Текст книги "Парадокс параллельных прямых. Книга первая"

Автор книги: Татьяна Вильданова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Почему, феномен? – удивился Доре.

– Так ты же медицинское чудо, – Симон зацепил ботинком ножку кресла, подтащил его ближе к кровати, плюхнулся и бесцеремонно уставился Жану в лицо, – тебя Гаспар хоронить собрался, а ты – пожалуйста!

– Спасибо, – оскорбленный таким отношением, резко отпарировал Доре.

– Не за что, – Симон подался вперед и протянул руку, – Симон.

– А-а… – с точно отмерянной дозой ледяного пренебрежения, медленно процедил Доре, – это тот, который, в-третьих?

– Почему, в-третьих? – сбитый с толку, парень разом утратил часть своей нагловатой самоуверенности.

– Потому, – всё ещё злясь, но уже с изрядной долей издевки, объяснил Доре, – что, во-первых – это Мадлена, а во-вторых – Гаспар, который ревнует Мадлену к каждой проходящей мимо собаке. И что, он, действительно, её так ревнует?

Вместо ответа Симон с достоинством надул губы и отвернулся.

– Занятно… очень занятно. И как, он, начинает ревновать сразу, или ждет, пока прецедент станет очевидным?

– Слушай, ты!

– Что? – Доре насмешливо вздернул бровь, – ты считаешь, что лучше не злить Гаспара и поухаживать за Этьеной?

– Не советую, – жутко покраснев, зло пробормотал Симон.

– Почему? – почувствовав себя хозяином положения, Доре вальяжно оперся локтем на подушку, – или Гаспар ревнует их обеих?

– Нет, – краснея ещё больше, после долгого молчания выдавил из себя Симон.

В комнате повисла долгая, напряженная тишина. Всё ещё пламенея, Симон растерянно опустил глаза и теперь сидел, нервно теребя манжет рубашки.

«И чего я к нему привязался? – успокоившись, одернул себя Доре, – пацан же ещё…. И наехал на меня по-пацаньи, со страху. Считает меня героем, вот и хорохорится. Хорош, герой, нечего сказать!»

– Этьена говорила, что ты мне здорово помог, – резко меняя тему, серьезно произнес Доре, – спасибо.

– Чего там, – опять сбитый с толку, всё ещё ожидая подвоха, смущенно пробормотал Симон, – а Этьена зря… надо было, вот я и…

«Да он, похоже, влюблен! – мысленно связав воедино, и наглость, и пылающие щеки, и хрипловатую вибрацию голоса (на женском имени он просел почти до сипа, а это что-нибудь, да значит!), подвел итог Доре, – сочувствую. Задача не из легких».

– Всё равно, – Жан протянул юноше руку, – спасибо.

– Ладно, сочтемся, – Симон серьезно, с огромным чувством собственного достоинства, пожал протянутую ему ладонь, потом хитро сощурился и зачастил, – Жан Доре, 1914 года рождения, место рождения – город Париж, округ Опера…

«Вот, паршивец! – невольно сжимая ладонь, подивился Доре, – оправиться ещё не успел и опять за своё!.. Черт, – по позвоночнику словно плеснули холодной водой, – откуда он только всё это знает?»

– Эй, руку-то отпусти!.. Это я, между прочим, тебя сюда на себе тащил, – освободившись, Симон энергично потряс онемевшую кисть.

– Интересно… – пряча руку под одеяло, жестко сжал губы Доре, – и когда же ты от меня всё это узнал? Когда тащил или позже?

– Да уж, от тебя узнаешь! Если бы не это… – Симон постучал себя пальцем по голове.

– Ты что, мысли читаешь?

– Куда мне! Я человек маленький – всего-то на всего санитар в госпитале. Но и у санитара может быть кое-что вот здесь, – Симон опять стукнул себя пальцем по лбу, – ты же свалился нам, как снег на голову, и сразу всем задал работу: врач тебя штопал, дамы обхаживали, а я, бедненький, высунув язык, носился по городу, собирая на тебя анкетные данные.

– Пришлось же тебе побегать, – пытаясь справиться с охватившей его дрожью, одними губами усмехнулся Доре.

– Да уж, пришлось, – согласился Симон, – после того шухера в «Сеюше» все твои друзья стали почему-то жутко неразговорчивыми. Хотя я всё-таки выудил из них парочку пикантных историй. Может, мне в журналисты податься, а?

