Текст книги "Прощай, Византия!"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 19
ВАРСОНОФЬЕВСКИЙ

Утро Никита Колосов провел на Петровке, 38. Вместе с московскими коллегами он отправился в экспертно-криминалистическое управление, где ознакомился с результатами баллистической экспертизы пуль. Долго сидели с экспертами над схемой места происшествия, смотрели видеозапись осмотра, устанавливая тот самый оконный проем в строящейся многоэтажке, откуда были сделаны выстрелы. Эксперты-баллисты сошлись во мнениях: судя по траектории, все три выстрела были сделаны с четвертого этажа (всего в недостроенном здании было девять законченных этажей). Для проверки повторно выехали на Мичуринский проспект, осмотрели дом, лестничные пролеты, стройплощадку, пытаясь установить, каким образом преступник попал на территорию строящегося объекта и, самое главное, каким путем мог оттуда уйти. К сожалению, удобных путей отхода было выявлено сразу несколько. Ничего конкретного не дала и детальная отработка прилегающего микрорайона. Московские оперативники бросили значительные силы на установление возможных очевидцев. Но этих самых важных очевидцев, несмотря на то, что убийство произошло днем, не было. Жители окрестных домов, пассажиры автобусов, прохожие не слышали выстрелов. Никто не заметил ничего подозрительного – ни человека, убегавшего через стройплощадку от многоэтажки, ни припаркованной машины, скрывшейся сразу же после того, как во дворе колледжа поднялась суматоха.

Тот, кто застрелил Федора Абаканова, сделал свою работу чисто, быстро, крайне дерзко и профессионально. Не оставив следов, этот «некто» как фантом растворился в огромном городе. Колосов сравнивал оба убийства. В том, что оба они связаны, не было ни малейших сомнений, но разный на первый взгляд почерк, разные обстоятельства заставляли задуматься. «Там, на шоссе орудовал ножом, – размышлял Колосов. – Здесь использовал оптику, дерзость, жестокость… Эпатаж в обоих случаях налицо, но все же…. Почему там нож, а здесь стрельба по живой мишени? Если правда он выслеживал мальчишку, вполне мог бы встретить его где-нибудь на улице вечером возле клуба или где они там, эти тинейджеры, собирались, финкой под ребро пырнуть, а не устраивать пальбу в белый свет, как в копейку… Или же это демонстрация силы? Стреляя среди бела дня, он хотел не только убить намеченную жертву, но и запугать… запугать остальных?»

Вопросов было множество. И на прославленной Петровке, 38 ответов на них пока было не найти. Там сами еще только-только въезжали в картину происшествия в целом, запрашивая для себя у Колосова материалы по убийству Евдокии Абакановой.

Мешало еще кое-что. Катя оказалась права: о стрельбе по колледжу и «трагическом убийстве школьника» с утра пораньше передали все новостные телеканалы. Фамилия «Абаканов» еще не засветилась в эфире – пресс-служба Петровки данные о личности потерпевшего журналистам намеренно не предоставила. Но уже к вечеру – Колосов был в этом уверен – средства массовой информации сами бы все разнюхали. Достаточно было их корреспондентам просто приехать в колледж, где к этому времени уже закончила работу следственно-оперативная группа.

Колосов вернулся в главк, доложил ситуацию по делу начальнику управления розыска. «Как с товарищем Ануфриевым сработались?» – поинтересовался шеф. Никита пожал плечами. Ануфриева в главке не было. И где он обретался, никто не знал. Колосов вспомнил свой вчерашний разговор с ним. Да, коллега из «Большого дома» новому повороту абакановского дела не удивился. Означало ли это, что он был внутренне готов к тому, что список жертв будет день ото дня расти?

Это и кое-что другое Колосов решил прояснить для себя, причем не откладывая. Он всеми фибрами души ощущал, что коллега «оттуда» держит его на голодном информационном пайке. И такое положение дел после того, как среди бела дня был как заяц подстрелен шестнадцатилетний пацан, Колосова уже категорически не устраивало. Он позвонил Ануфриеву. Услышал знакомое тусклое «алло, я слушаю». Сухо проинформировал коллегу о результатах баллистической экспертизы. Спросил, приедет ли тот в главк на Никитский. Ануфриев все так же тускло ответил, что как раз сегодня он занят: «Что же вы думаете, что, кроме вашего дела, у меня иных обязанностей нет?»

