелей.

Те улыбнулись.

– В одном только твой Колосов бесспорно прав, – заметил Мещерский. – Есть во всех этих событиях некая удивительная симметрия. Аллегория времени, возраста. Начало и конец жизни, замкнутый круг: старость, детство. Старик Кронос, отсекающий своим серпом крылышки Амуру…

Кравченко хмыкнул.

– Этакая законченность, завершенность действия, – продолжил невозмутимо Мещерский. – А над всем этим…

– Что над всем этим? – поощрила его Катя. Она обожала, когда князя вело столь поэтично и туманно. Это навевало на нее и печаль, и иронию, и легкую зависть.

– Смерть, что кружит, кружит, точно вальс или волчок. Кто-то из писателей – не помню кто – говорил о коловращении жизни. Так тут – коловращение смерти. И ты не знаешь ни причины ее, ни истинной цели, ни грядущей жертвы – ничего.

– Так надо узнать! – Катя встала. – Для чего я все это вам рассказала? Я хочу, чтобы мы все вместе во всем разобрались.

Мещерский закрыл глаза. Кравченко отвернулся к окну. Но она все равно решила расценить их обидное молчание как знак согласия.

Глава 20 ДО ПОТОПА

На следующее утро Мещерский заехал за Катей, и они отправились в Музей антропологии, палеонтологии и первобытной культуры.

На этот раз вахтерша пропустила их беспрепятственно, и они, поднявшись по мраморной лестнице, попали прямо в выставочный зал. По пути в Колокольный переулок Катя чувствовала тревожную слабость. От прежнего безмятежного интереса, с которым она осматривала музей в первый раз, не осталось и следа. Ей начинало казаться, что во всем, что видели ее глаза, – во фресках, лепном карнизе, древних останках, – скрывается еще неузнанный ею, но грозный смысл.

Мещерский называл все это аллегорией времени, и Катя, едва только она вошла в музейный вестибюль, болезненно ощутила это Время – как гипертоник ощущает атмосферное давление. Точно она внезапно очутилась в лифте, что опускается все глубже и глубже. А запечатленная на расписных стенах охота на пещерного медведя, грубые лица людей, освещенные багровым пламенем, бросающийся на мастодонта саблезубый тигр-махайрод – все это лишь вехи этого длинного пути.

Отправив Мещерского за Балашовой, она надолго застыла у стенда с разбитыми черепами неандертальцев. Смотрела на окаменевшие осколки, вглядывалась в пустые провалы глазниц и ощущала словно дуновение сквозняка: ледяную струйку, покалывающую затылок. Хотелось съежиться, обнять себя за плечи, укрыть, защитить от чего-то неведомого, но надвигающегося неумолимо.

– День добрый, – раздался за ее спиной властный приятный голос.

Она обернулась и увидела Балашову и Мещерского. Хранительница музея приветствовала ее благосклонно-царственной улыбкой.

– Решили пожертвовать выходным и навестить нас? Рада, очень рада.

– Сережа просил помочь сделать кое-какие записи, – соврала Катя вежливо. – Я быстро пишу. Он, когда работает, иногда диктует мне.

– Все материалы я вам приготовила. Там в основном отчеты и рефераты. Думаю, в конспектировании дословном надобности не возникнет, но для общего представления они помогут. Но я вижу, вас заинтересовала эта часть нашей коллекции?

– Очень заинтересовала, – Катя дотронулась до прохладного пластика. – Странные какие повреждения… Это черепа неандертальцев?

– Нинель Григорьевна, я пойду почитаю в тишине. Катя, как посмотрит все здесь, присоединится ко мне, – перебил их Мещерский.

– Идите, голубчик, идите. Не волнуйтесь. Я ее провожу, – ответила Балашова и повернулась к Кате. – Да, это неандертальцы, или, как называет их один наш сотрудник, те люди, что были сотворены до потопа.

– Допотопные? Примитивные, да?

