Текст книги "ДНК неземной любви"

Автор книги: Татьяна Степанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Притащили аптечку, сунули женщине под нос пузырек с нашатырем, она закашлялась, открыла глаза.

– Вот таблетку нитроглицерина под язык. – Лиля Белоручка помогла ей сесть поудобнее. – Ну что, вам легче? Может, попробуете подняться, мы вам поможем.

Под руки женщину подняли и повели в квартиру. Она оказалась большой – четырехкомнатной, с просторным холлом и высокими потолками. С обоями и мебелью восьмидесятых годов.

– Вы простите, что я так... так среагировала... но вы сказали: ее убили, и сразу подумала... Где это случилось?

– На бульваре недалеко отсюда. Скажите, вас как зовут? – Лиля Белоручка с помощью Кати усадила женщину в кресло.

– Сусанна Павловна... фамилия моя Кровопуск.

Как? Вот это фамилии у свидетелей в деле о маньяке-«зазывале»...

Катя рассматривала женщину – совсем обычная тетка, кажется, ровесница потерпевшей. Та, правда, полная, а эта худая, точнее, тощая как жердь.

– Она, Юля, все смерти ждала... Она же болела очень серьезно. Но, значит, это не болезнь... Нет, это он... Он до нее все же добрался.

– Кто он, о ком вы говорите?

– Он чудовище. Не верьте ему. Он чудовище, – Сусанна Павловна вцепилась в руку Кати. – И, наверное, вы никогда не сможете доказать... что это он убил ее. Но это точно он. И не думайте, что за квартиру, как вас некоторые будут убеждать. У нее хорошая квартира – четыре комнаты, вы увидите, за такую площадь сейчас вполне могут убить, но... Не квартира ему нужна, ему нужна она, Юля, ее бессмертная душа.

Катя мягко, как можно мягче, высвободилась из ее железной хватки, потерла запястье. Итак, налицо свидетельница по фамилии Кровопуск и явно с заскоком.

– О ком вы говорите? – спросила капитан Белоручка.

– О ее сыне. О Савве. Вы разве не задержали его?

– У гражданки Кадош был сын?

– У нее не было сына никогда.

«Ну точно, с заскоком», – подумала Катя.

– Мы что-то плохо вас понимаем, Сусанна Павловна, – мягко сказала капитан Белоручка. – А вы не волнуйтесь так, вы все по порядку. Нам любая информация важна, вы же хотите помочь следствию? Вы одна здесь живете?

– Одна, муж умер несколько лет назад. Он работал в ЦК, хотя сейчас многие предпочитают такое свое прошлое не афишировать. Но мы никогда не отказывались от своих убеждений. Муж был настоящий ленинец, и я тоже состояла в партии.

– Отлично, всегда приятно иметь дело с человеком твердых убеждений.

Катя слушала Лилю Белоручку – и опять у нее тон другой, она – хамелеон, словно подлаживается к каждому из свидетелей. Хорошо это или плохо? Для опера-профи это, пожалуй, хорошо – такие вот метаморфозы. Но в личном общении... Не так-то вы просты, Лилечка, как кажется на первый взгляд.

– Вы дружили, как я понимаю, с гражданкой Кадош?

– С тех пор, как здесь поселились. С шестьдесят второго года, вся жизнь прошла в этом доме, вся молодость. Ах какой это был дом, какие люди – известные, уважаемые. И когда у них, у Кадошей, вдруг появился этот ребенок...

– Ну, дети не вдруг появляются. Был, наверное, отец – муж Юлии Аркадьевны.