– Попробуй… Мои документы в комендатуре?

– Конечно. Где ж им ещё быть? Оставили себе на долгую память.

«Плохо, очень плохо, – ещё больше мрачнея, подумал Доре, – а чего я, собственно говоря, хотел? Чтобы про меня забыли? Если бы там, на улице пристрелили, то, действительно, уже забыли бы. А так… я у них теперь как заноза… Я здесь уже три недели… даже больше… за это время боши»…

– Ладно, не переживай, – видя, как посуровел мужчина, беззаботно тряхнул головой Симон, – их тоже пожалеть нужно. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

«Клок? Какой там клок! Можно считать, что меня уже освежевали. Теперь и из страны не выпустят, и здесь хоть десять лет искать будут. Документов нет. Без документов далеко не уедешь… да если бы, и были, толку-то! Если меня здесь найдут, то арестуют всех», – странно, но почему-то до этого мысль о возможном аресте даже не приходила ему в голову. Подсознательно ему казалось, что прошедшие три недели непреодолимой чертой отделили его и от войны, и от опасности, и о бошей, которые в любой момент могли ворваться в этот дом.

«Кретин! Пижон несчастный! – не замечая, что комкает в кулаке одеяло, с запоздалым раскаянием подумал Доре, – чего стоило сдержаться? Заварил кашу, теперь другие расхлебывают!»

– Говорю, не переживай, – по-своему истолковал поведение больного Симон, – забрали твои документы? И черт с ними!

– Мне надо выбираться отсюда, – Жан приподнялся и попытался откинуть одеяло.

– Куда? – растерялся Симон, – Ты что, сдурел?!

– Я должен уйти.

– Ты должен лежать! – с неожиданной для него силой Симон повалил мужчину обратно и чуть ли не до подбородка натянул на него одеяло, – если ты встанешь, то опять свалишься. Мало с тобой возни было, так ещё и это!.. Здесь безопасно. Ясно тебе?

– Нет. Рано или поздно, но соседи увидят, что сюда часто ходит врач. Я не могу…

– Соседей здесь нет. У Этьены отдельный дом…

– Соседи всё равно могут…

– Ну и что? Мы давно дружим, часто заходим друг к другу в гости. Что тут такого? Теперь Этьена простудилась, поэтому Гаспар бывает здесь чаще, чем обычно. Ну и что? Медицинская карта в его кабинете оформлена на неё по всем правилам. Комар носа не подточит. А если кто не поверит, то одного взгляда на неё достаточно.

– На кого?

– На Этьену! От неё за это время одни глаза остались! Ты думаешь, легко ей было, когда ты здесь?…

Порыв прошел. Жан откинулся на подушку и обессилено прикрыл глаза. Заметив это, Симон замолк и виновато потупился.

– Извини… я не хотел, – он громко шмыгнул носом и отвернулся, – ты… в общем… ну… не переживай. У нас всё схвачено… я даже вещи твои принес! – Симон кивнул в угол комнаты, где сиротливо приткнулся потрепанный чемодан.

– Вещи?

– Ну, да! Чемодан твой.

«Это же мой дорожный, из «Сеюша»,» – скользя глазами по пятнам сорванных наклеек, не сразу сообразил Доре.

– Откуда?…

Симон самодовольно усмехнулся и фыркнул.

– Ещё дома, у консьержки оставался чемодан…

– О нем забудь. Там немцы в первую очередь побывали.

– В чемодане были эскизы и фотографии…

– Фотографии твои?

Доре кивнул.

– Фигово, – протянул Симон, – хотя, на месте немцев, я бы на них не очень рассчитывал.

– Почему? – опять вздернул брови Доре.

– Потому, что с твоей нынешней физиономией ты похож на них, как старый сапог на модные ботинки.

Не понимая смысла сказанного, Доре ещё выше поднял брови и озадаченно уставился на Симона.

– Ты что, себя в зеркало ещё не видел?… Погоди, – Симон встал и принес небольшое настольное зеркало в фигурной рамке, – смотри!

Из овального окошка на Доре изумленно воззрился незнакомый обросший тип с ввалившимися щеками. Трехнедельная щетина уже начала оформляться в торчащие над верхней губой усы и светло-каштановую лопатообразную бородку, делающие его лицо непривычно широким, круглым и плоским.

