Текст книги "Сон над бездной"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

По ту сторону плотины на открытом всем ветрам пятачке была установлена могучая гранитная плита, а на ней высечены какие-то смутные сурового обличья фигуры – и вроде даже с мечами.

– Средневековый барельеф?

– Це ж камень «три чекиста», – ответил Тарас.

– А почему у них мечи?

– Для красоты. – Тарас сбавил скорость. – Кажут, ваши-то были, ну москали, гэбисты. В засаду они тут попали в сорок шестом к Вайде Марковцу.

– Бандеровец, что ль, был этот хлопец? – хмыкнул Кравченко. – А где же тогда ответный барельеф – борцам за «самостийность» от ОУН?

– Ты зубы-то не скаль, дружэ, а то и до кумы не доедем, – хмыкнул в ответ Тарас.

– Да боже мой! Мы просто спрашиваем, у нас ведь что-то вроде бесплатной экскурсии по окрестностям. – Кравченко покрутил ручку старенькой «Шкоды», опустил стекло. – Значит, нэма памятника самостийникам?

– Его в другом месте ставить трэба.

– Где же, если не секрет?

– В замке.

– А, понятно, это в краеведческом отделе музея?

– Гэбистов Марковец тут из пулемета положил, на плотине. Отряд у него был. Фрицев ни одного, мадьяры были и наши, местные. С тем отрядом и вошел он в замок. Да там со всеми и сгинул.

– А, все же поквиталась с лесным братом госбезопасность?

– С ним они в замке встретились, так у нас старики кажут.

– С кем это с ним? – удивился Мещерский.

– Кто, как жинка Назарчукова кажет, и вашу пани сегодня утром на площадке встретил.

– Ты про кого это, Тарас? – удивленно спросил Кравченко.

Вместо ответа охранник лишь еще прибавил скорости, заложив крутой вираж, – плотина и барельеф остались далеко позади, замелькал хвойный лес, затем у дороги засияли огни неоновой рекламы – в сумерках это производило не столь ошеломляющее впечатление, как ночью. «Карпатская сказка. Ресторан. Бар». Само строение было деревянным, в этаком гуцульском стиле – островерхая крыша, стрельчатые окна. Дерево потемнело от непогоды, рассохлось – ресторан был памятником советских времен, когда в Карпаты стремились на отдых со всех концов Союза как в «почти заграницу» – хоть и не Прибалтика, но все же и не Ялта, и не Кавминводы.

Несмотря на «советскую старину», световая реклама была новенькой, модерновой, продвинутой. И внутри все тоже было довольно забавно и не лишено своеобразного колорита – бочонок с пивом на барной стойке, на полках вдоль обшитых тесом стен – немецкие кружки с крышками, похожие на призовые кубки, бойкие «Вопли Видоплясова» из магнитолы и извивающаяся на шесте, воткнутом в дощатый пол, пухленькая, курносенькая, розовенькая, как свинка, стриптизерша в трусиках-стрингах и топлес. Мещерский, ожидавший увидать подслеповатый, засиженный мухами сельский «шинок», был приятно удивлен: попка и грудки упитанной стриптизерши поднимали настроение посетителям прямо с порога, а «Вопли» он слыхал как-то в одном московском клубе и тоже не остался равнодушным. А тут еще и пиво текло рекой. И многолюдное общество гуляло, развлекалось.

Бар был набит битком. Откуда взялись все эти посетители в горной глуши приграничья, было до поры до времени неясно. Присмотревшись, Мещерский распознал водителей большегрузов (отстойник был, оказывается, тут же, на шоссе за поворотом) – в основном чехов, словаков и венгров. Были тут и туристы – экскурсионный автобус притормозил у дверей «Карпатской сказки». Но основную массу пьющих пиво в этот вечер составляла горластая молодежь в штормовках и линялых джинсах – бритые наголо и буйноволосые, с бородами и без таковых, с загорелыми хохочущими подружками, стреляющими сигаретки, с гитарами в кожаных чехлах и еще с какими-то музыкальными инструментами, баулами и рюкзаками.

– Так це ж наш фестиваль, – пояснил Тарас. – От они и збираются в кучу. У нас тут кажну годину так. Скоро еще больше понаедут, палатки вокруг замка свои понаставят, а мы потом за ними их г… убирай.