– Никто не знает, кто был его отец. И она... она была ему приемной матерью. Она никогда не выходила замуж, а ребенка хотела. Тогда было сложно усыновить незамужней, но ее родители... Ее отец сумел все устроить, он располагал большими связями, он был очень известный человек, знаменитый хореограф. Они взяли мальчика из детского дома. И мы – все их знакомые – сначала так этому радовались. Юля казалась такой счастливой, а этот ребенок... Савва... он был такой милый. Он рос, они занимались его воспитанием – Юля, дед, бабка. Он очень хорошо учился, занимался в музыкальной школе. Нет, не по классу виолончели, как Юля, он играл на пианино. И просто блестяще учился, прямо вундеркинд какой-то. А потом родители Юли умерли – друг за другом в один год, и она осталась одна с ним. И вот тогда мы все стали замечать, что... Что у них в семье что-то не так. А с ним и всегда было что-то не так, правда, это крылось у него глубоко внутри, а потом вдруг полезло наружу, как гной.

– А сейчас у них какие отношения?

– Сейчас? Никаких. Она вычеркнула его из своей жизни. Но вы не дослушали меня. Я хочу, чтобы вы поняли. Я часто приходила к ней в гости. И порой... порой мне казалось, что я пришла вовремя, понимаете? Что они на грани, нет, это я поняла лишь потом, когда в лифте... – Сусанна Павловна прижала руку ко лбу. – Я путано объясняю вам. Но знаете, в восемьдесят пятом мой муж с делегацией ЦК летал в Болгарию, и они ездили к Ванге. Ну, тогда это было модно. И он увиделся с ней. Она сначала была спокойна, а затем... затем она сказала: уезжайте, уезжайте из своего дома и скажите ей, чтобы остерегалась. У вас в доме зло. Это с виду только человек, а по естеству это зло. Мой муж никогда не был суеверным, поэтому он не придал значения предупреждению ясновидящей. А я... я уже сказала вам, я часто бывала у Юли дома, и он... он варил нам кофе – такой милый мальчик, такой улыбчивый. Елейная улыбка ехидны. Но был так вежлив, так предупредителен, и я сначала относилась к нему как к родному. И вот однажды я сажусь в лифт. А он входит за мной. Ему и было-то всего лет шестнадцать. Нажимает на кнопку, лифт трогается, я спрашиваю его, как дела в школе, куда надумал поступать после, в какой институт... А он поворачивается ко мне и говорит: «Скоро сдохнешь... боишься, наверное, сдыхать? Хочешь узнать, как оно все будет там? Скажи, могу помочь». Он схватил меня за промежность, понимаете? И в этот момент лифт остановился. Юля открыла дверь квартиры. А я, взрослая баба, не могла даже кричать, я дар речи потеряла. А он спокойно так: «Ну, Сусанна Павловна, я еще не определился с институтом. Может, просто стану певчим в церковном хоре». У него была такая мерзкая улыбка, такой оскал... а ведь он симпатичный парень...

– Давно он не появляется по этому адресу? – спросила капитан Белоручка.

И опять по ее тону Катя не поняла, как та относится к таким показаниям свидетельницы.

– Много лет. Юля говорила, что он как-то пришел к ней в больницу, она с диабетом лежала, тяжелая форма... А он пришел.

– А вообще чем он занимается, она не говорила вам?

– Чем он только не занимался! Он ведь правда пел в церковном хоре и потом даже документы подавал в семинарию. Но его не приняли. И он вроде бы учился в какой-то духовной школе – не знаю, у кого, то ли у сектантов, то ли у иезуитов. Но опять же это давно было – в начале девяностых. А потом, кажется, выступал с какими-то сеансами. Понимаете, мы, наш круг, никогда такими делами не интересовался. Это все суеверие, мракобесие, но... Я не знаю, черт ли ему помог, или воровал он где, в мафии состоял, но он сейчас очень богатый человек. Какая у него машина – иномарка, я такие только в фильмах и видела, верх откидывается. Как в короткий срок можно заработать такой капитал? Что он делал?

– А почему вы так уверены, что это именно он, ее сын, убил Юлию? – спросила Катя.

– Я знаю, что это он, больше некому.

– Но почему? Вы утверждаете, что не из-за квартиры, хотя это корыстный повод.