– И все же нам надо встретиться, поговорить, – настаивал Колосов.

– Как наш источник поживает? – хмыкнул Ануфриев. – Неужели валаамова ослица заговорила?

Про валаамову ослицу Никита не очень понял и поэтому сразу же разозлился.

– Если сами не можете подъехать, я приеду по месту вашей службы, – буркнул он. – Я прошу всего полчаса.

– Если так горит, то жду вас, майор, через час, – снова хмыкнул Ануфриев. – С пропуском только сплошная морока, так что встретимся на Варсонофьевском. Варсонофьевский, 22 – запомнили?

До Лубянки Колосов прогулялся пешком (все равно там, на площади, парковка запрещена, а возле «Большого дома» и его филиалов тоже особо не припаркуешься). Он быстро шел мимо «Детского мира». День выдался холодный, ветреный, на Большой Лубянке, стиснутой со всех сторон монолитами зданий, ветер выл, как в аэродинамической трубе. Вообще, думал Колосов, с погодой что-то не то – середина ноября, а на дворе морозная, бесснежная пыльная сушь. Вроде был дождь, но его словно и не было – шарахнул холод, все выморозило, начался гололед, его полили химикатами, и в результате снова под ногами сухой пыльный асфальт, а над городом морозная пыльная мгла.

Он прошел Пушечную, миновал Кузнецкий Мост. Следующий как раз Варсонофьевский переулок. Выходит, этот Ануфриев работает не в главном здании – Никита через плечо оглянулся на каменного гиганта, оставшегося позади, – облицованный гранитом цоколь, парадные подъезды, двери: снаружи – из дерева, внутри – бронированные…

Свернул в Варсонофьевский. Он слышал – или это была очередная ведомственная байка, – что именно здесь, в этом переулочке, когда-то размещалась в тихом уютном особнячке одна страшно законспирированная лаборатория. Много чего в ней делали, в этой лаборатории, во времена былые. Например, такие продвинутые шприцы-пистолеты, стреляющие цианидными парами в лицо разным там вождям националистического подполья, неугодным журналистам, сбежавшим на Запад диссидентам… Не в этом ли особнячке назначил ему встречу господин резидент? Однако Никите пришлось испытать жестокое разочарование – номер двадцать второй действительно оказался особнячком под новой еврочерепичной крышей, только вот размещалась там не тайная подпольная лаборатория, а… бар.

Колосов спустился по ступенькам и попал словно в другую эпоху – краснокирпичные стены, на стенах знамена, вымпелы, огромные щит и меч, бронзовые «феликсы эдмундычи», как языческие божки, вперяющие в посетителя свои пронзительные очи из каждой стенной ниши, уютные кабинки, так, чтобы за дубовыми пивными столиками могли комфортно разместиться целые компании. И… совсем неожиданно… словно из довоенного патефона – шаляпинский бас: «Уймитесь, волнения страсти, усни, безнадежное сердце…».

А справа в кабинке пировала горластая компания… иностранцев. Кажется, французы. Ануфриев тоже был уже здесь, приветливо помахал из угла. «Усни, безнадежное сердце, я плачу…» Где-то в недрах бара крутилась на патефоне старая пластинка. Или это тоже была имитация, как кремлевский кирпич, как вымпелы и знамена? «Я плачу, я стражду… Душа истомилась в разлуке…» Колосов сел за столик Ануфриева. Тот кивнул, поймал его взгляд на иностранцев.

– Это второй помощник атташе французского посольства с приятелями-журналистами из «Либерасьон». Они тут завсегдатаи, – пояснил он.

– Бара в Варсонофьевском я не ожидал, – признался Колосов.

– Привыкайте. В общем-то, тут все свои. – Ануфриев глянул на «второго помощника атташе». – Пиво здесь славное. Возьмите «Полайнер».