– Весело вы тут живете, оказывается, – хмыкнул Кравченко, – с музыкой, с танцами. А я думал, вы тут только про хмырей-упырей истории туристам доверчивым впариваете.

Разговор происходил у барной стойки. За ней царил сурового вида бармен с черными как смоль гуцульскими усами, облаченный в вышитую украинскую сорочку. Он слышал слова Кравченко. Тугая струя пива из открытого им крана ударила в кружки.

– Ты им про Миланкину могилу сбрехал? – спросил он у Тараса.

– Ни, дядя Василь, ничо якого я не брехал. – Тарас впервые за этот вечер улыбнулся, схлебывая душистую пену.

– А что это за Миланкина могила? – сразу насторожился Мещерский.

– Там за поворотом холмик есть в лесу, – Тарас говорил громко, его слушали и из-за соседних столиков. – Дивчина тут одна была, Миланкой ее звали. У нее отец председатель сельсовета был, – отхлебнув пива, продолжил он, – а жених пограничником.

– На границе служил румынской, – подхватил кто-то из местных (в сигаретном дыму было и не разобрать толком кто), явно рассчитывая на внимание собравшихся. – Под Берлибашем на заставе. Он, значит, границу охранял, а она замуж выскочила за другого, шкуреха. Пограничник света белого невзвидел, лоб себе прострелил. Тело родителям отдали, они его сюда хоронить привезли. Ну, схоронили. Ну, помянули как полагается. А спустя девять дней Миланку ту, невесту его, нашли задушенной – как раз во-он там, в лесу. Муж-то у нее студентом был, биологом, птиц все по лесам подсчитывал, в журнал полевой вписывал. Она к нему на опытную станцию шла из села. Она-то шла, а он ее на лесной дороге и задрал.

– Кто он-то? – Мещерский подумал: в какой раз задается этот вот глупый вопрос?

– Та упырь! Пограничник-то упырем стал, мертвяком ходячим. Не стерпел, сердяга, та ж и отомстил бывшей невесте за измену.

– Здорово! Так и надо, – хмыкнул Кравченко. – Кремень был парень. Характер и с того света проявил. Одобрям, Серега, а?

Бармен Василь окинул его взглядом. Налил еще кружку пива. Туристы, слушавшие байку, зашумели.

– Тут ведь обряд у вас такой давно уже существует, экскурсовод нам говорила, – заметила толстая дама в ветровке и красной панамке, сидевшая в компании подруг-сорокалеток за столиком в углу. – Какое-то фольклорное действо вроде языческого карнавала.

– Будэ, будэ вам карнавал, – пообещал бармен.

– Тарас, так, значит, тот покойник, что Миланку придушил, теперь и в замок наведывается безобразить, да? – наивно и громко спросил охранника Кравченко.

– В каком замке? – бармен нахмурил черные брови.

– У вас тут один и есть. Там, на горе.

– А вы шо ж, оттуда? Не туристы?

– Мы оттуда, многоуважаемый. И мы не туристы.

– Шо ты им сбрехал? – спросил бармен Тараса.

– Ничо. Ты, дядя Василь, разве не слышал, шо утром было?

– Слышал, Евдомаха заезжал, так то ж вроде несчастный случай. Баба та по пьянке вниз сорвалась.

– Ни, – Тарас покачал головой. – Нема пьянки, дядько Василь.

– А что случилось в замке? – начали наперебой спрашивать посетители.

– Женщина погибла, – громко объявил Кравченко.

– А как, почему? Каким образом?

– Да мы не знаем. Что вы нас-то спрашиваете? – Кравченко только плечами пожимал. – Это здешнюю милицию спрашивать надо. Или вот, – он положил Тарасу руку на плечо. – Ты вроде, дорогой, какую-то историю хотел нам рассказать про замок?

– Шо ты им сбрехал?! – уже зло и грозно спросил бармен.

Тарас отодвинул недопитую кружку пива. В баре повисла напряженная тишина – все с любопытством ждали, какой еще страшилкой их угостят напоследок. Но охранник молча поднялся со стула.

– Геть до хаты, брехун, – бросил вслед ему бармен. Повернулся и включил на полную громкость телевизор, висевший над стойкой.