– Однажды он уже пытался ее убить.

– Пытался?

– Она призналась мне однажды. Он ударил ее ножницами. У нее шрам на руке, вы увидите... Он был совсем еще мальчик, и они подумали, что это что-то вроде приступа подростковой истерии. Но это была не истерия. Юля сказала мне: ему нужна свежая кровь, нужна жертва. Без нее он не может существовать.

ГЛАВА 19
КОНКРЕТНОЕ

– А шрам-то старый на левой руке у потерпевшей действительно есть, – сказала капитан Белоручка уже в машине, когда ехали с Большого Афанасьевского в ОВД Центрального округа, где продолжал свою работу оперативно-поисковый штаб.

На этот раз в семь утра ОВД уже гудел как улей – по тревоге подняли на ноги не только весь Центральный округ, Петровку, 38, но и министерскую бригаду кураторов. Во дворе стоял синий микроавтобус прокуратуры.

В семь пятнадцать началось совещание по горячим следам, на которое Катю, как «чужую», естественно, не позвали. Странно было ощущать себя «чужой», даже немного обидно. Да, если бы такие дела случились не в Москве, а в области, она бы сейчас, что называется, варилась в самой гуще поиска, все бы слушала, все бы запоминала, фиксировала для будущей статьи, а тут сиди у закрытых дверей. Невыспавшаяся, недовольная, любопытная... Адски любопытная!

И все же репортерский инстинкт заставлял ее сидеть, терпеливо дожидаться развития ситуации. Что-то вот-вот начнется, это Катя уже чувствовала. Да и капитан Белоручка шепнула ей на ухо перед началом совещания: «Погоди линять, из семинарии спец приедет по тексту».

Катя спустилась на первый этаж к дежурке – там она заметила аппарат, продающий кофе. Зажав пластиковый стаканчик в руке, она вышла во двор ОВД.

Итак, утро нового дня. Запах бензина, аромат эспрессо, растрескавшийся асфальт.

Окна соседнего жилого дома открыты настежь, дворники-таджики шуршали метлами.

«Люби-и-и-мый го-о-род может спа-а-ать спокойно и видеть сны...»

Музыка в машине...

Москва просыпается...

Так демонстративно, так жестоко... второй раз и на том же самом месте...

Зазывала...

Ну что ж, они, МУР, она, Лилька, хотели найти что-то конкретное, чтобы зацепиться. И вот показания Сусанны Павловны... Странный портрет сынка потерпевшей она нарисовала. Но можно ли верить свидетельнице по фамилии Кровопуск? И как это ее мужа с такой фамилией приняли на работу в ЦК в те-то времена? Врет она, наверно...

А квартира потерпевшей, когда ее вскрыли с понятыми, действительно оказалась такой, что за нее, пожалуй, кто-то вполне мог убить. Четыре комнаты, два туалета, огромный холл, три лоджии, кухня, на которой хоть пляши. Но все запущено. Мужчины в доме давно нет, хозяйка больна... то есть была больна, денег на ремонт не хватало. И в результате...

Убиты двое пожилых людей – он и она, которые, как оказалось, хоть и шапочно, но были знакомы. Оба работали в районе Гоголевского бульвара и встречались порой в ресторане «Беллецца».

«Надо мне самой днем пройтись по Гоголевскому от «Кропоткинской» до Арбата и все, все хорошо осмотреть. Но не сейчас, сейчас я...»

Катя обернулась: кто-то что-то вежливо спрашивает у нее. Мужчина в черном, с дорогим кожаным портфелем. Не в костюме – в рясе священника, подпоясанной широким поясом. Подстриженная бородка, модные очки. Время – семь сорок пять.

– Простите, это отдел милиции Центрального округа? Я пешком шел от церкви, что-то заблудился в переулках. Мне спешно позвонили из семинарии во время заутрени, просили приехать.