Колосов заказал официанту «Старобрно».

– Итак, в чем проблема? – спросил Ануфриев.

– Я хочу знать все, что известно про Волгоград. – Колосов сразу попер вперед. Чего тень на плетень наводить? Если домашний источник Нина что-то такое… пусть даже эфемерное… связанное с этим самым Волгоградом, действительно почувствовала, то надо немедленно выяснить.

– Про Волгоград? Ах вот оно что. – Ануфриев поднял вверх белесые брови. – Информатор наконец-то выдал хоть что-то путное?

– Я не знаю, с чем это есть, – признался Колосов, – а вы, Игорь Валентинович, информацией с нами не делитесь. Мое начальство – а я только что от него – высказало по этому поводу свое неудовольствие и недоумение.

– А мое начальство, я как раз утром ситуацию докладывал, неудовольствия не высказало.

– Даже по поводу того, что мы не уберегли от гибели подростка?

– Не мы не уберегли, а вы. И если вы и дальше будете так же неумелы и нерасторопны, боюсь, ситуация будет только ухудшаться.

– Но…

– Вы сами говорили: розыск уголовных преступников – наша, то есть ваша, прямая обязанность, – Ануфриев слушал Шаляпина, – и не скрывали, что наше сотрудничество и помощь вас тяготят и обременяют.

– Помощь никого тяготить не может, если она реальна и честна, – отрезал Колосов.

– Не будем считаться, не будем искать блох. Соглашаюсь, с мальчишкой мы оба виноваты. Мальчишка мог бы жить да жить. Кстати, вам не показалось, что этот их младшенький «голубой»?

– Нет, мне не показалось.

– А, ну вы же даже его и не допрашивали. Не успели. – Ануфриев смотрел на Колосова снисходительно. – Поразительная нерасторопность. Я вообще-то ожидал большего, когда мне сказали, что моим партнераом по этому делу будет доблестный областной уголовный розыск.

Колосов отодвинул бокал с пивом.

– Что с Волгоградом? – спросил он.

– А что такое с Волгоградом?

– Судя по информации нашего источника, родственников наших жертв пугают какие-то события, происшедшие там… – Колосов, вспоминая сообщение Нины, на ходу анализировал и делал выводы. – …еще при жизни Константина Ираклиевича Абаканова, их отца. И все это как-то связано с убийствами.

– Все? Это все?

– Все, что мне на данный момент известно.

– Негусто. Но все же неплохо. Значит, там, в семье, про Волгоград все же между собой говорят. Не дает он им покоя, – хмыкнул Ануфриев.

– Хватит темнить. – Колосов повысил голос. – Я не мальчик вам тут шарады разгадывать.

– Вы уверены, что моя информация поможет вам в розыске убийцы?

– Не знаю, посмотрим.

– В ночь на 26 июля сего года в поселке Старая Пристань – это известное дачное место отдыха на Волге, – в собственном особняке была убита семья из пяти человек: трое взрослых, двое несовершеннолетних детей, – сказал Ануфриев. – Кроме них, был убит и находившийся в доме охранник-водитель. Преступник около трех часов ночи проник в особняк. Все спали. Он использовал пистолет «ТТ» с глушителем, из которого застрелил всех в их спальнях, в постелях, в том числе и детей – девчонку и парня. Охранник, спавший внизу, в комнате для прислуги, видимо, все же что-то услышал. Были обнаружены следы борьбы. Охранник, видимо, пытался задержать убийцу, но был тоже застрелен.

– Из особняка что-то пропало?

– Ничего. Складывалось впечатление, что ценные вещи, а их в доме было немало – одна телевидеоаудиоаппаратура чего стоила, – убийцу не интересовали.

Ответ Ануфриева прозвучал категорично, и все же Колосов уловил в нем некоторую неуверенность, сомнение.

– А что это за семья? – спросил он.

– Семья директора торгово-промышленного банка. Были убиты он сам, его жена, его престарелая мать, его дети-подростки. Ну и вот охранник-водитель.