– Н-да… мать родная не узнает!

Доре опустил зеркало, потом не выдержал и опять заглянул в него: «Черт знает что! С такой мордой стыдно на люди показаться…» – взгляд скользнул мимо зеркала и опять наткнулся на чемодан.

– А его как получил?

– Да так. Дело оказалось проще простого, – даже подпрыгивая от нетерпения, как можно безразличней произнес Симон.

– Сомневаюсь.

– Ну и зря, – почувствовал скрытое одобрение, Симон приосанился и начал, – сначала я пошептался в том кабаке с гардеробщиком. Он такое представление не скоро забудет. Кстати, ты знаешь, что ты немцу челюсть сломал?

– Теперь знаю. И сочувствую.

– Это ты зря! – фыркнул Симон, – фриц-то в ресторане отвальную устроил, а теперь, с твоей помощью, ещё пару месяцев по Парижу погуляет…

– На сломанной челюсти больше месяца не натянешь… – со знанием дела поправил его Доре, – и пить придется через трубочку.

– Зато ему за тебя ещё, может быть, какую-нибудь награду вручат. Как получившему боевое ранение…

– Тогда жаль, – вздохнул Жан, – что второй раз не врезал.

– Жаль, – абсолютно серьезно согласился Симон, – научишь удару?

Вместо ответа мужчина насмешливо поднял брови.

– Ладно, проехали, – смутившись, немного сбавил тон Симон, – так вот, гардеробщик утверждает, что раньше он тебя никогда не видел. О чем он и рассказал и мне, и немцам. Им этого хватило, – Симон замолк и попытался выдержать провоцирующую паузу, однако, видя, что мужчина тоже молчит, вздохнул и продолжил, – ну а мне – нет. Я сразу понял, что дед что-то скрывает. Не пришел же ты туда неизвестно откуда, только для того, чтобы набить немцу морду, так?

Жан молча усмехнулся. Симон запнулся, зачем-то приподнялся со стула, плюхнулся обратно и зачастил:

– Потом я пошептался с официантками. Они все в один голос клянутся, что знать тебя не знают. Тогда пошел по городу знакомых искать, ну и… – Симон кивнул в сторону чемодана, – Жаклин просила передать, что никто ещё так красиво не бил по морде за шлепок по её заднице, только на фиг было вообще бить? – злорадно закончил повествование Симон.

Жан поморщился, потом усмехнулся.

– Настоящий сыщик, ничего не скажешь.

– Да ладно, – Симон скромно потупился, но долго так не усидел, вскинул на Доре недоумевающие глаза, – слушай, я одного только не понял. Зачем ты вообще во всё это влез? Жаклин, конечно, девчонка… – замолчав, Симон попытался подыскать достойный эпитет, – ну, в общем, – кисти рук сами округло описали недостающее слово, после чего рассерженный хозяин проворно спрятал и под себя, – но только уж она-то наверняка бы с ним сама управилась…

– Не в ней дело, – чувствуя, что опять накатила знакомая тоска, скривился Доре, – дурак я был. И психанул по дурости.

– Это – похоже, – согласился Симон, – а всё же?

– Эх ты, горе-сыщик, – издеваясь больше над собой, чем над Симоном, протянул Жан, – Нат Пинкертон доморощенный, до главного-то ты и не докопался. Пока я болтался на съёмках, этого мерзавца вселили в мою квартиру.

– Эх, – Симон даже крякнул от огорчения, – черт! Как же я не догадался! – не замечая, что делает, он вскочил, – я же знал, что тебя с квартиры поперли!.. Мог бы сам сложить… – и опять сел, – ты хоть Гаспару не говори, он с меня за такой промах семь шкур спустит. А Этьена…

– Съест? – абсолютно серьезно поинтересовался Жан.

– Засмеет!

«Точно, влюблен!» – между делом отметил Доре.

– А надо бы… ладно, не скажу, если… – мужчина намеренно сделал многозначительную паузу.

– Если, что? – сразу проглотил наживку Симон.

– Если ты поможешь мне побриться, – безмятежно закончил Жан.

– Ах, ты!.. – взвился Симон, – ты!..ты…

– Ладно, мир, – выпуская на волю широкую обаятельную улыбку, протянул руку Доре, – ты, действительно, отлично всё провернул.

– Правда? – тоже невольно протягивая руку, недоверчиво переспросил Симон.