– Ой, здравствуйте, я как раз вас встречаю. – Катя обрадовалась, что спец из семинарии – а это, несомненно, он – не прошел мимо, а попал в ее цепкие репортерские руки. – Немного придется подождать, сейчас оперативка кончится и все наши освободятся. Простите, а как к вам обращаться?

– Отец Иоанн. – Мужчина в рясе и с дорогим портфелем был очень прост в общении.

– Кофе хотите?

– Не откажусь.

– Черный или со сливками?

– Черный, спасибо.

Они еще не успели допить свой кофе, поговорить о погоде, как оперативка кончилась и во дворе возник сотрудник розыска, посланный встречать...

– Слушай, коллега, тут поп должен был приехать, ты его не видела? – опер обращался к Кате по-свойски.

– Ждет уже, – Катя кивнула на отца Иоанна, отошедшего полюбоваться новеньким «Лендровером» ГИБДД, припаркованным во дворе отдела.

В кабинете, где собрались сотрудники МУРа, все было строго и чинно – длинный стол, жалюзи опущены. Копии тех самых записок на столе. Тут же и фотографии с обоих мест происшествий.

Лиля Белоручка махнула Кате – садись со мной.

Отец Иоанн поздоровался со всеми, затем сел к столу. Прошло четверть часа, он изучал текст и снимки.

– Итак, что скажете нам хорошего? – спросил эксперт-криминалист Сиваков.

– Обе цитаты взяты из текста Послания к Римлянам апостола Павла. Глава первая, стих четырнадцатый, и вторая фраза – стих восемнадцатый.

– То есть это два последовательных текста? – сразу уточнила капитан Белоручка, перед ней лежал блокнот, и сейчас, быстро все записывая, она напоминала Кате прилежную ученицу.

– Абсолютно верно.

– А вот смысл первой цитаты: «Я должен и эллинам, и варварам, и мудрецам, и неверным» – в чем он?

– Здесь все связано напрямую с самим названием послания. Апостол Павел обращался к римлянам – к горожанам, жителям Рима, а Рим в его времена был густонаселенным мегаполисом, если так можно сказать, где проживали различные этнические и социальные группы – эллины, те, кого сами римляне относили к своему римскому миру, варвары – жители удаленных провинций и не завоеванных Римом земель.

– А мудрецы и неверные?

– Категория образованных людей, тогдашней интеллигенции, и неверные – не верящие в бога или приверженцы темных языческих культов. Апостол Павел обращался ко всем без исключения – он говорил то, что был призван сказать. Вторая цитата: «Открывается гнев божий на всякое нечестие», – отец Иоанн взял вторую записку. – Эта фраза имеет тот смысл, который в нее вложен, – всякое нечестие, всякое преступление вызывает божий гнев.

– Если такие фразы выбраны намеренно, означает ли это, что преступник, которого мы ищем, хочет дать нам понять, что он тоже должен что-то сообщить – причем всем, всему городу, всем горожанам без исключения? – спросила капитан Белоручка.

– Можно это предположить... Только зачем ему нужна такая широкая огласка?

– А если он считает себя орудием божьего гнева?

– Психически больные люди часто именно таковыми себя и считают.

– А если он с медицинской точки зрения здоров?

– Ну, тогда это высшая степень богохульства, – сказал отец Иоанн.

– Богохульства?

– Вот именно. Берется священный текст, из которого вырываются цитаты, и потом они соединяются вот с такими ужасными вещами, – отец Иоанн указал на снимки. – Я бы сказал – изощреннейшее богохульство. Ваш преступник знает, что делает.

– О каком «нечестии», вызвавшем гнев, может идти речь?

– Этого я не знаю.

– А в Послании к Римлянам?

– Тут прямо сказано: «всякое нечестие», фраза проста и понятна.

– Но в нашем контексте – это что-то конкретное, ведь так?

Катя слушала капитана Белоручку. Ну и хватка у нее, у этой опер-девицы, вцепилась в бедного отца Иоанна как клещ, вон у него даже очки запотели от усердия...