На экране замелькали голубые и оранжевые полотнища, шел репортаж с улиц украинской столицы, где продолжались многолюдные демонстрации за и против роспуска Верховной Рады. Разогретые пивом посетители начали обсуждать последние новости. Яростно, пристрастно, как это и водится, заспорили о политике. И сразу все забыли – байки, охранника Тараса, даже стриптиз показался пресным по сравнению с последними теледебатами лидеров партий и депутатов. Чешские и венгерские дальнобойщики с праздной скукой, покуривая трубки, взирали на кипевшие в баре политические страсти. Кравченко, оставив Мещерского у стойки, вышел на воздух тоже покурить.

К его удивлению, Тарас не уехал – красная «Шкода» стояла возле бара.

– Поди до менэ, – поманил он Кравченко из салона. – Вот шо, друже… Ты лучше про все это забудь.

– Про что, Тарас? Про женишка-упыря или про трех чекистов?

– Упырь – брехня, не было никакой Миланки, понял? А чекисты были, и Вайда Марковец с отрядом был, дед мне про него рассказывал. И в замок они приходили, да обратно ни один не вышел. – Тарас неожиданно притянул Кравченко к себе за куртку. – И с вами со всеми такое ж может случиться. Что глядишь? Может, пани ваша первой ему в когти попалась.

– Тарас, слушай, брось, а? За кого ты меня принимаешь? За дурака?

– Его видели, понял? – прошипел Тарас. – Многие тут у нас видели. Тетка Параскева с почты, Федул, что завфермой был. Его потом в больницу увезли в Ужгород… И отец дядько Василя тоже видел его однажды. Лунная ночь была. Такая ж, как сейчас. Он в окно заглянул – отец Василя потом всяку ночь окна ставнями наглухо закрывал и засовом закладывал – а ведь он только заглянул, не вошел к нему в хату, – Тарас еще ближе притянул к себе Кравченко, дыша пивом ему в лицо. – Ты меня про аварию спрашивал. Не было утром никакой аварии. То опять знаки его были. Запомни: увидишь птиц растерзанных, знай – он уже где-то поблизости. А может, и за твоей спиной – не дай тебе боже, друже, оглянуться!

– Тарас, ты знаешь… отпусти-ка меня, – Кравченко буквально отодрал от себя парня. – Ты пьян, что ли?

– Я не пьян. Я-то уж тикаю, отпуск взял на две недели, еще погляжу, вернусь ли. А вы-то в замке остаетесь!

Красная «Шкода» газанула и через мгновение скрылась за поворотом.

– Дурдом, – подытожил Кравченко.

– Что ты там все бубнишь, Вадик? – Мещерский, которого достали шум-гам, политические склоки, а также ставки на «садовников» и «водопроводчиков», коими в местном ресторанном тотализаторе обозначались участники киевских баталий, тоже выполз на воздух. – А пиво тут ничего. И ночь какая лунная!

– Полный дурдом, Серега.

– Это где?

Но Кравченко не успел обозначить точных координат дурдома, не успел поделиться услышанным – лунную (хоть Куинджи воскрешай, пейзаж писать) карпатскую ночь разорвал гул и грохот, рокот мощных винтов. Низко над горами летел вертолет. Он держал курс в сторону Нивецкого замка.

Глава 15
ЛЕКАРСТВО

Она очень хотела, чтобы к ней пришел отец. Но он не пришел. Вместо него появился Илья – этот четырнадцатилетний толстый мальчишка. Сел рядом. Пялился как сыч. Смотрел, как она рыдает.

– Маша…

Маша Шерлинг ощущала себя оторванной с мясом, с кровью от окружающего мира. Оторвали, отодрали, отсекли, отрезали по живому. Как больно, как же больно!

– Маша, я плед принес. На вот, укройся, ты дрожишь вся.

Точно – ее била дрожь. Слезы текли по щекам, она не в силах была их остановить. Мир изменился в одночасье. Стал жестоким, ужасным. В таком мире не хотелось жить, не хотелось играть на скрипке, разбирать первые такты концерта Сарасате, ехать в Мюнхен заниматься в мастер-классе, побеждать на конкурсах. Не хотелось любить – страшно было любить.

Она так хотела, чтобы пришел отец. Но он не шел. Пил в гостиной неразбавленный скоч.

Она так хотела, чтобы пришел Богдан – ее самый, самый первый. Единственный. Чей образ во все дни их разлуки неотступно преследовал ее. С воспоминаниями о ком она засыпала каждую ночь и просыпалась каждое утро.