– Они что, были знакомы с Абакановыми?

Ануфриев посмотрел на Колосова и неожиданно спросил:

– Вы какое учебное заведение кончали?

– Высшую школу милиции.

– Московскую?

– Да, только это было давно.

– Историей органов интересовались?

– Как сказать.

– Имя генерала Ираклия Абаканова вам известно. Думаю, мне не надо вдаваться в подробности и объяснять вам, кем когда-то был при нем генерал-полковник Афанасий Мужайло?

– Первый заместитель Абаканова, начальник следственной части? – удивленно спросил Колосов. – Его потом вроде к стенке…

– После падения Берии он был осужден Верховным судом на пятнадцать лет. Умер в заключении. – Ануфриев пил пиво. – Волжский банкир – его родной внук – Мужайло Андрей Станиславович. Его мать Ольга Афанасьевна – дочь генерала. В прошлом их семья с семьей Абакановых-Судаковых была близка, как видно, связи сохранились и по сей день, раз в Калмыкове все только и говорят, что об этом летнем групповом убийстве.

– Вы подозреваете какую-то связь? – тихо спросил Колосов.

– Мы подозреваем. – Ануфриев промокнул салфеткой губы. – В эти выходные я улетаю в Волгоград. С июля розыск там по этому делу буксует, хотя сделано не в пример вам немало.

Глава 20
ДОЛЖНИК

– Подожди еще немного, Валет, я тебя прошу. Деньги у меня скоро будут!

– Для кого – Валет, а для тебя – Семен Иваныч. Усек?

– Запомнил.

– И хайло свое сократи. Ты ж меня об одолжении просишь. Ведь просишь, ну?

– Прошу, я очень прошу тебя, пожалуйста. – Ираклию Абаканову ничего не осталось, как все подтвердить и со всем согласиться.

Неизвестно, как бы отреагировала его поредевшая за последние сутки семья, но с Преображенского кладбища, куда он был послан старшим братом Константином утрясать все вопросы, связанные с будущими похоронами, в этот скорбный день он отправился по своим личным неотложным делам. Дела были все прежние, и дорога прежняя – к Валету в гости.

Как они познакомились с Валетом? Ираклий особо не распространялся на эту тему. К чему такие подробности? Было дело, пересеклись их стежки-дорожки. Валет был намного старше его. «Ты в восьмидесятом в Олимпиаду еще под себя гадил, пеленки в коляске мочил. А я уж срок тянул вовсю под Магаданом, – говаривал Валет, когда на него нисходил ностальгический стих. – Да я в твои-то годы знаешь какой был? Орел. Вокруг меня уж двадцать человек кормились, с дел моих хлеб с маслом ели. А ты все бабло у меня стреляешь, в моей кассе пасешься. Загнешься ты со своим дерьмовым характером, Бетон, загнешься вконец, умрешь где-нибудь под забором, несмотря на папашу своего олигарха. Это я тебе говорю – не кто-нибудь. А я таких, как ты, неудачливых, нефартовых, видал-перевидал».

Загибаться Ираклий не собирался. Напротив, он очень любил жизнь. И теперь, после смерти сестры и брата, особенно. И нефартовым себя не считал. С Валетом – в миру Семеном Ивановичем Кондаковым – связывали его финансовые дела. Ко всему прочему, не брезговал Кондаков-Валет ростовщичеством. Ираклий, как и многие, брал у него деньги в долг под проценты.

Валет был хозяином игорного клуба «Джус-Джокер», в который Ираклий наведывался довольно часто. И вовсе не потому, что он был такой уж оголтелый, отчаянный игрок, картежник с сорванной башней, – нет, он играл, только когда хотел развлечься, стряхнуть с души своей прилипший к ней тлен житейский, этакую мутную паутину, от которой ныло и тосковало сердце. Просто этот клуб с некоторых пор чрезвычайно нравился ему, в масть ложился, соответствуя настроению.