– Даже по сравнению с нами я бы не стала их так уничижать. – Балашова повела Катю вдоль стендов. – Псевдонаучная молва приписывает этой засохшей ветви человечества крайнюю примитивность, однако это всего лишь молва.

– Но я читала – они были каннибалами.

– Да, у нас есть экспонаты, подтвержающие это, – ответила Балашова с нескрываемой гордостью. – Немногие антропологические музеи мира могут похвастаться подобными свидетельствами.

– Значит, они были жестокими, кровожадными. Похожими на зверей?

– Не судите так строго. Наукой открыто несколько десятков стоянок неандертальского человека – в основном в пещерах. И лишь в единичных случаях в жилом слое тех незапамятных времен вместе с костями животных найдены и останки съеденных человеческих или неандертальских – как хотите – существ. Сейчас все больше специалистов склоняются к мысли, что каннибализм у неандертальцев был не нормой, а патологией.

– Патологией? – переспросила Катя.

– Мы тоже занимаемся этой проблемой. Патология поведения высших приматов весьма плохо изучена. А о патологии поведения древнейших предков человека мы вообще практически ничего не знаем. Это неизвестная земля за океаном сомнений.

Тут Катя хотела было задать вопрос о базе и шимпанзе, но отчего-то не решилась, а вместо этого спросила:

– Но неандертальцы извлекали мозг из своих убитых сородичей и поедали его. Пусть это патология, но ей было подвержено целое племя, жившее там, откуда, например, взяты вот эти останки. Разве нет? Разве не свидетельство эти вот черепа той древней, дикой жестокости? Или наши предки, подобно животным, еще не знали никаких моральных запретов, никаких понятий о добре и зле?

Балашова подвела Катю к бархатной банкетке, приглашая сесть.

– Мы, дорогая моя, смотрим на мир так, как диктует нам время, в котором мы живем, – молвила она спокойно. – Во времена неандертальцев – простите мой дурной каламбур – было совершенно иное время. Иными, я думаю, были и Зло, и Добро. Но они были – вот в чем дело.

– Но ведь это наши предки. Что-то общее в нас должно быть. Мы же от них произошли, – настаивала Катя.

– Ну это, впрочем, спорно. Вопросы происхождения… Кто был Авель, кто Каин, кто Адам… Нет никакой ясности в этой загадочной материи. Но вы правы – общее у нас есть.

– И что же это?

– Боль, смех, голод, слезы, влечения, красота, привязанности, надежда.

Катя молчала. Она не знала, в какое из этих понятий, якобы присущих ископаемым людям, ей труднее всего поверить.

Наконец она спросила:

– Неужели неандертальцы понимали и ценили красоту?

Балашова усмехнулась:

– В некоторых их погребениях обнаружена цветочная пыльца. Они клали умершему собрату цветы. Что заставляло их так поступать? Только ли скорбь?

– А привязанности?

– В пещере Шанидар в Иране открыто погребение неандертальца-калеки. Он прожил, по их меркам, долгую жизнь и умер в преклонном возрасте. И все это время о нем, существе, терзаемом артритом, существе с отсохшей рукой, который никакой реальной пользы не мог уже принести племени, а был всего лишь лишним ртом, сородичи бережно и трогательно заботились.

– Значит, неандертальцы не убивали стариков?

– Те, что жили в пещере Шанидар, – нет.

– А другие?

Балашова молчала.

– Собирали цветочки, заботились о больных и при этом поедом ели друг друга. Это они ведь камнями головы разбивали, да? – спросила Катя. – А затем лакомились мозгом… Как же все это в них могло сосуществовать?

– Сосуществовало. И это свидетельство того, как мало мы знаем о том, что «может быть» и что «есть на самом деле» как в человеке, так и его прародителях. Как и в нас с вами, Катюша, – Балашова улыбнулась. – В современном человеке разумном многое «может быть», такие сюрпризы, что… Да вы, наверное, и сами, как журналист, об этом задумывались, верно?

