Текст книги "В моей руке – гибель"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Шерсть? – Никита потер рукой подбородок. – Точно шерсть на Антипове? Ты ж сам говорил: зверье могло подрыть могилу Яковенко, барсука еще поминал… Ты не путаешь?

– Никит, я тебе русским языком объясняю: по образцам с трупа Антипова исследования завершены. Это шерсть животного. Какого – установить не представляется возможным из-за плохой сохранности представленных образцов. Да Ласкина над ними целый день колдовала! Никаких там посторонних красителей – это не мех, не клок от воротника, с шубы крашеной. Полная натуралка. Вырванный из чьей-то шкуры клок шерсти.

– Во время борьбы вырванный? – тихо переспросила Катя.

– Понятия не имею, – Новогорский пожал плечами. – На образцах кровь Антипова. Это животное находилось на месте происшествия во время нападения на потерпевшего или пришло сразу после, видимо, испачкалось в его крови.

– Это собачья шерсть? – внезапно спросила Катя. – Как, Сереж, на твой взгляд, похожа она на собачью?

– Повторяю: чья конкретно, мы не установили. В заключении не стали давать спорное определение. На мой личный взгляд, на собачью шерсть не похожа – длинный грубый волос, очень густой подшерсток, вряд ли это собачья.

– А у Яковенко во рту чья?

– Ласкина образцы забрала в лабораторию. Завтра займется.

– Сереж, но ты же ее в руках держал, видел, что тебе стоит сейчас сказать! Это же ведь тоже… шерсть, да? Похожа она на ту?

– Женщины все сплошь – торопыги. Вынь да положь – ответь. Катя, ласточка моя сизокрылая, я же эксперт, меня об уголовной ответственности за ложь в заключении предупреждают. Я тебе рассказал правдиво о том, что увидел на месте происшествия. А ты требуешь всего и сразу.

– Ты мне только скажи: по-твоему, то, что вы нашли на Яковенко, похоже на то, что найдено на Антипове?

– Вроде похоже. Вроде. Но я не привык гадать.

– А как же эта шерсть попала Яковенко в рот?

Колосов и Новогорский переглянулись. Кате тут же вспомнились Базаров и Мещерский: что, мол, с нее взять – женщина!

– Сто двадцать «где», полсотни «как» и триста «почему». – Новогорский допил чай. – Ты, Катя, прямо как моя вторая жена Лариса. Чудо что за женщина была… я с ней три месяца всего выдержал, несмотря на все ее неотразимые прелести. Хватит меня допрашивать, собирайся. Вон Ласкина к машине ковыляет. И умоляю – по дороге лучше молчи. Не то брошу на дороге. Мое слово – кремень.

Катя только плечиком дернула: еще чего – молчи!

– Мы мимо Мебельного поедем, да? – осведомилась она. – На пять секунд заскочим на место происшествия. Мне на березу, на овраг взглянуть надо. Тогда всю дорогу ни словечка не пророню.

Новогорский вышел, а она помедлила в кабинете.

– Никит, ты совсем в Раздольск переселился, да?

– Совсем… смотря по обстоятельствам. Захочешь навестить – милости прошу. – Он облокотился на стол. – Тут лучше, не находишь? На свежем воздухе… Покой, порядок, тишина. Покоя нет, порядка тоже, тишины… А может, карты лягут – так на Клязьме еще позагорать успею.

– Ты в Уваровке побывай, – тихо заметила Катя. – Это как раз от Клязьмы рукой подать. И в ее окрестностях. Обязательно.

Что-то в ее тоне прозвучало такое…

– Бывала в тех местах? – Никита поднялся: надо быть вежливым, дама уходит.

– У наших знакомых там дача.

– У ваших личных знакомых, Катерина Сергеевна? Это намек? На что – не понял?

– Я серьезно, Никит. Вредно столько пить на работе, – она фыркнула. – Там дача знакомых нашей семьи. Когда найдешь возможность посетить Уваровку и… ее окрестности, найди также возможность сообщить мне. Обменяемся впечатлениями. Хорошо? А сейчас, знаешь… плюнь на все. Тебе отдохнуть надо.

– Я плохо выгляжу?

– Без слез не взглянешь.