Та комната в приморском отеле в Брайтоне… Полосатые обои. Холодный зимний дождь за окном. Треск поленьев в камине. Его руки на ее бедрах. Его губы на ее губах. Его сила. Его прикосновения. Ее любовь.

Сладкий, незабвенный, неповторимый… Подарок на Рождество в виде опыта физической любви. Нет, просто любви. А потом после комнаты в брайтоновском отеле, после полосатых обоев, поцелуев и объятий, после того ужина в сельском пабе и гонки на мотоцикле по набережной – ничего, ничего, совсем ничего. Ни звонков, ни приветов. Огонек зажженной спички… Если зажечь спичку и думать о том, кого любишь всем сердцем, то можно узнать… Если сгоревшая спичка, черный стебелек отклонится влево, к сердцу, он все еще любит тебя. А если вправо – и думать о тебе забыл. Вправо, всегда только вправо…

Он забыл. И даже сейчас, когда матери нет, когда она умерла, разбилась, упав с такой высоты, расколов череп о камни, – его нет здесь. Нет.

– Маша, – Илья, четырнадцатилетний, толстый, казавшийся ей прежде таким забавным, тронул ее за руку. – Маша, ну не надо так… Ну успокойся. Хочешь, я для тебя… Я все для тебя сделаю.

– Что ты можешь для меня сделать?

– Что захочешь, что прикажешь.

Зачем он это говорит? Чем он может помочь? А Богдан чем может помочь?

– Иди, оставь меня, я хочу побыть одна.

– Нет, я останусь тут, с тобой.

– Принеси мне воды.

Толстый мальчишка, увесистый колобок и – бегом по каменной галерее. Что-то кричит официанту. И вот уже несется обратно со стаканом минеральной воды, как толстый метеор. Как смешная жирная комета…

– Маша, пойдем, ты замерзла совсем.

Они в нише каменной галереи на плетеном диване. Нишу не видно с террасы – мешает густой плющ. Не видно и из окон гостиной. Они тут как в каменном гроте – скрыты от всех.

– Где мой отец? – спрашивает Маша.

– Он с Андреем Богдановичем.

– А Богдана ты видел?

– Богдана? Нет.

Илья отворачивается. Забирает у нее стакан. Наклоняется, ставит на каменные плиты пола. Его рука робко касается ее ступни. На ногах Маши – плетеные шлепки-босоножки, в которых она хотела утром ехать на водопад. Вместе с матерью Лидией Антоновной – на водопад. Никогда теперь им уже вместе никуда не ездить.

– Ноги у тебя как лед. – Илья неожиданно опускается на колени – толстый смешной мальчик, – начинает растирать, массировать ее ноги, согревает их.

Ей хочется оттолкнуть его. Пнуть босой ногой прямо ему в грудь, чтобы он уже никогда не смел, не трогал ее… Но ноги ее и правда ледяные. А он гладит их, согревает. От массажа и растираний по всему телу струится тепло.

Внезапно Маша чувствует, что они не одни. Поднимает голову – возле дивана Олег Гиз. Тот самый Гиз, экстрасенс, психотерапевт, которого терпеть не может ее отец и которому год назад ее теперь уже покойная мать переплатила кучу денег за какие-то там сеансы психоанализа – так она это называла.

Илья тоже видит Гиза, отпускает ноги Маши, неуклюже поднимается с колен. Щеки его полыхают румянцем. Но он не уходит.

– Что же ты перестал? – тихо спрашивает Гиз. Голос у него приятный, мужественный и одновременно успокаивающий, обволакивающий, такому голосу грех не довериться, не подчиниться. – Ты все правильно делал, Илюша. Это как раз то, что ей сейчас нужно. Верно, Маша?

– Да… то есть нет… Оставьте меня. Илюшка, уйди.

– Он пытается тебе помочь. Ведь и ты тоже пыталась ему помочь, когда он говорил тебе про отца.

– Его отец живой, а моя мама…

– Тихо, тихо, тсс! – Гиз садится с ней рядом, обнимает ее за плечи. Она, снова вспомнив, судорожно трясется от плача. Он прижимает ее к своей груди. Гладит по спине теплой ладонью. Чужой, совсем чужой, посторонний человек. – Все пройдет. Время потерь…

Илья стоит рядом с диваном. В эту минуту он ненавидит Гиза, как ненавидят злейшего врага, который пришел и все разрушил.