– Думаю, что это предстоит выяснить именно вам, правоохранительным органам.

– Так, ясно, по-вашему, человек, использовавший эти цитаты, хорошо знаком с самим посланием и вообще с церковными текстами?

– Послание к Римлянам весьма известный, широко цитируемый текст. Его многие знают.

– А что вы можете сказать про это? – капитан Белоручка указала на снимки.

– Лица жертв уродовались уже после смерти?

– Да, у мужчины вырваны глаза, у женщины тоже вырваны глаза и оторваны мочки ушей, повреждены ушные раковины.

– Слепые и глухие...

– Что?

– Не знаю, я подумал... так, ассоциация. Слепые и глухие, не хотят видеть и слышать очевидного... Знаете, во времена апостола и в Риме таких было предостаточно – не хотели ничего замечать, что вокруг творится, что город полон греха и беззакония, что нет справедливости...

– По-вашему, преступник таким способом пытается привлечь наше внимание к какому-то конкретному факту?

Опять это дурацкое слово... Конкретное...

– Я могу помочь вам только с текстом, – ответил отец Иоанн. – Маньяки – это не мой профиль... простите, я не должен этого говорить, простите.

– Мы думаем, что это серийный убийца. И нам важно понять его мотив. Вот вы назвали это высшей степенью богохульства... Это как-то характеризует личность убийцы?

– Разные могут быть характеристики – душевная болезнь, религиозный психоз, цинизм и жестокость, богоборческие идеи – трудно сказать вот так... Порой это высшая степень духовного отчаяния... разочарования в самом порядке божественного мироустройства, следствием которого являются ярость и месть. Очень скудный исходный материал, чтобы строить какие-то догадки, здесь только две записки...

– И уже два трупа, – эксперт Сиваков покачал головой. – Скажите, а тип этот не может принадлежать к вашей... ну, к духовной среде?

– Паршивая овца, выгнанная из стада? Паршивые овцы есть везде. Текст, который используется, популярен, есть в открытом доступе, каждый может его прочесть и процитировать. Нет, тут не нужно каких-то специальных религиозных познаний. Если вы это имеете в виду.

– Ну что ж, спасибо за разъяснение.

– Обращайтесь, если что-то будет новое, всегда готовы помочь.

Короткая и сухая консультация. Катя была разочарована, она ждала намного больше от анализа текстов, от самой беседы, от версий и выводов. Ведь если предположить, что это ключ, который по какой-то причине убийца сам оставляет на месте преступления, то...

А что они услышали от спеца из церкви? Да фактически ничего – про какое-то богохульство... и еще про «разочарование в самом порядке божественного мироустройства». Такие фразы не для оперов с Петровки, 38, опера в таких фразах тонут... тонут с головой.

– Данные с уличных камер наблюдения за двое суток. Лиля Ивановна, хочу, чтобы вы лично взглянули на результаты анализа.

Это прозвучало из соседнего кабинета, когда отец Иоанн со своим модным портфелем уже покинул стены милиции. В кабинете вот уже несколько часов подряд оперативники отсматривали на мониторах изъятые пленки.

– Этот участок бульвара, как и тот, где убили Колобердяева, прямо не просматривается. Вот камера ювелирного магазина на Сивцевом Вражке – вся пленка за тот день и ту ночь, вход в театр, где работал Колобердяев, не виден. А вот пленка в начале бульвара, возле детской площадки, это пленки с камер у метро «Кропоткинская».

Маленькие серые фигурки на серой пленке, машины, машины. Поток авто от Арбата к Остоженке и в обратном направлении. У Кати зарябило в глазах.

– Время – шесть часов вечера. А вот пленка с камеры банка на углу бульвара и Старого Арбата, – оперативник сменил файл. – Это уже ночь.

– Бульварная аллея все равно здесь не просматривается, – сказала Лиля Белоручка. – Мы любые совпадения ищем... Тут же ничего не видно.

– Прохожие... вот компания молодежи – это прошлые сутки, время примерно полночь, свернули в переулок, вот еще компания... Грузовая «Газель», поливальная машина... время час сорок пять...

– Я же говорю, мы ищем совпадения за два дня – человек или машина, которые попали в поле зрения камер и в ту ночь, и в эту.

– Совпадение только одно – машина марки «Порше». Вот ее здесь хорошо видно и здесь тоже, – оперативники включили еще один ноутбук. – Тут крупный план, часть номера есть. Одна и та же – здесь верх поднят, а тут – нет. Только эта машина попала в поле зрения камер как дважды проезжавшая по бульвару в течение двух суток.

– Время?

– Четыре пятьдесят – в ночь убийства Колобердяева. Тогда уже наша следственно-оперативная группа на бульваре работала. Вот – видите, едет, замедляет ход.

Катя вспомнила машину «Порше» – точно была такая там, на бульваре. Ехала мимо, и верх был поднят, а водителя она разглядеть не успела. Да и тут его на пленке не видно – серая муть, а если укрупнять, как они сейчас укрупняют, вообще все в туман превращается.

Труп тогда уже грузили на носилки...

Водитель ехал мимо медленно и смотрел, наблюдал...

– А второй раз? – спросила капитан Белоручка.

– Второй раз – уже в ночь убийства потерпевшей Кадош. Время одиннадцать часов вечера, машина «Порше» двигается со стороны Соймоновского переулка и... вот камера метро фиксирует – останавливается и паркуется на пятачке в начале Гоголевского бульвара у метро «Кропоткинская». Водитель выходит и идет... не к метро, а к пешеходному переходу.

– Знаю отлично это место, – шепнула Катя капитану Белоручке. – Там, на углу, магазин распродаж и «Азия-кафе», и еще магазин оптики.

– Крупный план... более контрастно, но водитель тут только со спины снят. Вот и все – ушел из поля зрения. Время двадцать три ноль три. Потерпевшая Кадош в это время была жива и находилась на своем рабочем месте – играла в оркестре ресторана на той стороне Гоголевского бульвара.

– Высокий... и вроде не старый, – Лиля Белоручка смотрела на экран ноутбука, где застыл стоп-кадр с темной расплывчатой фигурой. – По времени ни черта не совпадает, но все равно будем проверять. По номеру надо срочно установить, кому принадлежит эта машина «Порше».

ГЛАВА 20
МЕРТВАЯ ДОЧЬ

В этот ранний предрассветный час тихо, чуть надтреснуто звонил колокол, сзывая монахинь Никольского монастыря на молитву.

Настоятельница стояла у окна в своей келье и наблюдала, как темные фигуры словно плывут по дорожкам монастырского сада в молочном июльском тумане.

Туман опустился на землю ночью и все скрыл, все как будто стер – и Александрову гору, и Плещеево озеро, и спящий город Переславль-Залесский. В эту ночь в кельях Никольского монастыря монахини молились о всех путниках, о плавающих и путешествующих по суше, а также о летающих авиарейсами, чтобы взлет и посадка туманной ночью на всех земных аэродромах прошли успешно.

Так рано, что и птицы еще не щебечут. А под сводами церкви скоро раздадутся женские голоса – монастырский хор.

Матушка настоятельница любила эти минуты – вот сейчас они встретят новый день, все вместе, единым псалмом, и эхо его еще долго, долго будет звучать...

Да рассеется туман!

Темные фигуры монахинь...

Ледяная вода льется из крана, и брызги оседают на краях фаянсовой раковины...

Льняное накрахмаленное полотенце хрустит...

Легкие босоножки на низком каблуке, их не видно из-под рясы. А когда-то ведь она носила туфли на шпильках...

Ох, все суета, суета...