– А ты, как всегда, в форме: свежа, язвительна и… В общем, ладно, чушь несу, понял. – Он прислонился к стене. – Ни хрена не клеится, Кать, у меня. Ничего не контачит, а ведь думали, что…

– Утро вечера все равно мудренее. Ты же мне сказал: знаешь по этому делу ровно столько же, сколько и я. Так вот: я тоже пока ничего не понимаю, – утешила она его. – Ты не расстраивайся. Все образуется. И… съезди в Уваровку. Очень тебя прошу.

Свет в окне его кабинета – это было последнее, что она видела из окна старой «Волги» отдела специальных исследований. Километра через четыре у Мебельного Новогорский сдался на ее мольбы и свернул на проселок к платформе. Его коллега Ласкина – усталая, убаюканная таблетками – спала на заднем сиденье.

– Живо набирайся впечатлений и айда отсюда, – шепнул Новогорский. – Мне это место уже вот где. Девять часов уже, меня жена заждалась!

«Какая по счету?» – подумала Катя, вышла из машины. Свет фар выхватил из сумерек утоптанную тропу, уводившую в лес. Пройдя по ней метров пятьдесят, Катя увидела впереди что-то темное: высокий березовый пень, почти в половину человеческого роста, с надломами, а под углом к нему – ствол рухнувшей березы.

– Значит, труп Яковенко Листовы нашли здесь. – Она оглянулась: Новогорский плелся следом.

– Говорят, лежал поперек ствола. Возможно, экспертиза микрочастиц с его одежды это подтвердит. А могила его вон там, в овраге, была, внизу, – он ткнул в плотную чащу кустов справа от тропы.

Катя прошла еще немного вперед: сквозь деревья ярко светились огни какого-то дома. Помнится, участковый говорил, что там живет какой-то путейщик, жена его работает на станции в билетной кассе.

– Что же получается? – Она вернулась к березе. – Мальчишки нашли труп днем, двенадцати ведь еще не было, молочная лавка в полдень приезжает на Мебельный, обобрали Яковенко, оттащили в овраг, закопали… А ведь он тут действительно как будто напоказ был выставлен. Тут ведь станция. Отчего пассажиры, дачники его раньше Листовых не обнаружили?

– Тут с одиннадцати до половины первого перерыв, – нехотя буркнул Новогорский. – Если бы недоумки не подсуетились, парня бы нашли в час дня или чуть позже, когда народ бы с электричек на Мебельный пошел. Или дачники, или жильцы вон той халупы, когда бы с работы домой возвращались.

Катя молча кивнула: ее поразила эта деталь – труп скоро должны были найти, если бы не…

– А точное время смерти Яковенко теперь уже нельзя установить? – робко спросила она.

– Я не судебный медик. Там же вскрытие будет, Кать. Что ты какая-то странная сегодня, словно первый раз на свет родилась? Труп месячной давности, процесс распада пошел уже, черви, нечисть прочая из мира насекомых… Поехали, а? И что тебя к этому проклятому месту тянет?

Катя медленно оглянулась: черная безмолвная стена леса окружала их со всех сторон. Словно находились они не в двух шагах от человеческого жилья на дачной подмосковной станции, а где-нибудь в глухой непролазной тайге. Высоко над елями плыла в небе тусклая луна. Катя прикинула: родился месяц, скатился месяц. Впереди хрустнула ветка. Новогорский вернулся к машине. Тихо пятясь, Катя обогнула поваленную березу и тоже заторопилась прочь. Ночью в лесу, в котором убивают людей, она чувствовала себя очень неуютно.

Глава 13
ТАЙМ-АУТ НА РЕКЕ

Она чувствовала: пора взять тайм-аут. Устроить себе краткую передышку. Все эти лихорадочные поездки в Раздольск, эти странные приключения, беседы и впечатления пора на время прекратить. Надо сесть и спокойненько все переварить. Что? А вот это самое. И, возможно, поразмыслить над самым основным: что же все-таки в этом деле «не так»?