– Илюша, я тебя попрошу об одном одолжении. Небольшом. – Гиз смотрит на него.

– Что вам от меня надо? – грубо спрашивает мальчик.

– Будь добр, сходи за Богданом. Он в Рыцарском зале. Кажется, вместе со своей тетей Златой Михайловной они смотрят музейную коллекцию. В такие скорбные часы хочется отвлечься любым способом, это понятно. М-да… Ты попроси его прийти сюда, на галерею.

– Я не пойду. – Илья отворачивается.

– Но я очень тебя прошу.

– Сами идите за своим Богданом.

– Маша… Машенька, ничего, если Илюша приведет его сюда? – Гиз спрашивает это так, словно отказа Ильи и не существует в природе.

Маша всхлипывает. Кивает.

– Видишь, это нужно. Это полезно, – Гиз разговаривает с Ильей как со взрослым. – Знаешь, мужчина, если он, конечно, настоящий мужчина, должен порой идти на жертвы. Даже если это очень трудно. Если очень не хочется. Даже если воображается, что это предлагает сделать твой злейший враг. – Гиз печально улыбается смущенному мальчику. – Это послужит лучшим лекарством для нее, – он указывает глазами на Машу, – вот увидишь.

Илья круто поворачивается и во весь дух несется по галерее, спускается по лестнице, скрывается в каменном лабиринте.

– Богдан сейчас придет, – шепчет Гиз.

– Олег, вы помните маму?

– Конечно.

– Они говорят, что она сделала это сама… Я слышала – мать Богдана кому-то звонила, говорила… И эта Злата тоже. Они уже сплетничают о моей матери! А я не верю, она не могла… она не могла этого сделать! Не могла бросить нас с папой!

– Она не делала этого сама. – Гиз ладонью вытирает слезы с ее щек. – Но ты сейчас про это не думай. Не надо. Вон идет Богдан. Ты его очень любишь?

– Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

– Разве такого, как он, можно не любить?

– Я… я его не люблю. Я его ненавижу.

Богдан идет по галерее. Вид у него обескураженный и виноватый. За ним как побитый плетется Илья. Гиз встает с плетеного дивана. Он словно уступает место. Илья направляется к Маше, но Гиз мягко удерживает его.

– Нет, – шепчет он. – Пойдем. Они останутся, а ты, Илюша, проводи меня к своему отцу.

Илья дергает плечом. Сбрасывает его руку. Но все напрасно. Сам не зная как, он подчиняется. Увлекаемый Гизом, он оборачивается на середине галереи. На его месте на диване возле Маши Шерлинг сидит Богдан. Что-то тихо говорит ей – успокаивает или просит прощения? Внезапно Маша порывисто и страстно обнимает его за шею.

Илье кажется, что он слепнет, но он молчит.

– Где твой отец? – спрашивает Гиз.

Но ответа не получает – лунную ночь (господи, тут на замковой галерее никто и не заметил, как она спустилась, сменив дневные декорации), как и там, за плотиной над «Карпатской сказкой», вспарывает гул вертолета. Вертолет выплывает из-за гор. Кружит как стервятник над замком, снижаясь над вертолетной площадкой (это еще одно новшество неугомонного Лесюка на территории музейного комплекса).

– Смотри-ка, к нам гости из Киева, – говорит Гиз. – Что, пойдем встречать?

– Не хочу, – отрывисто бросает Илья, но тем не менее устремляется за Гизом, как послушная собачонка.

Глава 16
«LILIATA…»

На вертолете из Киева прилетела группа депутатов и представителей сразу двух партийных блоков, безуспешно пытавшихся сплотиться и создать парламентскую коалицию. Среди депутатов преобладали мужчины в дорогих, но помятых в дороге костюмах. Среди представителей партийных блоков было больше дам – зрелых, решительных и целеустремленных. И тех, и тех Елена Андреевна знала и по Лондону, и по Праге. Судя по их виду, о произошедшем с Шагариным там, в Праге, и тем более об утренней трагедии они во всех подробностях не знали. Или, возможно, просто не придавали всему этому значения – последние политические события затмевали для них все. Эмоции перехлестывали через край.