Нет, это был отнюдь не Лас-Вегас, не VIP-игровуха, разукрашенная рекламными огнями, как новогодняя елка. Это было истинное логово, этакая клоака с достоевщиной по пятницам, с поножовщиной по субботам, расположенная в самом чреве столичной промзоны, – темный зал с низкими потолками, душный, насквозь пропитанный дымом дешевых сигарет, спирта и прокисшего пива. И добираться туда было далеко и неудобно – через весь город на Автозаводскую, через мост, там по набережной до железнодорожного переезда, потом направо, налево, снова направо – мимо бывших заводских цехов и пакгаузов, петлей назад к Москве-реке, к терминалам порта, в которые буквально упирался Погрузочный тупик – то ли улица, то ли переулок, то ли проезд, черт его разберет. Вот здесь, в бывшем заводском бараке, где в прошлом размещались какие-то мастерские, теперь после капремонта, после немалых вложений были оборудованы шашлычная, сауна-джакузи, бар и небольшой игорный клуб для своих.

Все это вместе принадлежало Кондакову-Валету и еще каким-то личностям, которых Валет называл «солидными людьми» и имена которых старался не афишировать. Да никто особо и не интересовался. Те, кто бывал здесь, знали только Валета. Он имел много знакомых, его уважали. Ираклий любил это место в основном за то, что все здесь было по-иному, не так, как дома. Здесь всем на всех было в принципе наплевать. Никто не лез тебе в душу, не учил тебя уму-разуму, не расспрашивал, не интересовался, кто ты такой и откуда, как там твоя фамилия, кем был твой отец, кем был дед, сколько иностранных шпионов он поймал на своем веку, сколько министерств возглавлял, скольких виновных и невиновных послал на расстрел. Какие слухи породил своей неоднозначной персоной, вот уже пятый десяток продолжавшие терзать нервы всему вашему святому семейству.

Здесь всем было наплевать и на то, законный ли ты сын своего отца или усыновленный вопреки и назло семейным традициям и принципам, кем была твоя мать, сколько у нее было любовников, с кем она в конце-то концов дала деру – туда, в забугорную, запретную землю обетованную. Всем было наплевать на то, что в свои двадцать три, имея семью, сестер и братьев, ты, по сути, сирота, волк-одиночка, которого, как говорится, кормят собственные же ноги. За вот это самое – за полный однозначный пофигизм, за ненавязчивость и нелюбопытство Ираклий и любил «Джус-Джокер». Он отдыхал тут, что называется, душой. И одновременно наблюдал, открывал для себя жизнь – ту, другую, которую не видно было из окон бывшей правительственной госдачи и из отцовского, дедовского, прадедовского лимузина.

С легкой руки Валета здесь к нему прилипла кличка Бетон, намекавшая на его физическую силу и действительно железобетонную непрошибаемость в любых потасовках, и одновременно некую эмоциональную заторможенность. Нет, в доску своим он тут не был, но и чужим, с улицы залетным тоже. Вообще, много разного любопытного народа толклось здесь с утра до ночи и с ночи до утра (заведение было круглосуточным, и, когда спали-отдыхали сам Валет, его охранники-медведи Арнольд и Синий Вова, пожилой сифилитик-крупье дядя Саша, жизнерадостный бармен Рашид и выдававший деньги по выигрышам кассир Степаныч, было непонятно). Здесь собирались те, кому был заказан путь в «Кристалл», в «Казино-роял», в «Ударник» и в «Красный мак». Приезжали на подержанных битых «бээмвухах», джипах, «Маздах», иногда и на новых (из числа угнанных), притабанивали пехом – с вещевых рынков, с вокзалов. Бывали здесь «крыши» мелкого и среднего бизнеса – люберецкие, томилинские, малаховские, красковские, владимирские, рязанские, ефремовские, тульские: кто приезжал в столицу погулять, встряхнуться, расслабиться, спустить нахапанное, заработанное честным рэкетом. Рэкетиры и вокзальные карманники, наперсточники, веселые говорливые аферисты, жулики всех мастей появлялись и потом исчезали, потом снова появлялись – парились в сауне, пили пиво, приводили девок с вокзала, с Ленинградки, – украинок, молдаванок, кайфовали, мокли – расслаблялись с ними в джакузи, снова пили пиво, переходили в игорный зал к рулетке, к карточным столам. Играли по-черному и по-красному, громко выясняли отношения, делили выигрыши, переживали душевно, гасили неразбавленным спиртом проигрыши. Толковали между собой о том о сем…