Вторник, 29 мая, запомнился Кате по многим причинам. Видимо, жажда покоя и тишины была чисто инстинктивной, потому что в этот день, точнее, в ночь на среду события приняли такой оборот, которого никто не ожидал. Этот день, рабочий, обыкновенный, Катя провела в пресс-центре, занимаясь своей рутинной работой: просматривала сводки происшествий, созванивалась с редакциями газет, делала наброски будущих статей, консультировалась в службах, добывала комментарии к уже написанному. И вот день – в меру солнечный, в меру пасмурный, в меру ветреный, в меру влажный, как это бывает в конце весны после смены погоды, сменил вечер. В шесть Катя закончила свои труды, вышла из здания ГУВД и медленно зашагала по Тверской.

Домой на Фрунзенскую возвращаться не хотелось: что ее там ждет? Пустая квартира. Вадькин бодрый голос на автоответчике: соизволил-таки драгоценный В. А. объявиться из своего «Сен-Готарда». Катя чувствовала себя совершенно одинокой. Все заняты, никому до нее нет дела – и друзьям, и приятельницам. Даже Мещерский стал куда-то исчезать по вечерам. Что ж, не вечно же он будет пришпилен к ее юбке. У него своя жизнь. Друг семьи – это ведь не рабство, не ярмо, а просто такое печальное хобби…

Колосов угнездился в своем Раздольске. Как же – ответственный от руководства, возглавляет оперативно-следственный штаб по раскрытию убийств! Пусть себя возглавляет. Мужчин хлебом не корми – дай только поруководить. Конечно, спору нет – Никита вымотан до предела. К коньяку вон даже потянуло. Катя вздохнула: жалей его, жалей. А чего, собственно? У него не клеится дело. Не раскрывается быстро и сразу. И он уже психует.

Она остановилась перед витринами «Кристобаль». Смотрела не столько на манекены, сколько на свое отражение. А вон и бутик дома Живанши. Странно, что ноги сами привели ее сюда. Помнится, Лиза о платье говорила, из-за которого у нее начались ссоры с этим… этим… Лицо Степана Базарова, словно мираж, соткалось из смога, окутывающего вечернюю Тверскую, из огней казино, из гула нескончаемого потока машин, автомобильных гудков, разговоров прохожих, смеха и криков подростков, лавирующих в толпе на новеньких роликах… «Я же не хочу о нем думать! Не желаю!»

Но… та, полузабытая уже в суете будней крошечная заноза снова ужалила сердце. Словно вот гвоздь на эмблеме, что ОН прикалывал на грудь своих учеников… Катя смотрела на манекены в витрине, манекены смотрели на нее и словно спрашивали: что с тобой? Чего тебе не хватает в этой жизни? Зачем тебе тот, кому ты совершенно не нужна? Зачем думать о нем? Зачем думать о нем вот так? Но кто же властен в своих мыслях? Никто. От недруга можно скрыться, от войн, катастроф и неурядиц – убежать, уехать, а от дури своей куда скроешься? Она коснулась витрины рукой, стекло было холодным, как лед. В феврале он привозил сюда Лизу, они смотрели вот на это самое сияющее колье, на эти браслеты, бижутерию. Он собирался купить ей дорогое платье к свадьбе, и… Лизу ошарашил его выбор. И она не придумала ничего лучше, как нажаловаться будущему свекру! Разве ябед можно одевать как принцесс? Разве они достойны такого внимания?

Катя открыла зеркальную дверь и зашла в бутик. Разглядывала стенды, витрины, вешалки. Дорого, красиво, вычурно, модно, изысканно. Ничего пугающего, эпатирующего. Может быть, коллекцию уже успели сменить? Лиза, помнится, что-то о дохлой саранче, прикрепленной к тканям, упоминала… Одно из вечерних платьев украшали разноцветные яркие кусочки кожи, меха. Что ж, стильно. И даже эти волосы тут уместны, на воротнике, манжетах и…

Шерсть… «Что? Что вы говорите? Нет, нет, благодарю вас…» Она отрицательно покачала головой – этот менеджер в красной водолазке уже минут пять как торчит рядом, спрашивает: не желает ли она примерить это платье. Нет, нет… И даже на цену не стоит смотреть… Шерсть… Шерсть на платье коллекции Александера Мак-Куина. Шерсть на трупе наемного убийцы, шерсть (или что там?) во рту сотрудника спецподразделения МВД. Вырванные клоки шерсти… вырванные во время борьбы, драки? Но ведь никакой борьбы вроде и не было. Эксперты в один голос твердят: нападение в обоих случаях было совершенно внезапно. Или все-таки они боролись, сражались, бились за свою жизнь как… «Пуля легче лихорадки…» «Сбросив доспехи, как боги неистовые бились, сильные как медведи…» С кем? Кто с кем бился там? Кто нападал, кто защищался? Кого увидел Грант во дворе той старой дачи в Половцеве? Кто встретил Яковенко на лесной дороге у поваленной березы?