– Петр Петрович должен немедленно нас принять!

– Но он не может, он нездоров, здесь он находится частным порядком на отдыхе.

– Елена Андреевна, дорогая, бесценная, он обязан принять нас. Дело не терпит отлагательств. До принятия решения по кандидатуре премьера в Киеве остаются считаные часы. Если оппозиция провалит нашего кандидата, парламент будет распущен, а это значит, что сразу к чертям полетит все, чего мы с таким трудом добились. Мы должны знать мнение Петра Петровича по ряду вопросов. Его советы в прошлом всегда…

– Но он не в состоянии сейчас давать какие-либо советы.

– Елена Андреевна, сейчас не время болеть такому человеку, как ваш муж. В конце концов, он многим обязан Украине. И даже одно то, что он в настоящий момент, несмотря ни на какие там запросы об экстрадиции сопредельного государства, гостит в нашей стране… В конце концов, либеральные ценности требуют, чтобы их защищали на баррикадах, а не отсиживались в кустах, когда наши фракции терпят поражение за поражением!

– Пусть поговорят, Лена, – хмуро сказал Елене Андреевне Андрей Богданович Лесюк. – С самого Киева ведь летели, не с Жмеринки.

И Елене Андреевне ничего не оставалось делать, как повести делегацию в апартаменты Шагарина. Только она и Лесюк присутствовали при этой беседе при закрытых дверях. Беседа на удивление закончилась быстро. Киевские гости нервной стайкой спешно направились к вертолетной площадке. Лица у всех были изумленные и растерянные.

За их исходом из окна гостиной наблюдал Олег Гиз. Его никто не видел, когда он тоже направился к Шагарину: Елена Андреевна и Лесюк покинули Петра Петровича вместе с визитерами. Лесюк, как хозяин, должен был проводить, усадить в вертолет, объяснить наконец…

– Он изменился до неузнаваемости!

– Вы слышали, что он говорил?!

– Андрей Богданович, а что с ним такое было? Мы думали, сердечный приступ или микроинсульт.

– Нет, вы слыхали, что он ответил, когда я спросил, есть ли шансы провести нашу кандидатуру премьера?!

Гиз тихо открыл дверь. Мягкий свет настольных ламп. Персидский антикварный ковер на полу. Луна заглядывала в комнату, освещая темную фигуру у окна. Паркет заскрипел.

– С возвращением, – тихо сказал Олег Гиз. – Они сказали мне, что ты вернешься. Они не солгали.

Если бы кто-то – та же Елена Андреевна – слышал этот разговор, то удивился бы безмерно: прежде Гиз, несмотря на свое довольно короткое знакомство с Петром Петровичем Шагариным, никогда не обращался к нему на «ты», только на «вы».

– Они сказали, у тебя послание.

Паркет снова заскрипел – Петр Петрович Шагарин отвернулся от окна, от луны.

– Что ж ты? Онемел? – спросил Гиз. – Я хочу знать. Ты помнишь меня, ты знаешь, кто я?

– Да, – голос Шагарина был тусклый.

– Тогда говори! – Голос Гиза зазвучал повелительно. (Ах, как это было непохоже на их последнее общение в Лондоне полгода назад, когда всерьез или в шутку, в шутку или всерьез Гиз за очень крупное вознаграждение, предложенное Шагариным, взялся за составление астрологического прогноза развития политической ситуации – мировой, глобальной и российской предвыборной в частности.)

– Тебе там не понравится, – сказал Шагарин. – Никому не понравится.

Гиз напряженно ждал.

– И это все, что ты можешь мне сообщить?

– Возможно лишь то, что состоялось. – Шагарин шагнул к Гизу, и – о, странность! – тот резко, испуганно отпрянул от него, но тут же взял себя в руки.

– Я закурю. Курить тут можно? – спросил он хрипло. Щелкнул зажигалкой. Огонек сигареты осветил его лицо.

– Сегодня утром погибла Лида, – сказал он. – Ты ее помнишь? Знаешь, кто она?

– Да, чужая жена. Видишь, я помню, я не забыл. – Губы Шагарина скривила улыбка.

– А что ты помнишь еще? – напряженно спросил Гиз. – Что ты видел?