– Правда.

– Не скажешь? – уже успокаиваясь, в последний раз трепыхнулся Симон.

– Нет, – коротко пообещал Жан.

Симон благодарно пожал протянутую руку.

– Так поможешь мне побриться? – напомнил Доре.

– О чем разговор, – засуетился Симон, – только усы надо оставить. Гаспар сказал, что они для новой фотографии потребуются.

– Хорошо, усы оставим.

– А удару научишь?

– Научу, – пообещал Жан.

Глава 2

1

Теперь выздоровление пошло полным ходом.

Проснулся прямо-таки волчий аппетит, который Доре безуспешно пытался не показывать.

– Послушайте, – наблюдая, как он скромно ковыряет вилкой в своей тарелке, однажды взбунтовалась Этьена, – Гаспар говорит, что вам нужны тройные порции, а вы делаете вид, что едва справляетесь с одной! Вы же знаете, что вам надо быстро восстановить силы.

«Знаю! – не замечая, что начинает хмуриться, в тон ей мысленно продолжил Доре, – а ещё я знаю, что уже месяц нахожусь на твоем полном иждивении и…»

– Если вы считаете, что вы меня объедаете, – словно услышав его мысли, торопливо подхватила Этьена, – то, должна вам сказать, что я достаточно обеспечена, чтобы не морить вас голодом. В конце концов, вы же не английская аристократка, чтобы клевать как птичка.

– Ну, – всё ещё хмурясь, протянул Жан, – те английские аристократки, которых я видел…

– Так ешьте, как английская аристократка. А ещё лучше, как три…

– Ну, нет! – невольно улыбнулся Доре, – такое даже мне не под силу.

«Дурак, – он представил себя со стороны и хмыкнул, – ломаюсь, как девчонка на панели».

– Хорошо, – Доре отложил вилку и поймал её за руку, – но после войны, мадемуазель, я поведу вас в «Laserre» и закажу лучший обед, который нам принесут на многоярусных тарелках…

– … и обязательно десерт! Он у них…

– Вы лакомка! – пытаясь выглядеть суровым, тоном судебного обвинителя заявил Доре, – с возрастом вы растолстеете, и ваш муж будет изменять вам со своей секретаршей.

– У меня нет никакого мужа! – яростно запротестовала Этьена.

– Тем лучше, – всё также сурово обобщил Доре, – учитывая это обстоятельство, одну маленькую тарелочку вам ещё можно позволить.

– Ну, нет! – строптиво сощурилась Этьена, – я хочу большой бокал! С земляничным мороженным, взбитыми сливками, шоколадом и фисташками! И чтобы к нему были вафельные трубочки…

– Ужас! – в неподдельном негодовании надломил брови Доре, – даже английские аристократки себе такого не позволяли!

– Плевать! – беспечно отмахнулась Этьена, – а вечером над нами поднимут крышу, и мы услышим воркование голубей…

– …или на ваши фисташки посыпется снег…

– Снега не будет, – уверенно заявила Этьена, – только голуби.

– Как знать… конечно, если будет весна или лето…

– Будет весна, – с той же выводящей из себя уверенностью сообщила Этьена.

«Черта с два, весна! – не выдерживая взятого им насмешливо-покровительственного тона разговора, раздраженно подумал Доре, – весна… зима… можно подумать, что ей бабка ворожила!»

– Но я хочу, – не замечая его недовольства, задорно тряхнула волосами Этьена, – чтобы хозяин подарил мне серебряного голубя, а не кастрюльку. Кастрюлька у меня уже есть.

– Не надо было ходить туда в одиночку, – почему-то обрадовавшись сообщению о кастрюльке, нравоучительно выговорил ей Доре.

– А кто вам сказал, что я была там одна?! – насмешливо фыркнула Этьена.

– Патрона, – аккуратно положив на тарелку нож, Доре поднял палец, – не проведешь! Если уж он счел нужным подарить вам кастрюльку, то считайте, что вы были одна. Но… – он сделал паузу и усмехнулся, – если пойдете со мной, то голубя я вам гарантирую. Ну что, согласны?

– Шантажист! – весело засмеялась Этьена, – хорошо, согласна, – она наклонилась, подхватила с тарелки приборы и ловко вложила их ему в руки, – только ешьте! Договорились?

Вместо ответа он решительно вонзил вилку в котлету.