Катя направилась к выходу из магазина. Странные у тебя фантазии, милочка, невероятные аллегории, чепуховые сравнения. Этот парень, этот близнец, этот учитель (чего интересно?) задел тебя своим пренебрежением. Глубоко задел, и ты никак не хочешь себе в этом признаться. А ты признайся, взгляни правде в глаза. А то ведь диапазон грез широк необычно: от убийств до наворотов модного кутюрье, от крови до… Этот забор в Половцеве, залитый кровью, черт… Она там, помнится, разыгрывала из себя великого следопыта, снова дурью маялась! Что, интересно, Никита тогда подумал о ней? Ясно, что-то этакое. У мужчин все на лице написано. Но Никита, несмотря на всю свою грозную стать, на весь антураж сыщика-профи, катастрофически застенчив с женщинами. Чуть что – краснеет, как девица, как кровь краснеет… Кровь… а ведь тот забор легче всего было испачкать в тех самых местах, только опустившись на четвереньки… Звериная поза, шерсть… Животное должно было находиться на месте происшествия в момент, когда… когда кровь хлестала из разорванного горла Гранта, когда Яковенко испускал дух на березе, словно выставленный напоказ всему свету, как этот вон манекен… Катя машинально прибавила шагу: к остановке подходил троллейбус первый номер. Можно на нем доехать до Каменного моста, до самой Москвы-реки, выйти и… Господи, отчего это мысли, которые ты сама себе запрещаешь, так настойчиво и неотступно тебя преследуют? Глупые мысли, терзающие бедную головенку. Мало ума, мало трезвости, мало опыта, знания жизни – зато бездна фантазии, болезненная впечатлительность и потрясающее легкомыслие. Это ее точный интеллектуальный портрет – Катя вздохнула. Вадька – человек прямой – сорок раз ей это повторял: одни книжки на уме. Мещерский – человек деликатный и вежливый – и тот триста раз просил ее не торопиться с выводами, не фантазировать, не забивать себе голову различной ерундой, глупыми сказками про…

Катя поморщилась: все, баста. Троллейбус еле полз в потоке машин. На набережной у Театра эстрады Катя вышла. К пристани причаливал прогулочный теплоходик. Если сесть на такой, то минут через сорок уже будешь дома на пристани напротив Парка культуры. Она часто так делала – все лучше, чем в метро-душегубке. Плыла по реке, дышала воздухом, бездумно глазела на воду, на берега…

Теплоход оказался полупустым: билеты кусаются, да и будний день. Катя устроилась на верхней, открытой палубе. Порылась в сумочке, извлекла плейер, надела наушники, нашарила кассету. Снова попались эти самые «блюблокерсы». Она так и не вернула их ЕГО брату. Он, этот близнец Дима…

Неподалеку уселся паренек в клетчатой американской ковбойке, тоже вздел наушники, порылся в потрепанном рюкзаке, извлек сигаретку, прикурил, и через три минуты его уже окутывало облако сладковатого тошнотворного дыма. Катя вздохнула: «травка». Ну что ты будешь с ними делать! Марихуанит, отрывается на природе. Эх, дети кока-колы, словно другое поколение вы, другой век, другая эра. Никакого контакта – ничего. Яркий пример – близнецы и их братец Иван. Между ними – пропасть, которую они даже не желают скрывать от посторонних. А отчего, почему так случилось? Интересно, чем этот Иван занимается? Учится где-нибудь? Надо будет при случае спросить. Он ровесник этого вот самого Листова, Костика-дауна. И тоже между ними – две огромные разницы. Но Листов хоть больной, умственно отсталый, семья у него нищая.. Надо же, Полторыизвилины похоронили Яковенко! Она вспомнила, как несколько раз видела мертвецов на улице: в переходе у «Националя», на ВДНХ. Шел человек, стало ему плохо, мементо мори и… Так ведь все проходили мимо! Брезгливо, испуганно обходили мертвое тело. Никто не остановился, никому словно бы дела не было до трупа. И вот два недоразвитых подростка, оказавшись в сходной ситуации, проявили инициативу: фактически поступили, как и подобает поступать человеку разумному – предали мертвое тело земле, выполнили долг. Правда, предварительно обобрав мертвеца… Интересно, а как бы развивались события, если бы труп Яковенко нашли сразу после убийства? Ведь его непременно должны были найти, если бы не этот случай…