Катя кивнула.

– И все же, по-вашему, каннибализм неандертальцев – это патология их поведения. А как же тогда каннибализм людей? До сих пор существуют дикие племена, у которых людоедство – норма. И не только по причине голода. Даже в нашем мире есть те, кто это делает.

– Но разве для нас это тоже норма?

– Нет, конечно. Это все больные, психи…

– Патология поведения не всегда следствие психического заболевания, – возразила Балашова. – Корни ее не в больном мозге.

– А в чем?

Старая профессорша встала.

– Много людей – много мнений. Я свои могу изложить только в форме догадки, а это не слишком-то интересно. Если вы так интересуетесь этой темой, вам следовало бы побеседовать с одним нашим сотрудником – Олегом Званцевым. Он большое внимание уделяет изучению этого вопроса. Однако его сейчас в институте нет, и появится он не раньше ноября.

Тут Катя хотела было плавно перейти к теме базы, но Балашова взглянула на электронные часы на стене и сказала:

– Половина двенадцатого уже. Надо вниз спуститься. Ко мне сегодня старинная приятельница пожалует. По пути зайдет из поликлиники на Арбате. Извините, должна вас покинуть на время. Но сначала провожу вас.

Она довела Катю до дверей одного из кабинетов и направилась к лестнице. Мещерский сидел за столом, где громоздились картонные папки, альбомы, и листал пухлую подшивку отксерокопированных отчетов.

– Ну и как продвигается твоя работа? – осведомилась Катя, усаживаясь напротив. – Успехи есть?

Мещерский уныло покачал головой и процитировал «Сон в летнюю ночь»:

– Все это, Катенька, «плач муз, скорбящих о судьбе науки, скончавшейся в жестокой нищете». Кое-какие сведения мне для поездки сгодятся, остальное же… – он махнул рукой. – Мне не сведения, а гроши нужны.

Катя дотянулась до толстой книги, лежащей на столе.

– А это что такое? «Доисторический человек. Кембриджский путеводитель», – прочла она английский заголовок. – Ого, с картинками! Это справочник. – Бегло просмотрела раздел о неандертальцах. Ей хотелось увидеть: какие они все-таки были? Очень ли звероподобные и страшные? Оказалось, нет – немножко угловаты, крепко сбиты, короткошеи и низколобы, но – вполне люди.

– Удалось что-нибудь вытянуть из Балашовой? – спросил Мещерский, не отрываясь от подшивки. – О чем вы там беседовали?

– О моральном облике этих вот созданий.

– Ну и как?

– В этом институте, Сереженька, оказывается, изучают патологию.

Мещерский поднял голову.

– Да, патологию поведения высших приматов, – продолжила Катя. – И занимается этим вопросом некий Олег Званцев. Колосов упоминал его. Он сейчас на базе в Новоспасском.

– Очень интересно, – хмыкнул Мещерский. – Только совершенно непонятно.

– Непонятно. – Катя щелкнула замочком сумочки, достала две карамельки и угостила князя. – Но это все оттого, что мы полные профаны в естественных науках. Я еще в школе биологию прогуливала. А выходит – зря.

Мещерский работал до трех. Все это время Катя бродила по музею, потом тихонько сидела у окна и листала кембриджский справочник. Половину специальных терминов, переполнявших его, она так и не сумела перевести.

Перед уходом они зашли в кабинет Балашовой попрощаться. Та чаевничала в обществе сухой, прямой, как палка, коротко стриженной старушки, облаченной, несмотря на жару, в теплый шерстяной костюм. На столе перед ними среди чайных чашек, блюдечек и коробок конфет стояла фотография мужчины со скрипкой, уже виденная Катей прежде.

– Леонид был славный человек, Ниночка. Рыцарское сердце, – вещала старушка в костюме, касаясь фотографии. – Я, грешным делом, всегда завидовала вашему браку. Ну а что с ремонтом памятника? Виктор договорился?