2

Через неделю навалилась зеленая больничная тоска.

Спать надоело.

Проспав несколько суток кряду, он впервые узнал, что такое ночная бессонница. Конечно, можно было попросить у Гаспара снотворное, но в такой просьбе было что-то унизительно беспомощное. Поэтому Доре предпочел попросить открыть часть окна, чтобы в комнате стало свежо и, как мог, стал занимать себя днем, надеясь, что накопленная усталость позволит ему вечером заснуть.

Легко сказать, занимать! Чем?

Впервые за всё время болезни, он попытался серьезно обдумать своё положение, но от этого к вечеру резко подскочило кровяное давление.

«Поднял же я шухер, ничего не скажешь! – покорно отвечая на вопросы встревоженного врача, подумал Доре, – видно, плохи были мои дела, если они от такой малости так заволновались».

Значит, думать было нельзя.

Оставалось только лежать, тупо и бесцельно рассматривая стену.

– Расскажите про съемки, – убрав с постели поднос, однажды попросила Этьена.

– Про съемки?

– Да. Я видела ваш последний фильм…

– Он не мой, – сразу запротестовал Доре, – моя роль в нем второго, если не третьего плана.

– Всё равно. Расскажите.

– А вам, действительно, интересно?

– Ещё бы!

– Ладно, – Жан помолчал, мысленно складывая из отдельных моментов съемок единый увлекательный рассказ, – мы снимали в Бретани, на островах. Собирались начать с середины мая, но из-за циклона затянули до июня. Пришлось почти месяц сидеть в местной гостинице, смотреть на море и ждать… – здесь он запнулся, прикидывая, что из похождений того месяца можно рассказывать, – однажды со скуки решили…

Уж что-что, а рассказывать он умел! Почти не отступая от правды, он мог так изменить нюансы, что пересказ самого тривиального события вызывал у слушателей гомерический хохот.

Теперь, излагая затасканную до дыр историю о том, как они пытались устроить скачки на фермерских тяжеловозах, Доре внимательно следил за реакцией Этьены.

В положенном месте, там, где она должна была представить его на лохматом коротконогом битюге, девушка прыснула.

«Отлично», – подбодренный удачей, Доре ещё подбавил жару, уже мысленно представляя, как от описания «великого сидения» он перейдет к описанию всего остального. Вот уж где можно будет медленно, день за днем развернуть перед ней все комические стороны жестко организованной и, в то же время, фантастически бестолковой актерской кухни!

Трудно себе представить, но почему-то самые сложные эпизоды съемок, ошибки и досадные промахи, часто ставящие работу на грань срыва, становятся потом великолепным материалом для рассказов.

Так прошел день. А за ним следующий. И следующий.

Снова почувствовав себя в родной стихии, Жан старался вовсю. Больше того, теперь он сам с едва скрываемым нетерпением стал ждать этих часов.

Обычно сеанс начинался после полудня.

Этьена заканчивала свои дела, умащивалась в кресле, упиралась подбородком в поставленные на подлокотник кулаки и слушала.

Незаметно для себя, он рассказал ей практически всё. Сначала о том фильме, в котором у него впервые была довольно приличная по объему роль. Затем о пяти предыдущих, где ему удалось сыграть в эпизодах. Потом и о тех, в которых ему досталось место в массовке.

Перебрав всё, он попытался осторожно коснуться театра, уже по опыту зная, что теперь, прежде чем начинать рассказывать курьезы, ему придется знакомить её с кратким содержанием каждого спектакля. (Киноманки редко ходят в театр. Тем более на «Андромаху» Расина.)

– Я знаю, – остановила его Этьена, – я была на этом спектакле.

– Были? – откровенно изумился Доре, – но когда? Мы играли всего два дня, и после второго преставления…

– Я была на первом.

– На премьере?

– Да.

– Честно говоря, с трудом могу в это поверить, – всё ещё подозревая подвох, медленно проговорил Доре.

– И тем не менее.

– Жаль, – искренне жалея, что пропадает история, которую он состряпал утром, разочарованно протянул Доре, – я хотел рассказать вам, что творилось в зале во время спектакля. Но, если вы там были, то сами всё видели.

– Всё равно. Расскажите.

Так прошло ещё несколько дней. Постепенно в ход пошли рассказы знакомых, и рассказы, рассказанные знакомым их знакомыми.