Некоторые обращались к Валету с просьбой спроворить новую ксиву-паспорт. И он делал это – кому за деньги, кому и так, из одного голого уважения. Он пускал к себе всех, кого знал. Развлекал игрой, ставил бесплатную выпивку, давал деньги в долг. Ждал, когда отдадут, не включая счетчика. «Валет, сука, человек, – говаривал про него Паша Сухой, на счету которого были три ходки (одна, правда, по глупости, по молодости, по пьянке) туда и обратно, – ежели бы все, суки, такими, как он, людьми, суки, были!»

Ираклий брал деньги в долг под процент на игру и на жизнь. Валет давал, давал, давал, не отказывал, пока Ираклий окончательно со всеми потрохами не запутался в его беспримерной, почти христианской доброте.

И вот после нудных, тягостных переговоров на Преображенском кладбище по поводу будущего захоронения урны с прахом новопреставленного брата Федора в фамильный склеп – могилу отца и деда – приехал он в «Джус-Джокер». Сидели «на задах заведения» в кабинете Валета.

– Я человек православный, – вещал Валет, вперяя тяжелый воловий взор свой в вечно включенный японский телевизор. – Слышь, Бетон?

– Слышу, – отвечал Ираклий.

– Бога я узрел, потому и хочу вести себя по-божески с такими, как ты. Что долги мне не платишь – это грех, тяжкий грех это, Бетон. Долги надо платить, и причем вовремя. Ты вникни в это, пойми.

– Я понимаю. Скоро у меня снова будут деньги. Часть я ведь уже вернул, – отвечал Ираклий.

– То, что ты вернул, я принял, вычел с твоего долга. Но это, парень, капля в море. – Валет щурился в телевизор. – Широко жить хочешь, красиво… Как с малолетства привык, да? Отвыкать, если что, тяжело тебе, Бетон, будет. Ой, смотри, тяжело… А жизнь, она ведь того… Как повернется… Сегодня этим боком, завтра тем. Гляди, гляди, это то самое место, что ли, показывают? – Он ткнул пальцем в экран – как раз по четвертому каналу шла «Дежурная часть» и корреспондент вел бойкий репортаж с Мичуринского проспекта, от ворот колледжа, называя вчерашнее убийство школьника «кровавой и небывалой трагедией». – Значит, это братана твоего младшего замочили? – спросил он. – Совсем плохие дела… Никудышные, говенные, прямо скажем… А ты что-то не шибко расстроен, Бетон, а? Или это мне только кажется? Так, говоришь, будут скоро деньги?

– Будут, Семен Иванович, слово даю.

– Мне твое слово, Бетон, не нужно. Ты его лучше себе дай. Я человек православный, добрый, терпеливый. Того же и тебе, щенку жадному, нахальному, от души желаю. Думаешь, приятно мне будет глядеть на тебя, как будешь ты в роще за Кольцевой на березе висеть, язык набок, дерьма полные штаны? А ведь дождешься, достукаешься, – Валет вздохнул, – исчерпаешь до дна мое божеское долготерпение…

– Я сказал – деньги будут. – Ираклий невольно услышал свой голос со стороны – хриплый, фальшивый, черт-те что, а не голос. Таким здесь, в Погрузочном тупике, в «Джус-Джокере» только шваль последняя разговаривает, когда пять баксов на ставку в долг стреляет. Надо что-то делать, брать себя в руки, перерождаться, проходить становление, меняться к лучшему, иначе…

– Ну ты смотри, что делают. – Валет, Семен Иванович Кондаков, человек православный, проведший в местах не столь отдаленных совсем немного – каких-то двенадцать лет оптом (подумаешь!), – комментировал уже репортаж о борьбе с птичьим гриппом в Турции, сменивший в «Новостях» репортаж с Мичуринского. – Курей живых в землю закапывают самосвалами, падлы. Вот, Бетон, гляди, что есть такое человек – дрянь, слизь, мокрота вонючая. А как шкуру свою, жизнь свою гнилую обезопасить, спасти хочет… Готовы все живое сгубить, в землю катками втрамбовать, лишь бы только им-то ничего не угрожало!