– Ты чего одна? Скучаешь? – Сосед, резко улучшив настроение, нуждался теперь в компании. – Паршиво, да? С парнем не ладится? Брось, не переживай. Ты девчонка ничего, другого найдешь. Хочешь травки? Я не жадный, у меня на двоих хватит.

Катя покачала головой: господи, ну что ты скажешь? Предлагает ведь, свиненок такой, от чистого сердца! Яд предлагает. Щедрый мальчик. Читать такому мораль о вреде наркотиков? Напрасный труд. От детей кока-колы любые нравоучения отскакивают как от стенки горох.

– Не надо, спасибо, оставь себе. – Она усмехнулась; видели бы сейчас ее коллеги с Никитского! – Впрочем, и тебе, по-моему, достаточно. Ты зеленый совсем, как листья той липы, мальчик.

– Все равно мы все сдохнем… девочка. – Он сплюнул за борт. – Все. И ты, и я, и твой парень… Раньше, позже – какая разница?

Теплоход причалил к Фрунзенской набережной, они заторопились по сходням вниз. Наркоман в ковбойке, покачиваясь и вихляя на ходу бедрами, заковылял к Садовому кольцу. Катя вошла через арку в свой двор. Окна пустой квартиры на пятом этаже – заходящее солнце отражается в стеклах. Вот и еще один день долой. Кроме фантазий, рассуждений пустых, сердечных заноз и смутных подозрений, он не принес ничего конкретного. Бог с ними, со всеми. Может быть, Никита прав, и ей не стоит путаться у него под ногами во всей этой неразберихе?

Не разумнее ли бросить все это, заняться чем-то другим? Мало, что ли, уголовных дел по области – только успевай репортажи пиши. Редакторы газет рвут горячие материалы с руками.

Она вошла в подъезд, проверила почтовый ящик. Делала все чисто автоматически, хотя особой усталости не чувствовала. Прогулка по реке взбодрила, проветрила мозги. Нет, милочка, что проку себя обманывать? Теперь бросить все это уже не удастся. Катя внезапно поняла: ни одно дело не интересует ее так, как происшествия в Раздольске. И как себя ни заставляй, все равно не перестанешь соваться туда до тех пор, пока… Но она еще точно не знала, что значит это самое «пока». Однако у нее появилось предчувствие: скоро, очень скоро происходящее каким-то образом коснется и ее самой, лично. И ничего хорошего из всего этого не выйдет, потому что…

– Катя, на одну минуту, – сверху спускалась соседка. – Сегодня в восемь вечера собрание жильцов, абонентную плату за домофон будут собирать. Вы придете или сейчас деньги сдадите?

Катя полезла в сумочку. Дар предвидения, если это был он, спугнула грубая реальность с ее вечными жилищно-коммунальными проблемами.

Минут пять Катя толковала с соседкой о предстоящем ремонте крыши в их доме и покраске лестничных площадок, на все это тоже требовались деньги, затем вызвала лифт. Впереди ее ждал теплый душ, жареная рыба, фруктовый салат в холодильнике и одинокая, но мягкая кроватка. Утро вечера мудренее – так ей действительно казалось.

Глава 14
МУЖСКИЕ СЛЕЗЫ

Что это? Катя с трудом приоткрыла глаза. Телефон? Электронный будильник показывал чудовищную цифру: 4.17. Такая рань! За окном черно-синяя мгла. Но телефон упорно звонит. Господи ты боже мой! Она дотянулась до трубки. Уверена была: Вадька в своем «Сен-Готарде» колобродничает. «Личник» – личный телохранитель – несет при особе босса круглосуточное дежурство, и, пока тот почивает в своей персональной санаторной палате, личник мается от скуки и безделья. А тут еще ностальгия по Родине, по молодой подруге жизни…

– Алло! Вадька, это просто безбожно с твоей стороны! – забормотала Катя в трубку – глаза ее слипались. – Ты что, не знаешь, который у нас час?!

В трубке молчание. Потом чей-то хриплый вздох.

– Это не Вадим. Это я, Катя.

– Кто это я, простите?!

– Дима.

Этого еще не хватало! Катя через силу приподнялась на локте: близнец держит свое обещание позвонить и делает это в четыре утра. Ну и наглость! Голос у него какой-то странный, опять пьян, наверное…

– Дима, ночь – не время для бесед, – сказала она как можно тверже, насколько позволяло полусонное состояние. – Извините, всего хорошего. Если хотите, мы поговорим за…

– Катя, пожалуйста, не вешайте трубку… Я прошу вас… Катя, у меня умер отец.

– Что? Дима, Господи… Димочка… Владимир Кириллович? Когда?

– Вечером. Его увезли в ЦКБ, – Базаров говорил с трудом, точно выталкивая из себя слова. Речь его и вправду напоминала речь пьяного. – Я из машины звоню. Я еду… Катя, я не могу быть один. Я хочу вас сейчас видеть… Пожалуйста…

– Димочка, конечно, я… примите мои соболезнования… Боже, надо же, так неожиданно. Приезжайте, я сейчас скажу вам адрес. А где Степан, Ваня, Лиза, где ваш дядя?

– Скажите адрес, пожалуйста. – Он, кажется, не слышал ее вопросов. И это «пожалуйста» звучало словно просьба робота.

Катя сбивчиво пробормотала, где живет.

– Дима, только не гоните, бога ради. Будьте осторожны за рулем.

Она повесила трубку. Выскочила из кровати как ошпаренная, ринулась в ванну. Теплый душ – утренний дождь. Метнулась на кухню, высыпала в кофеварку чуть не полпачки кофе. Базарову в таком состоянии это не помешает. Нацепила первое, что попало под руку, – джинсы, футболку, свитер. Однако в зеркало даже в такой ситуации заглянуть не забыла.

О том, правильно ли она поступает, разрешив ему приехать ночью, Катя совсем не думала. А как же прикажете поступить в такой ситуации, когда у человека такое горе? Печальный опыт у Кати имелся. В университете за ней ухаживал сокурсник. Он тоже однажды позвонил вот так ночью. Бог знает, что она ему тогда молола. Влюбленные – воск в наших руках, делай с ними что хочешь, так ей тогда казалось. Студентик слушал ее молча, потом повесил трубку. Позже выяснилось, что он звонил Кате из больницы, мать его умирала в палате, умерла в ту ночь. Он был единственный сын, ни родственников, ни близких знакомых – никого не оказалось рядом в ту минуту. Но жаловаться он не хотел. Сколько времени прошло с тех пор, а воспоминание о своей нечуткости, о своем преступном бессердечии жгло Катю. Это был, по ее мнению, один из самых гадких поступков в ее жизни. И повторять его она не желала.

Она тревожилась лишь о том, как Базаров доедет в таком угнетенном состоянии. Спустилась на лифте, пересекла темный двор, вышла на набережную. Только-только рассветало. Фонари гасли один за другим. За рекой на том берегу выплывали из ночной мглы темные силуэты лип на аллеях Парка Горького. Его машину Катя увидела сразу – она шла на большой скорости. Благо набережная была пустынна.

Вот он остановился, резко затормозил. Катя побежала, наклонилась к стеклу: белое лицо близнеца за ним, точно гипсовая маска. Базаров облокотился на руль, сгорбился.

– Димочка, пойдемте, давайте руку… Бедный, бедный Владимир Кириллович… Сначала дедушка, теперь отец… Переживал, наверное, сильно, сердце не выдержало, да? Димочка, вы на меня не обращайте внимания: если хотите плакать – плачьте, будет легче… Это чушь, что мужчины плакать не должны. Все должны, когда на душе такое горе… И не говорите ничего. Идемте. Вот так. Давайте ключи. Как машину закрыть? Это кнопка? А сигнализация? Я сама, я умею. Не волнуйтесь. Сейчас выпьете горячего кофе, придете в себя немножко. – Катя видела, что он в шоковом состоянии, лепетала, успокаивая его. Не слова даже были важны, а голос, интонация, тембр.

Дмитрий обнял ее за плечи, видимо, не рассчитал своей силы, сжал, причинив боль. Она почувствовала себя неуютно. Но не стала высвобождаться, отталкивать его. Слышала бешеные удары сердца близнеца. Немного опомнился он только на кухне, после второй чашки крепчайшего кофе.

– Простите, что разбудил вас, Катя. – Он смотрел на нее и словно не видел.

– О чем вы, Дима? Такое горе, боже… Бедный Владимир Кириллович… Может быть, стоит Андрею Константиновичу позвонить, а?

– Я не так… совсем не так представлял нашу с вами следующую встречу. – Он упорно, даже в такой ситуации звал ее на «вы». – Совсем по-другому… Кто мог подумать только…

– Сердечный приступ, да? У Владимира Кирилловича случился сердечный приступ?

Базаров отрицательно покачал головой.

– Ему и тогда, на поминках, нездоровилось, – пробормотала она. – А что же врачи? Боже, куда же они смотрели?

И тут Базаров заплакал. У Кати сжалось сердце. Мужские слезы ужасны именно потому, что мужчины стыдятся их, всеми силами стараются удержать, скрыть, а это не получается, и слезы превращаются в истерические всхлипы, стоны, сдавленные рыдания и кашель. Катя тут же сама заревела, благо глаза всегда на мокром месте от жалости ко всему на свете.

Когда Дмитрий немного успокоился, она налила ему в кофе коньяка, в баре отыскала бутылку из Вадькиных запасов. Всыпала в кофеварку еще кофе.

– Где это с ним случилось, Дима? – спросила она. – Где ему стало плохо? На работе, дома?

– В ванной. Мы ничего не могли сделать, это как шаровая молния… Разряд и… Он уронил бритву в воду, понимаете, Катя? Даже не успел позвать на помощь – разряд и…

– Электробритву?

– Его током убило, Катя. Я вошел в ванную, а отец там… Это было… ужасно. Он не работал последнее время, плохо себя чувствовал. На даче после поминок остался – там воздух. Маруся за ним смотрела, сиделку мы пока не стали нанимать, у него же еще болей не было… Лекарства помогали и… Зачем же он так, господи, – Дмитрий говорил сбивчиво, она плохо понимала его. – Папа позвонил мне, просил приехать. Ваньке тоже позвонил. Словно чувствовал – собрал нас всех. За ужином сидели с ними, все было хорошо. Потом… вечер был уже, темно… Катя, мы через два часа только его хватились! Отца нигде нет. Дядя Валера наверху искал, а я заглянул в ванную и… Катя, он был там в воде, черный, страшный, я его даже не узнал в первую секунду! Он уронил бритву в воду – бриться хотел, наверное… Ночью бриться – на кой дьявол?! Электробритва, она же под током, дерьмо пластмассовое, ну и… Позвонил в «Скорую», я позвонил в Центральную клиническую – он там наблюдается, приехали две бригады – искусственное дыхание, массаж, но он же уже труп был, все бесполезно, поздно. – Базаров откинулся к стене, закрыл глаза. – Несчастный случай, сказали, – все под ним ходим… неосторожное обращение с электроприборами и… Врач милицию вызвал, приехали какие-то… А отца потом увезли в ЦКБ. В час ночи увезли. А мне утром надо в фирме быть, поставить всех в известность, проинформировать, все подготовить к… Катя, я не могу, чтобы он умер, понимаете? Не могу. Я поехал и… Не могу один быть сейчас. Квартира пустая… Простите меня, пожалуйста, что я к вам ввалился…

Она молча прижала его голову к своей груди. Волосы у него были густыми, жесткими, эта седина на висках… А кожа молодая, ухоженная, гладкая, наверное, массажист есть свой, парикмахер, эти молодые «яппи» сейчас за собой старательно следят…

– Ваш брат остался там? – спросила она.

– Я его не нашел. Он после ужина в Отрадное умотал, как всегда. Его черти постоянно где-то по ночам носят. Я по дороге туда заехал, разбудил этих его полудурков… Его не было. Они не знают, где он.

– Дима, а к вам на дачу, значит, и милиция приезжала? – осторожно поинтересовалась Катя.