– Всё. Теперь ваша очередь, – почувствовав, что выдыхается, однажды предложил Этьене Доре.

– Хотите, я расскажу вам про праздник разлива Нила в Древнем Египте? Жан опешил.

– Ну…

– На окраине Мемфиса, примерно на середине пути между дворцовой стеной и камышами, стоит высокий столб из черного полированного гранита…

– Вы были в Египте? – заинтригованный началом, нетерпеливо перебил Доре.

– Нет. Но я увлекаюсь историей, и у меня хорошая библиотека. До войны я сутками просиживала на набережной у букинистов… до войны… – Этьена вздохнула, – до войны много что было… А как-то раз, – девушка сразу оживилась, – я была у гадалки.

– У Ленорман?

– Не иронизируйте! Ленорман, между прочим, много чего дельного предсказала Наполеону. Жаль, что он её не послушал…

– Действительно, жаль, – Жан устроился поудобнее, – так что нагадала вам ваша гадалка?

– Она говорила странные вещи, но довольно любопытные, – девушка задумалась, – да, довольно любопытные, хотя и…

– И… – напомнил Жан.

– Да так. В общем, всё то, что и говорят гадалки: дальние дороги, казенные дома… Я хотела задать ей один вопрос, но так и не задала.

– Почему?

– Так…

– Мне бы тоже хотелось задать ей один вопрос…

– Какой?

– Когда закончится война?

– Весной.

Жан усмехнулся.

– Ответ достойный профессиональной гадалки. А когда весной?

– Просто весной.

– А почему не зимой?

– Спорим, – Этьена азартно поддалась вперед, – что, когда подпишут акт о капитуляции Германии, будет весна.

– Вы оптимистка… хорошо, спорим, – также потянулся вперед Жан, – на что?

– Ну… – наморщила лоб Этьена.

«На тебя…» – неожиданно для себя подумал мужчина.

– Вы!.. – девушка вскочила, – да как вы!.. – она сжала кулаки, потом резко развернулась и пулей вылетела из комнаты.

«Но, я же ничего не сказал!»

– Неважно!

«Кретин, – непонятно за что, мысленно обругал себя Доре, – но я же, действительно, ничего не сказал… на морде у меня написано, что ли?!»

3

К вечеру мир был восстановлен. По молчаливому согласию об инциденте больше не вспоминали. Но Этьена стала строже, скучнее. Теперь вместо рассказов она только приносила очередную книгу из библиотеки, ставила перед ним поднос с обедом и сразу торопилась уйти.

Первая попытка встать с постели чуть не закончилась катастрофой.

Не удержавшись на ногах, Доре опрокинул поддерживающего его Симона и плашмя растянулся на полу.

– Дьявол тебя побери! – громко взвыл прижатый к паркету Симон, – ты бы хоть предупредил, что падать будешь! – он сбросил с себя руку Доре и приподнялся, – вставай, давай! Хорошо, Этьены нет! Она бы… – Симон схватил мужчину за пояс и кое-как затащил обратно на кровать, – сиди здесь, я сейчас…

«Факир был пьян, – всё ещё ошалелый от неожиданного падения, невпопад вспомнил чью-то фразу Доре, – и фокус не удался… здорово меня звездануло… хорошо, что хоть не врезался головой в стену… повезло, можно сказать…только посуду перебил… – пытаясь вдохнуть, он втянул носом воздух и скривился – и лекарства… нашатырем несет, мочи нет».

– Окно открой!

– Подожди, убрать надо! – Симон метнулся в кухню за веником.

Тогда Жан сам дотянулся до окна, распахнул створку и удовлетворенно плюхнулся обратно на кровать.

«Надо бы ещё дверь закрыть, пока весь дом не провонялся…»

Примериваясь к расстоянию, он критически окинул взглядом усеянный осколками пол и вздохнул: «Лучше не рисковать. Симон придет…»

Вбежав в комнату, Симон фыркнул и захлопнул за собой дверь.

«Порядок…»

– Это ж надо было! Меня же за такой разгром Этьена просто убьет! – сметая с пола осколки, громко запричитал Симон, – ты что, стоять разучился?

– Похоже, что да, – сидя на кровати, Доре растерянно потёр ладонью ушибленное колено.

– Так учиться надо, а не посуду бить… в последнее время её и так почти всю расколотили…

– Почему?