– Тебе там не понравится, – повторил Шагарин и повторил опять и опять как робот, как заигранная пластинка: – Не понравится, не понравится…

Вадим Кравченко и Сергей Мещерский вернулись в замок на «частнике», что называется, к шапочному разбору. Киевские гости на их глазах погрузились в вертолет и улетели в ночь – чао, ариведерчи, здоровеньки булы!

– Что тут без нас творилось? Опять мы все пропустили, – вздохнул Мещерский. – Я этого мужика с портфелем раз сто, наверное, по телику видел зимой, ну когда газовый кризис был. А дамочка и тот, в очках и ботинках из кожи игуаны, выступали на митинге на майдане Незалежности, их тоже все время показывали.

– В ботинках из кожи игуаны? – хмыкнул Кравченко.

– Тогда он в пальто был. Пели они еще с Юлией Тимошенко. Я думал, она сама прилетела, – наивно признался Мещерский. – Злата Михайловна на нее немного похожа, только красивее в сто раз. Интересно все-таки, что тут было?

– Да, много я бы отдал, Серега, чтобы понять, что тут происходит.

Мещерский глянул на приятеля.

– О чем вы беседовали с Тарасом? – тревожно спросил он. – Он что-то про Лидию Антоновну тебе сказал, да?

– Кто вам сказал про Лидию Антоновну? – раздался за их спинами громкий голос.

Они обернулись – в лучах электрической подсветки, которая уже как желтое облако в этот ночной час окутало Верхний замок, стоял Богдан Лесюк. На нем был яркий красно-черный кожаный костюм байкера. В этом облегающем, блестящем, как панцирь, костюме Богдан показался Мещерскому похожим на жука из «Дюймовочки» – я жжжук, джентльмен! Черный байкеровский шлем был зажат у него под мышкой.

– Кататься на ночь глядя? – спросил его Кравченко.

– Я езжу всегда, в любую погоду, ночью и утром, в любой стране, по любым трассам. Это уже привычка. Так кто что там болтает про Лидию Антоновну? – Богдан хмурил брови. – Вот что, пацаны, я человек простой, и давайте по-простому, без этого самого… без прикола. По всему видно, вы пацаны умные и в охране не первый год. Дураков бы Шагарин к себе не нанял, так что… Я не из пустого любопытства, поймите. Маша… мы тут вот с ней все сидели, – он кивнул в темноту. – Я просто не знал, как ее унять. Истерика у нее. А я на такие вещи смотреть спокойно не могу.

– А кто может? – спросил Кравченко.

– Ну, ты не цепляйся к словам-то, пацан.

– Он тебе не пацан, придурок, – кто-то выпалил это из темноты пылко и зло. В пятно света из темной каменной ниши шагнул Илья. Мещерскому показалось, что парень давненько уже был там – притаился и тоже наблюдал за отлетом вертолета.

– Тебе-то еще чего? – грубо спросил его Богдан. – Двигай отсюда, тут взрослые разговаривают, понял?

– О Лидии Антоновне речь не шла, – быстро сказал Кравченко. – Мы ездили в пивбар. Ну и наслушались там разных разностей про здешние места и красоты. И с охранником вашим беседовали, Тарасом. Странное впечатление он на меня произвел. У него с головой все в порядке? Боится он чего-то вроде, так боится, что признался мне – мол, тикаю отсюда, вряд ли вернусь.

Богдан рывком достал из нагрудного кармана байкеровской куртки сотовый.

– Але, Пилипчук? Что с Тарасом? Он что, уволился? Почему мы с отцом не знаем? – спросил он, выслушал ответ, потом дал отбой. – Ничего он и не уволился, отпуск у него двухнедельный просто. Правда, не по графику.

– У меня сложилось впечатление, что насчет замка за его стенами бродят какие-то слухи, – заметил Кравченко. – И несчастье, скажем пока так, произошедшее с Лидией Антоновной, дало для этих странных слухов новую пищу.

– Вы думаете, что Машину мать кто-то убил? – спросил Илья. – А кто?

– Заткнись ты, – процедил Богдан.

Мещерский отметил, что здесь, в кругу ровесников, Богдан Лесюк отбросил всю свою вежливость и обращался с сыном Шагарина весьма бесцеремонно.

– Только не надо ссориться, – примирительно сказал Мещерский, обнял Илью, который был выше и толще его. – Илюша, никто тут не думает, что это было убийство.