В монастырскую больницу сегодня приедет комиссия из Минздрава... Надо встретить... Надо все показать, и чтобы все, все было достойно...

Боже, какой вопль!

Матушка настоятельница как раз надевала рясу через голову, когда услышала этот жуткий крик. На мгновение она застыла – оглушенная, ослепленная темной тканью, закрывшей лицо с нелепо воздетыми руками. Потом рванула одежду, ткань где-то треснула...

Когда она выскочила во двор, на какое-то мгновение позабыв и о своем сане, позабыв от волнения и испуга обо всем на свете, монахини, шедшие в церковь, уже сгрудились под окнами монастырской больницы. Все показывали на окно одной из палат. И настоятельница прекрасно знала, кто в этой палате лежит.

– Тихо, тихо, сестры, успокойтесь! – Настоятельница первая открыла больничную дверь. – Где дежурная сестра? Где санитарка?

Монахиня, исполнявшая в эту ночь обязанности дежурной медсестры, появилась со стороны флигеля, где жили монастырские паломники.

– Матушка настоятельница, я здесь, я только на четверть часа отлучилась – меня срочно к паломнице позвали, ей плохо стало, приступ астмы, я укол сделала... Там санитарка осталась в ординаторской... Господи, кто же так кричал?

Настоятельница шагнула через порог. Первое, что она увидела, – на бежевом линолеуме больничного коридора красное пятно, вытекавшее из-под двери палаты...

Под ногой хрустнул осколок.

Молоденькая монастырская трудница, работавшая в больнице санитаркой, ринулась к настоятельнице.

– Я ничего не сделала, я ей ничего не сделала, богом клянусь, я только в палату вошла... хотела узнать, не надо ли ей чего... потому что она проснулась и встала, я слышала, как она ходит, а ей же нельзя пока вставать... А она... господи, у нее было такое лицо, такое жуткое лицо, я думала, она меня убьет...

Настоятельница вместе с дежурной сестрой бросились в палату, дверь которой была распахнута настежь. Монахини заполнили узкий больничный коридор – после пережитого шока, вызванного криками, женское любопытство взяло верх над страхом.

А смотреть было на что. Странное зрелище открылось.

Сестра Галина – пациентка кардиологического отделения, – босая, простоволосая, в одной лишь ночной рубашке, открывавшей полные плечи, сидела на полу. Бежевый линолеум был запачкан красным. У настоятельницы потемнело в глазах – ей показалось...

– Господи, она что, вены вскрыла?! Сестра Галина!!

– Да нет, это кисель, – пискнула сзади перепуганная трудница. – Я к ней с кувшином киселя вошла... хотела налить в чашку... в трапезной кисель варили свежий ягодный, богом клянусь, я к ней только вошла, а она...

Сестра Галина, втянув голову в плечи, была похожа на птицу, на хищную птицу с перебитыми крыльями.

– Милая моя, сестра моя, да что с вами? – Настоятельница опустилась на колени. – Вы так кричали... мы не знали, что и думать. Что случилось?

– Она была здесь.

– Кто?

– Она... моя мертвая дочь...

– Тут никого не было, – молоденькая трудница чуть не плакала. – Я кисель вам принесла... свежий сварили из ягод... А вы... вы меня чуть не задушили... господи, даже сейчас глотать больно...

– Она была здесь... Лариса... мертвая... За мной приходила вот сейчас, а я... я не пошла. – Сестра Галина начала внезапно смеяться, и смех этот становился все громче, громче.

– Сделайте же что-нибудь, у нее истерика, – настоятельница обернулась к медсестре. – Давайте положим ее на кровать, и уберите, уберите здесь все немедленно! Вымойте!

Ее пальцы стали липкими и красными от киселя, она вытерла их о рясу. А сестра Галина продолжала истерически хохотать, и смех этот – нет, вой звериный – все никак не кончался.

Молоденькая трудница выскочила из палаты, зажав уши руками, она больше не могла этого слышать.