– Почему… почему… – внезапно побагровел Симон, – по кочану! Ясно?

– Нет.

– А тебе и незачем. Ложись, давай, – Симон быстро стянул с него тапочки, опрокинул на кровать и укрыл одеялом, – всё. На сегодня хватит! Завтра учиться будешь.

Пришлось учиться. Тем более, что в качестве сиделки теперь всё чаще оставался Симон.

Сначала, тяжело повисая на его плече, Доре дошел до двери своей комнаты. Потом, поддерживаемый всё тем же Симоном, он одолел коротенький коридор между этой комнатой и соседней.

Затем, хватаясь за стены, добрался до библиотеки.

– Ого, – задержавшись на пороге, он удивленно окинул взглядом большую квадратную комнату со стоящими вдоль стен стеллажами, – книг-то!.. Это что, фамильная гордость?

– Нет, – мотнул головой Симон, – Этьена сама собирала.

– Ничего себе! – забыв про слабость в коленях, Жан с любопытством прошелся вдоль полок, – как ты думаешь, трогать можно?

– Конечно, я тут чуть ли не половину перечитал, – похвастался Симон.

Но Доре уже потерял интерес к книгам и ещё раз обвел глазами зал.

– Гантели раздобыть сможешь?

Так проходили дни.

Этьена заглядывала рано утром, дожидалась звонка в дверь, бросала вошедшему Симону: «Привет», – и убегала. Возвращалась вечером, незадолго до комендантского часа, накрывала ужин. Потом Симон, у которого, как у работника госпиталя, был ночной пропуск, уходил, а они расходились по своим комнатам.

Иногда, желая продлить вечер, Жан брал книгу и садился в кресло в библиотеке.

Иногда к нему присоединялась Этьена.

Иногда она подсаживалась к бюро и делала выписки из книг, после чего убирала исписанные листы в ящик.

Как-то он снял с полки заинтересовавшую её книгу (Наполеон «Избранное»), полистал и поставил обратно.

Очень хотелось посмотреть записи, но… Сначала он не позволял себе заглянуть в ящик, а когда всё-таки позволил, то оказалось, что ящик пуст. Но, зато на столе, в пепельнице кудрявился невесомый ком сгоревшей бумаги.

4

Однажды зашли Гаспар с Мадленой. Достав из саквояжа стетоскоп, врач попросил Доре раздеться, после чего долго прослушивал и простукивал ему грудь и спину.

– Дышите.

Жан послушно задышал, глубоко втягивая носом воздух.

– Нагнитесь.

Мужчина нагнулся, а потом из чистого озорства быстро распрямился и присел, картинно разведя по сторонам руки.

– Хорошо.

Помогая подняться, Гаспар подхватил его под локоть, усадил на стул и обвил надувной горжеткой предплечье.

– Давление в пределах нормы. Но от таких упражнений в ближайшее время вам лучше воздержаться.

– Слушаюсь, – стараясь не смотреть на кружащиеся стены, покорно согласился Доре.

– В остальном, всё хорошо. Я бы даже сказал, отлично.

Когда стемнело, женщины накрыли в гостиной стол, на который Гаспар водрузил золотистый «Сотерн» и две бутылки темно-малинового «Сент-Эмильона». Симон притащил из библиотеки широкое кресло (почти кушетку, на которой при желании можно было полулежать, вытянув под столом ноги), в которое без напоминаний перебрался присмиревший после гимнастики Доре.

«Пижон я, – наблюдая, как Этьена с Мадленой носят из кухни тарелки с закуской, запоздало укорил себя Доре, – хорошо, хоть не грохнулся тут… а ведь мог…»

– За тебя! – открывая застолье, поднял бокал Гаспар, – за твоё выздоровление. И за мою статью, которую я напишу после войны!

– За вас, – беря в руки бокал, застенчиво улыбнулась Мадлена.

– За тебя, феномен, – нахально блеснул глазами Симон.

– А вы? – поворачиваясь к Этьене, весело поинтересовался Доре.

– И я.

– Давай! – Симон потянулся через стол и смачно стукнул бокалом о его бокал, – считай, что в медицине бессмертие ты уже заработал. Гаспар тебя так распишет, что у всех только челюсти поотвалятся.

– Заткнись, – попытался утихомирить брата Гаспар.