– Врете вы, вы бы на свои лица сегодня утром глянули, – Илья скорчил рожу. – Вот какие вы все были, когда изо рва вылезли, я видел.

– Ну и что вам набрехали в баре эти алкаши? – с усмешкой спросил Богдан.

– Да понять невозможно. Про каких-то растерзанных птиц, что иногда на дороге находят, – оживился Кравченко.

– Их не только на дороге находят. Но и в лесу.

– Ага. Вот как?

– Тут леса кругом, – пожал плечами Богдан. – А в них, между прочим, зверья разного полно. Барсуки, лисы, хорьки вонючие. На кабанов тут в горах охотиться со всей Украины приезжают, из Германии даже. А зверье, оно, между прочим, друг друга жрет.

– Конечно, я так и подумал сразу, что растерзанные птицы – это результат нападения каких-то хищников, что кишат в здешних горах, – согласился Кравченко. – Ведь кишмя кишат, правда? Но в вашем баре мои доводы и слушать не стали, а начали глухо намекать на какую-то стародавнюю историю еще эпохи лесных братьев. Про какого-то бандеровца Марковца и про его погибший в замке отряд пошла речь.

– Марковец с Бандерой на ножах был, никогда они вместе не были, – усмехнулся Богдан. – А здесь, у нас в горах и в Мукачеве, откуда он был родом, про него тыща рассказов ходит, как в Гуляй-Поле про Махно. В Интернете даже есть форум его фанатов и создан фан-клуб. Они с меня деньги слупить хотели, только я их послал подальше. Нам замок и так недешево обходится, памятничек долбаной старины… Погиб он с отрядом и правда здесь, в замке, в сорок шестом году.

– Вы, Богдан, кажется, хотели рассказать эту историю вчера за ужином, – напомнил Мещерский (для него смысл беседы был пока не очень ясен). – Официант еще что-то разбил…

– Ну, хотел. Здесь же все и случилось, в подвале. За Марковцем особисты по горам гонялись. Замок с конца войны заброшенный стоял. Марковец с отрядом вошел в него, думал, что это вроде крепости будет. А это была ловушка, понимаете? Особисты его как волка обложили. Предложили сдаться, дали ночь на размышление. Он ночью решил уйти из замка через подвал и подземный ход.

– А тут и подземный ход есть? – спросил Мещерский.

– Конечно, есть, как и в любой средневековой крепости. Сейчас закрыт, – хмыкнул Богдан. – Марковец с отрядом спустились в подземный ход. А особисты не дураки были, это предусмотрели – там уже засада ждала и пулемет. Там всех их и перестреляли, как в подземной могиле. Вот и вся история.

– Вся? – разочарованно спросил Кравченко. – А как же тогда… Нет, Богдан, мне все-таки кажется, что от этих сумрачных стен должно веять чем-то этаким… допотопным, легендарным, потусторонним. Ваша-то история за ужином про убийство в графском семействе, а?

– Богдан уже успел рассказать эту историю?

Теперь уже на голос из темноты обернулись все четверо. Обернулись и увидели Олега Гиза. Он подошел к ним – Мещерский отметил, что у этого странного типа, обозначенного как волхв и колдун, мягкая, неслышная, ну, совершенно тигриная походка. Гиз курил сигарету. Чем окончилась его беседа с Шагариным, по его бесстрастному и такому красивому лицу понять было нельзя. Да они и не подозревали об этой беседе.

– Кто-нибудь обязательно должен был ее рассказать, я так и думал. До того, как все начнется, – сказал Гиз.

– Начнется что? – спросил Кравченко.

– Новый круг. Повторение цикла, – Гиз улыбнулся. – Но тут и другую историю уже успели рассказать. Позднюю. Я слышал про пулемет в подвале. Но это заблуждение.

– Олег, слушай, знаешь что? – хмыкнул Богдан. – Ты это… вот это со мной, при мне не надо, понял? При ком угодно, при матери моей, при Злате, при Лидии покойной, которая в рот тебе смотрела, – можешь все что угодно, бредить, лапшу вешать килограммами. Но при мне затыкай свой фонтан, усек?

– Я как-то однажды по его же просьбе погадал ему, – Гиз улыбался, обращаясь к Кравченко и Мещерскому (видимо, как к нейтральной стороне). – Старое цыганское гадание. Вернее верного. А он на меня с тех пор взъелся.