– Договорился, – ответила Балашова. – Но там такие цены!

– «Новодевичка» – что же ты хочешь? А памятник ты ему сделала прекрасный. Леониду, бедняжке, он понравился бы. В нем есть этакая строгость, строгость и чувство достоинства. Он ни роскошью, ни оригинальностью не бьет в глаза, но его забыть невозможно.

– Вот краску надо купить. Цепь – там ведь вместо ограды цепь – подновить необходимо. И гранитные блоки надо заменить. Виктор все заказал. Фирма должна привезти, но мастеров надо нанимать на кладбище, а это… – Балашова увидела Мещерского и Катю. – А, вы уже освободились? Вот и хорошо. Милости просим к нашему шалашу.

Катя начала было отказываться, но Балашова и ее говорливая приятельница настояли на своем.

– Нинель Григорьевна, а кто это? – спросила Катя, указывая на фотографию. – Лицо очень знакомое.

– Это мой покойный муж, – ответила та.

– Это, дорогие мои, Леонид Олейников, – важно произнесла ее приятельница. – Да, да, великий Леонид Олейников.

– Скрипач? Господи, конечно! – Катя с изумлением смотрела на фото.

– Скрипач и дирижер, и муж Ниночки. Они, да будет вам известно, прожили четверть века и ни разу не поссорились. И того же, – старушка лукаво взглянула на Катю и Мещерского, – я желаю и вам.

Глава 21 АРЕНА

Поиски Константина Юзбашева начались сразу же после того, как Колосов вернулся в управление. Узнав, кто из его подчиненных на месте, он вызвал всех к себе, раздал по телефонному справочнику, поручив обзвонить все указанные там НИИ, профилирующие по биологии, зоологии и антропологии. Их было не так уж много. Сам же начал наводить справки об общежитиях. Однако звонок на Серебряную набережную ничего не прояснил. Заведующий, с которым после долгих препирательств наконец-то соединили начальника отдела убийств, сообщил, что Юзбашев съехал неделю назад, забрав все свои вещи.

– Он не сказал, куда направляется? – допытывался Никита.

– Я был в отпуске, ничего не знаю, – отвечал заведующий.

С великим трудом через УВД города Казани Колосов дозвонился и в Казанский университет, справляясь, не вернулся ли Юзбашев на прежнее место работы. Но на биофаке о нем давно ничего не слышали.

Пятница – короткий день. В пять вечера звонить куда-либо было уже бессмысленно. Поэтому утром в субботу, едва переступив порог своего кабинета, Колосов снова повис на телефоне. Проигнорировав предупреждение Званцева, он обзвонил и Московский зоопарк, и кафедру биофака МГУ, а затем принялся за цирки. В Новом администратор чуть было не обнадежил его – есть, мол, но оказалось, что просто перепутал фамилию. На Цветной бульвар Никита звонил с некоторым душевным трепетом: ну как нарвешься на самого Никулина? Однако и там начальнику отдела убийств помочь ничем не смогли.

К полудню Колосов совсем пал духом, безнадежно просматривая телефонный справочник, испещренный галочками проверенных мест предположительной работы Юзбашева, который все больше начинал напоминать ту иголку, что виртуозно прячется в таком грандиозном стоге сена, как столица.

В начале первого в кабинет заглянул Коваленко.

– Все сидишь? Домой не собираешься? – спросил он. Как человек, только что отбарабанивший сутки, он мог себе позволить такую роскошь. – Результаты?

– Дырка от бублика, – Колосов швырнул справочник на подоконник. – Вот только что в цирк на Цветной звонил. Глухота. И куда теперь?

Коваленко полистал телефонный справочник.

– Слушай, – сказал он вдруг. – А в Олимпийскую деревню?

Никита оторвался от мрачного созерцания повязки на руке.

– А что там?

– Цирк-шапито. Прошлую субботу Ленка моя с подружками ходила. Вернулась в полнейшем восторге. Целый вечер мне про клоунов и тигров рассказывала.