– Врач «Скорой» вызвал, говорит, так полагается при несчастных случаях. Сначала приехали какие-то в форме – человек пять на «канарейке» своей. Потом парень на белых «Жигулях». С ними дядя Валера говорил, Ванька, бабушка. Я не мог. Мне врач укол какой-то сделал. Потом цэкабэшники отца забрали. Будет вскрытие – тоже, говорят, обязательно при несчастных…

– Димочка, чем я могу помочь? – Катя заглянула ему в глаза. – Очень, очень жаль вашего отца. Надо быть мужественным, Дима. Вы сильный, надо перетерпеть, подумать о своих близких, о братьях, бабушке. Вы теперь глава семьи. Вы и Степан. На вас…

– Степку семья с некоторых пор не интересует. Его ничего с некоторых пор не интересует, – Дмитрий наклонился к самым ее губам. – А вы со мной как с пацаном говорите, Катя… как с маленьким мальчиком добрая заботливая мама. – Он провел ладонью по ее волосам, бережно убрал со лба упавшую прядь.

– Чем я могу помочь, Дима? – тихо спросила она.

Хотя что было спрашивать? Все и так было ясно. О нет, маленьким мальчиком тут вряд ли кого можно было вообразить, скорее даже… Катя прикинула в уме: в любовных романах в подобной ситуации герой и героиня находили утешение в самых разнообразных вещах: медленно и со скорбью, медленно и печально… Все устраивалось словно само собой, изящно вниз соскальзывало платье, белье, расстегивались кнопки, крючочки, пряжки на поясе, «молнии» на брюках… Секс со слезами на глазах, душевная рана излечивается силой внезапно вспыхнувшего чувства… Сплошные «Девять с половиной недель», классический Залман Кинг и… Он был чертовски похож на своего брата! И вправду, одно лицо, точнее, две половины одного лица, два зеркальных отражения…

– В постель я вас не потащу, не бойтесь!

Он разжал объятия. Отстранился. Весь снова как-то потух, точно свечу задули. Спросил:

– Вы вся дрожите, холодно вам?

– Да, наверное… Утро свежее, надо окно на кухне закрыть. – Катя чувствовала: надо двигаться, ходить, разговаривать. Не надо молчать!

– Врете вы, Катя. Меня боитесь. Да я ж не спать сюда с тобой приехал! Не скотина же я…

– Я знаю, знаю. – Она чувствовала: в нем снова зреет тот ком воспоминаний пережитого, невыплаканных слез, жалоб. – Я все знаю, Димочка. Я вас не боюсь, это вы напрасно, просто я… Это хорошо, что вы ко мне приехали, Дима, хорошо. Когда на душе такое – одному нельзя, я это знаю, знаю… Нам о многом надо поговорить с вами… с тобой… я чувствую, догадываюсь. И мы обязательно поговорим об этом. Позже, когда… когда горе будет позади. У нас еще будет время. А сейчас успокойтесь. Все хорошо, все правильно, я тут, рядом с вами. Я никуда не уйду. Вы немножко отдохните, я буду рядом и…

Он поцеловал ее в губы. Этот поцелуй впоследствии она помнила долго. Дольше, чем ей бы того хотелось. Во рту остался привкус его слез, солоновато-горьких…

Он уехал в половине шестого. Она снова спустилась во двор, проводила его до машины. На прощание он сказал, что после обеда должен будет вернуться на дачу – его просили заехать в местную милицию: «Какие-то формальности… Какие? Просили быть…» Катя предложила поехать с ним: возможно, понадобится ее помощь в качестве «официального лица», она ведь сотрудница ГУВД, если возникнут сложности, то…

– Сколько смертей, Дима, сколько, – вздохнула она горестно. – В вашей семье повторный траур и там, в окрестностях вашей Уваровки, несчастье за несчастьем. Убийства, слыхали уже, наверное, – весь район слухами полон.

Он кивнул, но по его виду она поняла, насколько далек он сейчас от чужих бед.

– Я совсем не так представлял нашу встречу, – повторил он на прощание, – ну да… видно, не судьба.

– Ваш отец был хорошим человеком. Быть может, не таким знаменитым, как дед, но… Его будут помнить, Дима, – заверила Катя. – А насчет нашей с вами судьбы… Никто своей судьбы не знает. Она сама выбирает, как с нами поступать.