С экрана орали дурными голосами турецкие куры, которых по-варварски жестоко, за крылья, за шеи волокли какие-то совершенно фантастические (словно из «Звездных войн») персонажи в защитных противочумных костюмах, запихивали орущих птиц в полиэтиленовые мешки, ломая кости, обрывая перья. И этот птичий апокалипсис, эта птичья смерть здесь, в «Новостях», ставилась в один ряд с репортажем о другой смерти – от пуль, там во дворе колледжа на Мичуринском проспекте…

Ираклий почувствовал, что его вот-вот стошнит – слишком свежи еще были воспоминания, слишком точна, слишком жестока ассоциация.

– В следующий раз приеду уже с деньгами, – сказал он хрипло. – А сейчас… Семен Иваныч, в последний раз, а? Поставить хочу. Отвлечься, ну хоть немного – сотен пять?

– Проигрываешь же все время, Сашок наш мне докладывал, – хмыкнул Валет.

– А, пускай. Мне все равно.

– Зато мне не все равно. Сегодня ни копейки не дам, просадишь, – отрезал Валет. – Ну, вот и набычился, готово дело. Обиделся, что ли? Эх, ты, босота… А как вот за это расплачиваться будешь – оптом или в розницу? – Он полез в ящик стола (в кабинете, кроме вечно включенного телевизора, кожаных кресел, аквариума с тропическими рыбками, несгораемой кассы и факса, был еще и помпезный, красного дерева с инкрустацией, стол) и достал небольшой, изящной формы пистолет – в прошлом газовый, ныне же переделанный тайным умельцем для стрельбы боевыми патронами. – Такого еще не имеешь? Нет? Такой, как заказывал?

– Такой. Удобный, вполне подходящий. – Ираклий взял пистолет в руки, ощутил его холодную тяжесть. Он вспомнил, как неделю назад здесь же, в этом кабинете, был у него с Валетом этот самый разговор «о заказе».

– Полтора куска ствол, – сказал Валет, – плюсуем, считаем… Восемь кусков ты вернул, это точно, мне чужого не надо… Значит, выходит, долгу еще семнадцать с половиной. Попал бы ты, парень, не ко мне, добряге, к другому, с включенным счетчиком, давно было бы уж сто семнадцать… А там и до березы за Кольцевой недалече.

– Семен Иваныч, я…

– Ты вот, помню, говорил, у отца твоего покойного машина была хорошая, «Мерседес» – нет? – спросил Валет.

– Да, был, он сейчас в гараже на приколе. Брат мой старший мне его брать не разрешает. После раздела наследства мы эту тачку продадим.

– У тебя еще и старший брат, значит, имеется? – Валет снова щурился в телевизор. – Небось тоже хорошо жить хочет? Долго, богато, сладко?

– Что богато, это точно. Так я беру это? – Ираклий взвесил на ладони пистолет.

– Ну, забирай, раз нужен. Что я, не даю, что ли? Раз надобность возникла, бери, владей. – Валет смерил его пытливым взглядом с ног до головы. – Да помни: Семен Иваныч добрый-то добрый, терпеливый, привыкший клиентов, друзей своих выручать, даже таких вот паразитов нахальных, как ты. Но и у него терпение не шар резиновый. В один прекрасный день лопнуть может. И тогда – догадайся, что?

– Я догадываюсь, – тихо сказал Ираклий, засовывая пистолет во внутренний карман своего щегольского английского кашемирового пальто.

– Пейзаж с березой, петлей, распоротым брюхом, с выпущенными к … матери кишками. – Валет шумно вздохнул. – Как в кино, дорогой мой должничок, как в красивом американском кино.