– Так туда номера нет, но… подожди-ка, – Никита быстро связался с дежурным по УВД Юго-Западного округа, узнавая телефон отделения милиции, обслуживающего Олимпийскую деревню.

Около получаса он беседовал с различными чинами от лейтенанта до майора, а затем его соединили с неким старшим оперуполномоченным Свидерко. Тот оказался на «сутках», и вот с ним-то Никита тут же нашел общий язык. Они сразу перешли на «ты».

Повесив трубку, он откинулся на спинку стула.

– Все.

– Что? Неужели нашли? – Коваленко даже привстал.

– Сейчас он подскочит туда, уточнит. Но вроде – да. Он в паспортно-визовую звонил по другому телефону. И фамилию Юзбашева там уже слыхали.

Московский опер вышел на связь через полтора часа.

– Есть, – деловито отрапортовал он. – Слушай, друг, ты вот что. Ты давай-ка сюда. У них представление в половине пятого. Ну и сходим. Я приглашаю. Так этот Костя у вас в убийстве подозревается?

– В трех.

– Только ты эту гниду с моего участка сегодня же убери. Ладно?

– Договорились, – усмехнулся Никита.

– Встречаемся у кассы. У меня зеленый «москвичок», – бросил довольный Свидерко.

Никита отпер сейф. Коваленко наблюдал, как он достает и проверяет оружие.

– Его сюда привезешь? А потом что?

– Не я, – ответил Колосов. – А ты, Слава, его сюда привезешь. И вообще – сделаем так…

Он снял трубку и связался с дежурным по оперативно-поисковому отделу розыска.

Цирк-шапито встретил начальника отдела убийств бравурным маршем, рвущимся через выставленные на улицу динамики, развевающимися, точно пестрое белье на шестах, цветными флажками, гомоном толпившихся у кассы зрителей, пронзительными криками торговцев поп-корном, писком и смехом детворы.

Из своих тридцати четырех лет Никита не был в цирке добрых четверть века. Неудивительно, что эта праздничная суета подействовала на него как некий новый раздражитель.

Свидерко ждал его у кассы. Это был маленький, плотный, похожий на упругий теннисный мяч блондин с блестящими голубыми глазами и пшеничными усиками, одетый в белесые джинсы и черную футболку. На его крепкой шее красовалась золотая цепочка.

– Салют коллеге, – приветствовал он Никиту. – Я тут справки навел. Он здесь, работает в номере братьев Полевых.

– Неужели на арене выступает?

– Нет, он за техника-смотрителя вкалывает. При зверюшках местных состоит, – ухмыльнулся Свидерко. – Такие, друже, зверюшки! Палец в рот не клади. Ну, давай командуй. Как работать будем? Сразу?

– Нет, сначала я хотел бы поговорить тут кое с кем.

Свидерко одобрительно кивнул.

– Лады. Пойдем на представление взглянем. А потом я тебя к местному «справочному бюро» сведу. Есть тут такой дядя Сеня.

– А Юзбашев?

– Ой, мне эта губерния! Ты с кем работаешь, коллега? Ты со Свидерко работаешь, Николаем Акимычем. В спарринге, понял? А Свидерко знает, что есть спарринг – их бин натюрлих. И у него всегда все – зер гут.

– Ладно, зер гут, пошли, а то не пустят, – улыбнулся Никита.

Свидерко только махнул рукой, и к нему подбежал какой-то верзила в камуфляже, стоящий на входе. Они дружески пошептались, и их беспрепятственно пропустили в шапито.

Усевшись поближе к выходу на жесткую скамью, Колосов огляделся. Под оранжевым полотняным куполом зажигались огни. Там, в переплетении трапеций, веревочных лестниц, канатов и лонж вращался большой зеркальный шар, отбрасывавший тысячи бликов на арену, партер и ложи, постепенно заполняющиеся зрителями.

Никита вдохнул ни с чем не сравнимый цирковой запах – смесь конюшни, зверинца, разглаженного горячим утюгом шелка, застарелого пота и мятных конфет, пыли и душистого сена. Всем этим веяло из полузабытого детства, детства с пионерскими галстуками, линейками с визгом горна и барабанной дробью, культпоходами в кино и цирк, тот самый Старый, на Цветном бульваре. И если бы сейчас продавщица в кружевном фартучке протянула ему эскимо «Лакомку с орехами», он подумал бы, что…

– Мороженое! Мороженое! – донеслось сбоку. – Ленинградское! Шоколадное «Лав»! «Марс» с карамелью!..

– Вон ихний директор, – шепнул Свидерко, указывая на представительного конферансье во фраке с блестками, вышедшего на манеж. – Считай, что владелец этой лавочки.

Они смотрели представление. Программа не отличалась оригинальностью, но артисты работали хорошо и ловко. Были там воздушные гимнасты, свободно перелетающие с трапеции на трапецию, эквилибрист, одетый в серебристый костюм, кувыркавшийся в воздухе, точно человек-амфибия в волнах океана, уморительные яркие клоуны в ковбойских шляпах, пародирующие родео на норовистом пегом коньке с короткой гривой.

Больше всего ему понравились дрессированные лошади – крупные, лоснящиеся, с перевязанными бабками и пышными султанами в гривах – прямо царские кони.

Номер «Женщина-змея» заставил Колосова насторожиться. Наконец-то он увидел и кое-что для себя полезное. Гибкая, наряженная Шахерезадой акробатка танцевала с двумя удавами, грациозно обвитыми вокруг ее шеи и талии. «Ложноногих, выходит, вы тут уважаете?» – удовлетворенно отметил Никита.

– Пойдем, – шепнул Свидерко. – Тут щас ерунда будет. Гвоздя-то у них сегодня в программе нет. Дядя Сеня сказал: хворают артисты.

– А что за гвоздь? – полюбопытствовал Никита.

– «Тигры и лошади братьев Полевых». Это при них Юзбашев твой состоит. Ну, айда, потолкуем со «справочным бюро».

Они тихонько выбрались из зала, обогнули шапито и попали на задний двор, огороженный высоким металлическим забором.

Здесь, точно гигантские кубики головоломки, тут и там были разбросаны вагончики на колесах – побольше, поменьше, поуже, подлиннее. В одном ржали кони, в другом пело радио, в третьем гремели посудой, в четвертом гоготали гуси, а из пятого доносилось басистое «А-а-у-у-мм» – точно струна на контрабасе лопнула, – то был нетерпеливый рев тигра, предвкушавшего вечернюю кормежку.

И только тут, на этом темном, плохо заасфальтированном, заваленном разным жилым хламом дворе Никита и понял, что же такое настоящий цирк-шапито: кочевье.

Дядя Сеня – бывший жонглер и акробат, коверный клоун и вольтижировщик, а ныне старший лошадиный тренер и по совместительству ветеринар без диплома по конским болезням – встретил сыщиков гостеприимно. Пригласил в тесную времянку, поставил чайник на плитку, нарезал толстыми ломтями таллинскую колбасу, достал помидоры и полбутылки водки.

Пока он хлопотал, Колосов узнал у своего московского напарника, отчего тот настолько свой в среде цирковых артистов.

Свидерко поведал ему, что полтора месяца назад на шапито был наезд местной группировки. Приезжали «бичи», требовали с артистов дань за выступление в Олимпийской деревне.

– Ну, понимаешь, первый-то раз они сами отбились. У них тут силовик один есть – кулаки, что твои гири. Он этим качкам ребра, как спички, переломал, – рассказывал Свидерко. – Ну, они, естественно, в бутылку: приехали сюда ночью. Стрельба – туда-сюда, силовика всей кодлой начали колошматить. Ну а мы как раз с ребятами в отделении дежурили. Ну приехали. И так мы тут поработали славно – только эта падаль у нас зубы на асфальт выплевывала. Одиннадцать человек забили по указу в камеру, дело возбудили о вымогательстве. Словом – все чин чинарем. Ну а циркачи за это к нам со всей душой. Они ребята хорошие, правильные ребята. Жизнь только у них не сахар. Верно я говорю, дядя Сень?

Тренер ответил не сразу. Дождался, пока гости выпили и закусили.

– Жизнь как жизнь. Сборы хоть малые, но есть. Публика хлопает. Звери не голодают. Чего еще желать?

– Сборы-то вам в основном тигры Полевых дают, – продолжал Свидерко. – Чего у них там стряслось? Почему не выступают сегодня?

– Да прострел у старшего. Плашмя лежит второй день, – ответил дядя Сеня. – Жидкий народец пошел. Чуть заколет где – сразу на бюллетень. Вот прежде… Про Филатова слыхали? Это который медведей дрессировал. Ну, ему медведь позвоночник переломил, так он, душа моя, чуть из корсета вылупился – тут же на манеж. Боль терпел адскую. Наколют его перед номером обезболивающим, отработает он, уйдет за кулисы и упадет. Во как к делу-то относились! А как же иначе? Публика пришла, твое имя в афише, изволь работать. А сейчас… – Он налил по второй.

– Значит, полосатики ваши теперь на младшем Полевом и на этом, как его… новеньком… Константине… Он откуда у вас?

– Завхоз наш его выкопал где-то. Говорят – с нами поедет. Полевые вроде им довольны.

– А вы с ним, Семен Семенович, говорили? Как считаете, подойдет он для вашей цирковой жизни? – вступил в беседу Колосов.

– Да он недавно у нас. Месяца еще не минуло. Кто его знает? Животину вроде любит, жалеет. Клетки у него в чистоте. Да и кураж есть – тигров не боится. Он ведь вроде интеллигент. А раз такой в разнорабочие подался, выходит, интерес у него есть какой-то.

– А какой, по-вашему? – допытывался Никита. – Зарплата?

– Зарплата у меня, старшего тренера, шестьсот, и то после дождичка в четверг, а у такого, как он, – вообще с гулькин нос.

– Ну а что тогда?

Дядя Сеня пожал саженными плечами.

– Шут его знает. Это у завхоза да у самого Кинстинтина спрашивать надо. А вы чего им интересуетесь? Натворил, что ли, чего?

– Да так, – Никита вздохнул. – Сомнения у нас кой-какие. Вот скажите, мог он незаметно отлучаться из цирка?

– Это смотря когда.

– Ночью.

– Мог.

– А рано утром? Скажем, с пяти утра до половины одиннадцатого?

– Нет.

– Почему?

– Так утром у него самая работа. Зверей кормить, клетки чистить. Полевые за этим строго следят. Нет, утром не мог.

– А все же он отлучался.

– Ну, не знаю. Может, его отпускали?

– Может быть. А вот номер с удавами давно у вас в программе? – полюбопытствовал Никита.

– Лет восемь уж как.

– А змей где берете?

– Покупают. Раньше через управление цирками поставки шли, теперь и частников привлекают.

– Значит, если вашему директору предложить купить змей, ну, скажем, без документов – накладных там, купит он?

Тренер усмехнулся.

– Он у нас мужик тертый. Его на мякине не проведешь. Смотря какие змеи, какую цену заломят.

– А в последние дни таких… покупок не было?

– Нет. Все бы знали. Такое сразу известно становится.

– Ладно, спасибо вам большое за ужин. – Никита поднялся. – Где повидать-то вашего техника можно?

– Вон четыре крайних вагона, там их все хозяйство, – указал в окно тренер. – Только вы там осторожнее.

Колосов совет учел и к клеткам с тиграми приближаться не стал. Они подошли к колонке, вымыли руки. Отсюда было хорошо видно и вагоны, и их полосатых обитателей.