– А что? – не унимался Симон, – он тут про одного с этим… как его… знаешь, как написал?! Теперь все врачи Парижа его по рентгеновскому снимку в лицо узнают!

– Не в лицо, – негромко поправила Мадлена.

– А? – оглянулся на неё Симон, – конечно, не в лицо! Какое лицо, если на снимке не лицо было, а…

Этьена приподнялась с места и точно залепила рот Симона бриошью.

– М-м-м…

– Спасибо, – поднял свой бокал Доре.

Это был удивительный вечер.

С наступлением темноты в гостиной опустили плотные шторы и включили трехрожковую люстру, похожую на покрытый инеем букет замороженных роз, опрокинутый над столом. Чуть позже, когда электричество начало гаснуть, зажгли свечи, вставленные в такие же удивительные подсвечники.

Откуда-то снизу принесли патефон и целую кипу пластинок.

Потягивая вино, Жан блаженно наблюдал за Гаспаром, с неожиданным для него артистизмом рассказывающим анекдоты.

Распушив вечно стянутые в пучок темные как ночь волосы, Мадлена стала необыкновенно хорошенькой, о чем тут же и узнала от Симона. Получив тычок от брата, Симон комично поднял руки и, опуская, с удовольствием переключил своё внимание на Этьену.

Мягкий свет живого огня нежно обвел контуры столовых приборов, без вульгарного блеска подчеркивая благородную матовость фарфора, желто-золотистую прелесть налитого в узкие бокалы «Сотерна» и темно-бордовую, бархатистую влагу «Сент-Эмильона».

«Почему до войны мы никогда не сидели при свечах, – разнеженный вниманием и вином, лениво подумал Доре, – при свечах всё воспринимается по-другому…. У Мадлены лицо средневековой мадонны… ей бы длинное платье и вуаль на волосы… похожее лицо было у мамы… только старше…»

Сколько раз, засыпая, он видел её удивительно тонкое, усталое лицо. Даже не лицо, а только профиль, облитый ярко-белым электрическим светом. Даже сейчас, забывшись, он почти увидел её, сидящую на высоком стуле перед пишущей машинкой. Пальцы матери быстро носятся по клавишам, глаза скошены на рукопись, укрепленную на подставке. Закончив очередной лист, она левой рукой привычно закладывает за ухо мешающую прядь волос, а правой ставит на подставку следующий лист. Иногда она оборачивается к нему и улыбается…

Погруженный в свои воспоминания, он даже не удивился, когда, повернув голову, наткнулся на глаза, смотрящие на него так, как…

Пойманная с поличным, Этьена быстро перевела взгляд чуть левее и выше, туда, где на стене висели часы.

«Устала, – прислушиваясь к мерным ударам маятника, решил Доре, – если уж хозяйка так смотрит на часы, то гостям пора убираться. А жаль! Получился отличный вечер».

– …я ему говорю…

Не закончив фразу, Симон проделал какой-то пас руками и захохотал.

– Гаспар! Ты его помнишь?

Не прерывая танца, Гаспар дернул локтем и крепче прижал к себе Мадлену.

– Ну, хоть ты-то его помнишь?! – не добившись ответа от брата, Симон с надеждой развернулся к Этьене.

– Да, – лаконично ответила она.

– Вот! И что ты думаешь?

– Ничего, – не желая поддерживать разговор, она нервно протянула руку к бокалу.

«У неё очень красивая кисть, – настроенный на созерцательный лад, всё так же лениво отметил Доре, – почти, как у мамы… и пальцы такие же тонкие… только у мамы кончики были сплющенные, а у неё…»

Девушка поспешно отдернула руку и сжала пальцы в кулак.

«Нервничает она, что ли? – удивленно отметил Доре, – дергается… глаза прячет…»

Стряхнув с себя лень, он внутренне подобрался и стал осторожно, боясь спугнуть, наблюдать.

«Точно. Она явно не в своей тарелке… но не хочет показывать… похоже, что и Симон это видит, поэтому и балагурит. Пытается отвлечь внимание на себя… Симона она не слышит… черт, что бы это значило?»

– Нам надо поговорить.

Завершив танец, Гаспар проводил Мадлену к столу и еле заметно указал Жану головой на дверь.

– Да.

Почему-то смущаясь, торопливо поднялся Доре.

– Пошли в библиотеку.

– Пошли.

В библиотеке он выложил на стол пачку бумаг: