Текст книги "Беги, ведьма"

Автор книги: Татьяна Корсакова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Лешка, а ты там не напортачь! – прикрикнул завхоз на парнишку-помощника и потрусил следом.

Арина осталась одна. Увлеченный шлангами и вентилями помощник Никодимыча не в счет. Конечно, уединение было относительным – Жорик не сводил с нее внимательного взгляда, – но уж какое есть…

Тихушники и в самом деле вели себя тихо, ни на Арину, ни друг на друга особого внимания не обращали. Арина заметила даму, устроившую прошлый раз переполох из-за Блэка, и порадовалась, что пес остался в палате. Лишнее внимание в ее нынешнем положении ни к чему. Жаль, что место для наблюдения неудобное: только и видно что аллею, кусок парка да угол главного здания. Погулять бы поблизости от хозпостроек, поискать черный ход.

Помощник Никодимыча закончил возиться с трубой, принялся разматывать шланг для полива. Движения его были суетливыми и неловкими, спина горбилась то ли под тяжелым взглядом завхоза, то ли под непосильным бременем ответственности. Когда шланг упал на землю в очередной раз, Никодимыч погрозил помощнику кулаком, и тот, присев на корточки, принялся шарить в траве. Что он искал, Арина не знала, она душила в себе порыв выбраться из кресла и помочь непутевому. Если к подбору среднего медперсонала Хелена подходила со всей ответственностью, то на разнорабочих явно сэкономила.

В траве вдруг зашипело, и стремительно наполняющийся водой шланг пришел в движение, по-змеиному изогнулся. Тугая холодная струя окатила Арину с ног до головы, рассыпалась веером брызг, рисуя в густом от послеполуденного зноя воздухе радугу. Арина взвизгнула сначала от неожиданности, а потом от того, что ринувшийся ловить шланг рабочий Леха опрокинул ее кресло.

Оказывается, устроить шоу в сумасшедшем доме раз плюнуть. Оказывается, тихушники лишь на первый взгляд тихие, а танцующий джигу поливочный шланг – это весьма интересный объект для наблюдений. К лежащей на мокрой траве Арине бросились одновременно Леха, Никодимыч с матерящимся Жориком и материализовавшийся из воздуха Блэк, а также человек восемь пациентов, до этого момента невозмутимых и отрешенных. И если персонал большей частью интересовала Арина, то пациентов – бьющий в небо фонтан и радуга. А потом почти идиллическую тишину нарушил женский визг. Та самая дама, подопечная Степана, увидела Блэка.

И шоу началось!

Чтобы не стать частью стихийно образовавшейся свалки из пациентов и персонала, Арина отползла в сторону, попыталась подняться на ноги. Вот сейчас бы, пока Жорик вместе со Степаном пытаются утихомирить пришедшую в неистовство даму, и убежать. Только куда? Далеко она убежит?

– Так неловко получилось. Вы уж меня простите.

Сначала она услышала голос, а потом увидела руки, тонкие и аристократически изящные, несмотря на налипшую на них грязь. Лицо разнорабочего Лехи все еще скрывал козырек кепки, но Арине хватило голоса и руки, чтобы понять, кто перед ней.

Бабай смотрел на нее по-детски ясным взглядом и улыбался чуть виновато. В нем не осталось ничего от прежнего Бабая, ничего волчьего, ничего сумасшедшего. Даже лицо его казалось молодым, почти мальчишеским. Словно кто-то стер все следы пережитого, словно не было в его жизни смерти любимой сестры и других… искупительных смертей, не было суда, заключения медико-психиатрической экспертизы о невменяемости и похожей на тюремную камеру палаты-одиночки. Только на самом дне зрачков за густой тенью белесых ресниц пряталось то, что не вытравить из души ни временем, ни искупительными смертями, – темная суть.

– Вы получили мой подарок? – Изящество и хрупкость обманчивы, пальцы музыканта могут сжимать тисками, дробить кости. А темная суть больше не прячется за занавесью ресниц, всматривается в Арину с жадностью, пытливо.

– Да, спасибо. – Теперь можно попробовать улыбнуться.

Не получилось. Рык Блэка заглушает почти все звуки, кроме тихого, вкрадчивого голоса Бабая. Блэк ждал команды, чтобы напасть.

– Отзовите своего пса. – А вот Бабай продолжает улыбаться. Милая беседа на светском рауте. Он мастер таких бесед. – Отзовите, пожалуйста.

«Пожалуйста» звучит как приказ, и Арина подчиняется.

– Блэк, сидеть!

– Наконец-то я вас нашел.

Темная Бабаева суть выплескивается из зрачков, превращает погожий день в безлунную ночь, заставляет руку беспомощно шарить в поисках веретена, а черную кровь вскипать белой пеной.

– Не надо. – Палец с обгрызенным ногтем прочерчивает на бледной щеке грязную дорожку. Блэк взвивается на дыбы.

– Блэк, сидеть! – Собственный голос кажется придушенным.

– Не делайте того, о чем потом пожалеете. Вам будет очень больно.

Даже угроза в его устах получается изящной, как комплимент. Романтик и психопат, уживающиеся в одном теле.

– Леха, что ты натворил, шельмец?! – Сиплый голос Никодимыча от злости делается свистящим.

– Руки убрал, придурок! – А в голосе Жорика – плохо замаскированное раздражением веселье. Жорику нравится хаос.

– Простите! Простите меня, пожалуйста! – Пальцы, до этого каменные, становятся испуганно-суетливыми, шарят по Арининой одежде, стряхивая грязь и травинки. – Вы не ушиблись? Я не хотел. Никодимыч, честное слово, оно само. Как ливануло…

– Я тебе дам «само»!

От подзатыльника, не слишком сильного, но обидного, кепка слетает на землю, и Бабай, который больше не Бабай, а бестолковый Леха, падает на колени, прикрывая руками белобрысый затылок.

Зачем же он стал убивать? С таким талантом к лицедейству он нашел бы себя на театральных подмостках, а не на темных тропах безумия.

– Дамочка, простите. Я ведь не сделал вам больно? – Быстрый взгляд из-под длинной челки.

Пока не сделал…

– А хотите, я вам помогу? – Все тот же взгляд, только пристальный, испытующий, и испуганное «ой» от второго подзатыльника.

Ей не нужна помощь. Только не от него…

– Вставай, коза! – Сильные руки подхватывают под мышками, рывком ставят на ноги, от чесночного духа к горлу подкатывает тошнота. – Ишь, защитника себе нашла! Такого же убогого. Да не вались ты на меня. Стой смирно! Никодимыч, переверни-ка кресло. Ага, вот так, спасибо. Садись давай! Нагулялись!

Сидение кресла тоже мокрое, но Жорику плевать, он брезгливо вытирает руки о штаны, словно вымарался в грязи. Блэк скалится, примеряется к вене, вздувающейся на бычьей шее санитара. Бабай, натянувший шкуру разнорабочего Лехи, закручивает вентиль, от усердия высунув кончик языка. Сумасшедший дом…

А у нее появилась еще одна причина для побега. Одна очень веская причина…

* * *

– Есть кто живой? – Жорик вкатил кресло с Ариной во флигель, обвел скептическим взглядом пустующий сестринский пост, хмыкнул: – Все вы, бабы, одинаковые.

С Лидией у Арины не было ничего общего, но она промолчала.

Прежде чем вкатить кресло в палату, Жорик долго примерялся, а потом велел:

– Убери с подлокотников свои чертовы руки!

Арина молча исполнила приказ.

– И Хелене о случившемся ни слова. Ясно?

– Ясно.

– Вот и славно. – Жорик был в благодушном настроении, на Арину смотрел почти ласково. – Мокрая вся…

Он вышел из палаты, но через пару секунд вернулся со стопкой одежды, велел:

– Переодевайся!

Одежда упала на кровать, Жорик поудобнее устроился на стуле.

– Чего ждем? – спросил с поганой усмешкой.

– Выйди.

– Мне по инструкции не положено оставлять тебя без присмотра, а Лидок куда-то свинтила. – Жорик огляделся, словно рассчитывая найти Лидию в Арининой палате. – Видишь, нет ее! А раз ее нет, значит, я за нее. Да ты не стесняйся, я и не такое видел.

А время поджимает. Да что там поджимает – пролетает со скоростью пули! То время, которое ей удалось украсть у судьбы. Жорик не уйдет, пока она не переоденется. Жорик жаждет бесплатного стриптиза, а она жаждет хоть на пару минут остаться одна.

Мокрая кофта прилипла к телу. Арина стаскивала ее осторожно, словно вторую кожу. Сняла, сложила. Юбка соскользнула легко, но запуталась на щиколотках. Когда пришел черед белья, Жорик сглотнул. С бельем Арина справилась быстро. Хрен тебе, а не стриптиз!

– Все, я готова, – сказала, застегивая последнюю пуговицу на блузке.

– А ты ничего. – Жорик ухмылялся. – Только слишком тощая.

Кресло-каталка отъехало в сторону с противным скрипом, когда Жорик двинулся на Арину.

– Пикантности тебе не хватает. – Одна лапища легла Арине на грудь, вторая сжала затылок. – Соскучилась небось по мужской ласке, коза!

– Хелене пожалуюсь. – От смрадного Жорикова дыхания, от мерзости ситуации Арину замутило, но взгляда она не отвела. – Хочешь?

Жорик не хотел, а напоминание о Хелене враз отбило и все желания. По крайней мере, руку он убрал.

– Думаешь, умнее всех? – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Думаешь, Хелена всю жизнь будет так с тобой цацкаться? Наиграется и бросит. Угадай, кому бросит? Угадай, что я с тобой сделаю?

– Или я с тобой?

Боль накатила волной, пальцы сжали невидимое веретено. Жорик зарычал. Ей очень хотелось верить, что от боли. Если его боль даже вполовину слабее ее собственной, это очень хорошо.

– Ведьма! – Жорик шарахнулся в сторону, а Арина упала на кровать, почти теряя сознание. – Чокнутая психопатка!

Не видел он настоящих психопатов… Арина зажмурилась, пережидая боль. Стук захлопывающейся двери взорвался в голове снарядом, оглушил, ослепил. Что-то с ней не то. С ней в последние два года все не то, но сейчас происходит нечто особенно неприятное. Рикошет. Чем сильнее и направленнее удар, тем страшнее отдача. А силы для удара хоть отбавляй, бурлит, заполняет до краев, ищет выход. А когда находит, становится больно. Но лежать и зализывать раны нельзя. Время уходит.

Не открывая глаз, Арина пошарила под подушкой, нашла смартфон Жорика. Это была сумасшедшая идея – украсть телефон. Но в сумасшедшем доме и идеи соответствующие. А ей нужно позвонить. Просто жизненно необходимо, потому что в отличие от Хелены Бабай не ставит никаких условий. Бабай действует по наитию, и она не хочет знать, к чему это приводит и какие цветы он принесет на ее могилку.

Арине помог учиненный на прогулке хаос. Вытащить телефон из кармана Жориковой робы не составило труда. Это было самым легким и самым безопасным. А дальше… Всю дорогу до флигеля Арина молилась, чтобы телефон в кармане ее кофты не зазвонил, и когда, раздеваясь, сунула аппарат под подушку, тоже молилась. Теперь пришло время действовать.

С кровати Арина сползала на ощупь, думая лишь о том, чтобы не выронить телефон по пути в ванную. Она может позвонить только одному человеку. И не потому, что никому другому звонить не хочет, а потому что в памяти остался один-единственный номер. Когда-то Волков сказал: «Звони, если что». «Если что» снова случилось, только Серый Волк в силах вытащить ее из этого гиблого места. Достаточно лишь росчерка пера в официальных документах об опеке, и они оба будут свободны. Он с Хеленой, а она сама по себе…

Пальцы дрожали, когда Арина набирала номер, а цифры двоились. Только бы он взял трубку. Только бы не оказался на другой стороне Земли!

Гудки шли и шли. Арина пробовала их считать, но почти сразу же сбилась со счета, до крови закусила губу, теряя надежду, а когда из динамика послышался знакомый голос, растерялась.

– Слушаю. Говорите!

– Волков…

– Кто это?

– Волков, это я, Арина. – Если он не на другой стороне Земли, значит, у нее есть надежда. – Мне нужна твоя помощь.

– Какая Арина? – В голосе Волкова – сдержанное удивление, а раньше он не спрашивал, какая Арина…

К черту! Ей нужно выбраться отсюда!

– Я звоню с чужого телефона. Не перезванивай мне, пожалуйста. Просто приезжай. Я очень тебя прошу!

– Куда приехать?

– Сюда!

– Сюда – это куда?

– В дурдом! Волков, я очнулась. Все, со мной полный порядок. Я не хочу тут больше оставаться…

– Стоп! – Не просьба, а приказ – ушат холодной воды на ее горячую голову. – Откуда у вас этот номер?

Может, она все-таки сошла с ума, если Волков – Волков! – спрашивает, кто она такая и откуда у нее его номер! Тот самый номер, который он сам ей дал.

– Мне ничего от тебя не нужно. – Голос охрип, и слова приходилось выдавливать из себя силой. – Просто подпиши документы! Забери меня отсюда! Волков, миленький… – Она будет унижаться, если понадобится. – У меня никого нет, кроме тебя.

У нее есть Анук и Ирка, но так вышло, что связаться она может только с Волковым, который отказывается ее признавать. Нет, он отказывается ее узнавать!

– Девушка… Арина, я не понимаю…

Щелчок открывающегося замка поставил точку в этом таком ожидаемом и таком бессмысленном разговоре. Арина нажала на «отбой», сунула телефон в карман в тот самый момент, когда без стука распахнулась дверь ванной.

– Что вы здесь делаете? – Лидия ощупывала ее подозрительным взглядом.

– Меня мутит. – И она не соврала, тошнота подкатила волной. Арину вырвало.

Ее рвало страхом и отчаянием, и слезы из глаз катились крупные, как горошины, смешивались с холодной водой, убегали в слив.

– Я позову Хелену Генриховну, – сказала Лидия после того, как умыла Арине лицо и вытерла полотенцем.

– Не надо, мне уже лучше.

– Точно лучше? – Лидия пощупала у нее пульс, покачала головой.

– Все в порядке.

Ее и в самом деле отпустило. От осознания, что она сделала все, что было в ее силах, стало легче дышать. Ей не впервой справляться с проблемами. Раньше помогал Волков, а теперь придется своими силами. Как-нибудь…

– Может, вы дадите мне валерьянки? – Она просительно посмотрела на Лидию. – Что-то нервы расшатались.

Расшатанные нервы в стенах лечебницы для душевнобольных – это такая прелесть, новое слово в диагностике.

– У меня есть кое-что получше валерьянки, – сказала Лидия после недолгой паузы. – Одну минуту.

Минуты Арине хватило, чтобы стереть исходящий звонок, раздавить каблуком корпус смартфона и зашвырнуть как можно дальше в кусты. К возвращению Лидии она уже лежала в кровати.

– Выпейте это. – Лидия протянула ей таблетку и стакан воды. – Это прекрасное успокоительное. Пейте!

Ну что ж, эта таблетка сделает свое черное дело, потому что на экстренное промывание желудка не осталось никаких сил. Может, оно и к лучшему.

* * *

После отъезда мсье Жака Лизина жизнь изменилась, как-то враз утратила яркость. Девочка по-прежнему делала утреннюю гимнастику и дыхательные упражнения, но не получала никакого удовлетворения. А на пруд мама больше ее не пускала, да Лиза и сама не очень-то хотела. Нет, она не боялась воды, не видела в ней никакой опасности, просто берег пруда стал тем местом, где мсье Жак объявил о своем уходе, и воспоминания вызывал совсем невеселые, а Лиза не любила грустить. Довольно с нее и того, что загрустила мама. Эту тихую грусть не замечал никто, кроме Лизы. Для папы и прислуги мама оставалась прежней: любящей супругой и строгой хозяйкой. Но взгляд ее изменился, из него исчезла искра, словно в маминой душе сквозняком загасило свечу.

Исчез свет, и исчезло тепло. Движения сделались равнодушно-механическими. Когда мама вышивала, а вышивала она теперь каждый день, казалось, что руки ее живут своей жизнью, в то время как на лице не отражалось ничего, кроме… сожаления.

О чем или о ком она сожалела? Лизе казалось, что она знает ответ, но знание это отчего-то причиняло боль, и девочка старалась не искать причину маминой печали. А когда печаль переродилась в болезнь, стало уже слишком поздно. Мама угасала, уходила тихо и деликатно, не доставляя никому хлопот… только боль, а еще злость от бессилия что-либо изменить. Многим позже, уже став взрослой, Лиза поняла, что маму убила любовь. Иногда любовь тоже убивает, сначала разбивает сердце, а потом каплю за каплей забирает жизнь.

– …Сегодня твоя мама уйдет. – Девочка-тень забралась на подоконник, дохнула на заиндевелое стекло. От ее дыхания на стекле не осталось проталины, наоборот, ледяной рисунок стал еще краше. – Если хочешь, можешь с ней попрощаться.

– Я знаю. – Да, Лиза знала, предчувствовала скорый мамин уход, плакала ночами от бессилия. – И я хочу.

– Но ей совсем не обязательно умирать. – Девочка-тень спрыгнула с подоконника, прилегла на кровати рядом с Лизой. – Я знаю секрет. – Полупрозрачный пальчик почти коснулся медальона-монетки. Почти.

– Расскажи. – Секреты – это всегда интересно. А если секрет поможет вернуть маму, его обязательно нужно выслушать.

Девочка-тень улыбнулась. Лиза не видела улыбки, но знала, что ее гостья улыбается.

– Я умею исполнять желания.

Мсье Жак об этом говорил. А еще он предупреждал, что тени нельзя доверять.

– Я скажу тебе на ушко. Слушай. – Дыхание девочки-тени пахло застоявшейся в пруду водой и чуть-чуть полынью. И слова ее тоже горчили, вышибали из глаз беспомощные слезы. – Тебе нужно лишь попросить, загадать желание. Как в сказке.

Как в сказке… Вот только это очень страшная сказка.

Лиза испугалась, еще не дослушав до конца, замотала головой, закрыла лицо руками.

– Как хочешь. – Девочка-тень пожала плечами. – Это ведь твоя мама.

– А у тебя… у тебя есть мама?

– У меня есть только ты, – сказала девочка-тень и исчезла в темноте.

…А утром мама умерла. Уж не потому ли, что Лиза испугалась страшной сказки и отказалась принять условия тени?..

* * *

…Жизнь дала трещину. И Волков мог точно указать момент, когда это случилось: в тот самый миг, когда трещину дало его сердце.

– …С возвращением! – Незнакомый мужик в нелепой хирургической шапочке в цветочек улыбался Волкову одновременно радостно и устало.

– Откуда? – В горле скреблись кошки, а язык и губы пересохли, как пустыня Сахара.

– С того света, дружочек. С того света! – Мужик подмигнул Волкову и ткнул указательным пальцем куда-то в потолок. – Я такого дива за свою тридцатилетнюю практику еще не видел! Чтобы с таким ранением да все так прекрасно уладилось!

Про ранение Волков ничего не понял, как и про путешествие на тот свет, но боль в груди и реанимационная палата заставляли поверить в сказанное. Боль была тупая, но чутье подсказывало – это временно. Обезболивающие или остатки наркоза делают свое дело, а вот когда перестанут, начнется самое веселье.

– Пулю поймал? – спросил он врача.

– Не пулю, дружочек, а ножик. И что самое удивительное, когда вас на наше крылечко подбросили, ножика в ране не было. А сердце при этом вполне себе исправно работало. С такой-то дырищей в правом желудочке! А это, доложу я вам, уже медицинский феномен.

Про феномен было интересно, но вот про ножик в сердце интереснее вдвойне. Волков ничего не помнил. Вот совершенно ничего! Чей ножик? Откуда взялся и куда делся? Чья рука его держала? И, что тоже важно, кто подбросил его на крыльцо больнички?

– Вы не помните, при каких обстоятельствах получили ранение? – Врач ему, пожалуй, не поверил.

– А по голове меня не били? – Голова гудела. Так что мало ли что. Может, амнезия из-за черепно-мозговой…

– По голове не били, в сердце только пырнули. А имя-фамилию свои помните? Тут вами из органов интересуются.

Имя, фамилию и даже отчество Волков помнил отлично, а интересу людей из органов и вовсе не удивился. Обычная практика при ножевых ранениях. Он даже знал, какие вопросы станут задавать, и прекрасно понимал, что отвечать и кому нужно позвонить, чтобы ребята из органов на него не слишком наседали. То есть себя Волков осознавал целиком и полностью, чем зарабатывал на хлеб с маслом – помнил, а вот при каких обстоятельствах попал в переплет – забыл. Странная какая-то амнезия, подозрительная.

А врач все не уходил, все сопел, хмурил седые брови.

– Что? – спросил Волков не слишком вежливо и, облизав пересохшие губы пересохшим языком, поморщился.

– Интересный момент, знаете ли. – Врач улыбнулся, но как-то неуверенно. – Ранение у вас уж больно любопытное.

– Да, медицинский феномен, вы уже говорили. – Захотелось потрогать грудь, проверить, на месте ли его феноменальное сердце, но рука оказалась привязана.

– На всякий случай, – пояснил врач, но что именно на всякий случай, не растолковал. – Я не про рану, я про характер ранения. Он такой, словно вы себя сами… – Он многозначительно замолчал, посмотрел выжидающе.

– Сам себя пырнул? – Волков хотел было засмеяться, но передумал, побоялся лишний раз тревожить рану. – Вы шутите, док?

– Я – нет, а вы?

– Я похож на самоубийцу?

– Характер ваших прежних ранений и ваша выправка намекают на то, что вы знаете, как обращаться с оружием. Вполне вероятно, что вы тоже из органов или из какой-то силовой структуры.

А доктор-то не дурак, наблюдательный дядька.

– Был. И в органах, и в силовой структуре, но на вопрос вы так и не ответили. Я похож на самоубийцу?

– Нет, однако ранение и в самом деле странное. Я уж молчу про обстоятельства, при которых вы к нам попали, но… – Он хлопнул себя по коленкам и поднялся со стула. – Думаю, те, кому положено, во всем разберутся.

Те, кому положено, попытались разобраться, и Волков, как мог, старался им помочь. Не вышло. Ни следов, ни свидетелей, ни зацепок. Камера наблюдения у приемного покоя ничего подозрительного не засекла. Да и что ей засекать, если полудохлого Волкова подбросили к служебному входу, а там никаких камер и кусты в человеческий рост от самого пролома в стене, тоже, видимо, служебного. Там и слона можно было незаметно подбросить. Дорогу у пролома проверили, тоже ничего интересного – дорога как дорога. На одежде Волкова никаких следов, разве что рыбья чешуйка на джинсах. Где он эту чешуйку подцепил, черт знает. Водоемов в округе полно: речка, озера, два рыбхоза. Все не обойдешь и не осмотришь.

И амнезия, будь она неладна! Амнезия беспокоила Волкова своей какой-то странной избирательностью. Из его памяти пропали целые эпизоды. Попытка восстановить хронологию событий ни к чему не привела, стало только хуже. Волков не помнил не только день, предшествовавший ранению, куда-то испарились воспоминания о позапрошлом лете, хотя осень он помнил отлично: все свои дела, все заказы, имена и фамилии клиентов. Кто бы знал, что его уникальная, почти фотографическая память выкинет такое коленце! Знал бы, вел записи. А он не вел. Все обстоятельства дел, имена, адреса, телефоны и даты хранил не в папках и не на жестком диске, а в голове. И вот что-то в мозгах полетело, дало сбой. Информация накрылась. Пусть не вся, но ее часть. И видимо, очень значительная, коль уж кто-то пытался его убить, а еще кто-то – спасти. Или он сам добрался до больнички?

Волков спросил у доктора, но доктор был категоричен: с таким ранением он бы далеко не ушел. Значит, не сам, а его спаситель отчего-то решил сохранить инкогнито. Это тоже непонятно. Очередная странность в этом деле.

Если память Волкова и подводила, то к физическому выздоровлению он шел семимильными шагами. Рана заживала очень быстро, как на собаке. И сердце не беспокоило. Почти… Все же что-то с его сердцем было не то. Волков долго не мог подобрать определение этому неприятному ноющему чувству в груди, а потом вдруг понял – это тоска. Не простая хандра, а какое-то особенно ядовитое, разъедающее сердце и душу чувство. Словно воспоминания вырезали по живому, отняли что-то важное, то, что по доброй воле он никогда бы не отдал. Чутье, которое затаилось, но никуда не делось, нашептывало, что нужно разбираться в случившемся как можно скорее, по горячим следам, пока нападение не повторилось или, что еще страшнее, не загрызла тоска.

Из больницы он фактически сбежал. Уходил, кстати, через тот самый «служебный пролом» в стене. На дороге поймал частника – и ищи-свищи. Впрочем, «ребят из органов» поставить в известность о своих планах он не забыл. Ребята нормальные, службу несут исправно, ссориться с ними без особой нужды незачем. А он хоть и не подозреваемый, но все равно фигурант по делу. Сколько дело будет тянуться и как быстро развалится, другой вопрос, но закон без особой надобности лучше не дразнить. Он так и сказал Митьке Селиванову, старинному приятелю и боевому товарищу, а по совместительству высокому полицейскому начальнику, приехавшему проведать его в больничку, а заодно собственнолично изучить ситуацию.

– Мешать вам не стану, но и без дела сидеть не буду. Мить, ты ж меня знаешь.

Митька знал, поэтому лишь вздохнул неодобрительно, а потом велел:

– Ты, Волк, хоть в курсе меня держи и смотри там… Уж больно близко эта сволочь к тебе подобралась. Теряешь нюх, Серый?

Нюх он, может, и не потерял, а вот память точно. И с этим нужно что-то делать. Желательно побыстрее.

И он попытался. Когти рвал, чтобы разобраться в происходящем. Даже сходил на прием к известному на всю страну гипнотерапевту. Ничего не вышло. Подсознание Волкова сопротивлялось, не желало делиться с хозяином информацией. Так сказал известный на всю страну гипнотерапевт, и Волков послал его к черту. Что-то было в его подсознании, гудело назойливо, намекало. На что намекало, он так и не понял. Может, на то, что сеанс гипноза с ним уже проводили, и вполне успешно?

А квартиру его московскую обыскивали. Возможно, пока он валялся на больничной койке, а возможно, раньше. Он бы и не заметил, если бы специально не искал следов вторжения. И чувство это было сродни дежавю, словно Волков уже проходил это раньше, в той части жизни, которую сгрызла амнезия. А с тайником и запасной квартирой все было в порядке. Похоже, об их существовании человек, учинивший обыск, не догадывался. Но прятаться Волков не стал, просто утроил бдительность. В сложившейся ситуации лучший способ выследить врага – это самому стать наживкой. Митька Селиванов был прав, когда говорил, что эта сволочь подобралась слишком близко. Для спеца уровня Волкова это непростительно. Нож в сердце… Это же как нужно было расслабиться! Первым делом его кровь проверили на наркотики. Ничего не нашли, даже следов алкоголя. Черепно-мозговой травмы тоже не было, значит, в момент нападения он находился в сознании. Был в сознании, а удар в сердце не отразил.

И сам удар… Слова хирурга не шли из головы. Не то чтобы Волков сомневался в своем здравомыслии, но со знакомым судебным экспертом проконсультировался. Для очистки совести. Эксперт сомнений не развеял: теоретически Волков мог нанести тот удар себе сам. Но только теоретически! Он же не самоубийца и уж точно не сумасшедший.

На этом дело застопорилось. Волков был одиночкой, в команде почти никогда не работал, в собственные планы никого не посвящал, значит, теперь и спросить не у кого, где он пропадал, с кем общался, на кого работал в последние месяцы. Дело, скорее всего, было связано с клиентом, сидеть без работы несколько месяцев подряд Волков точно не мог. Клиенты и работа были у него всегда, сколько он себя помнил. Если он чем-то занимался, должны были остаться деньги. Аванс как минимум.

Волков проверил свои счета. Никаких поступлений, лишь списанная – и весьма приличная! – сумма. На что он ее потратил?

Следующим пунктом шла проверка маршрутов и передвижений за пределами страны. Выяснилось, что он летал на Гоа и провел там целых два месяца в съемном бунгало не самого высокого уровня. Пришлось снова лететь в Индию, чтобы упереться лбом в очередную стену. Плохо, когда твой противник умен. Плохо, но решаемо. Гораздо хуже, когда играть приходится против самого себя. А в своем деле он был хорош.

От администратора гостиничного комплекса Волков узнал немного, лишь то, что вселился в арендованное на два месяца жилье и почти в тот же день исчез в неизвестном направлении. О том, где он был и что делал эти два месяца, Волков мог только догадываться, но кое-что он знал наверняка. Из арендованного бунгало он выехал уже с поддельными документами и, скорее всего, с фальшивой внешностью, а значит, точно не проводил время в праздности. Вел наблюдение за объектом. Знать бы еще, кто объект и чем закончилось наблюдение. В переделку Волков попал сразу после возвращения в Россию. Значит ли это, что истоки произошедшего нужно искать в Индии? Волков не был в этом уверен. Ситуацию мог бы прояснить заказчик, если бы он объявился. Но заказчик не объявился. Может, из-за того, что дело Волков до конца так и не довел? Или, наоборот, довел?

Вопросов было больше, чем ответов. Ситуация никак не разрешалась. Играть против самого себя не получалось. Время шло, ожидание удара в спину изрядно утомило. А тоска становилась почти невыносимой. До такой степени, что Волков запил. Нет, не ушел в беспомощный запой, как некоторые его приятели, но бутылка виски прописалась в его квартире на правах боевой подружки и, когда наступало легкое алкогольное забытье, нашептывала, что подружка настоящая куда интереснее и полезнее. Вот только с подружками у Волкова никак не складывалось. То есть складывалось, но ненадолго – на ночь, максимум две.

От тоски и чувства собственной беспомощности спасала работа. Заказы были не слишком затейливы, особых мозговых усилий не требовали, но оплачивались хорошо. Рутина отвлекала не только от тоски, но и от бутылки. Рутина давала надежду на то, что он привыкнет и все наладится. Но не налаживалось. Тоска никуда не делась. Мало того, она привела за собой кошмары. Не в классическом их понимании с холодным потом и пробуждением от собственных испуганных воплей, но такие же изматывающие.

Волкову снилось затянутое дымом болото, круглые и черные, как зрачки, озерца. Бурые кочки, предательски пружинящие под ногами, сочащиеся зловонной жижей. Чахлые деревца, больше похожие на кусты, чем на деревья. Вязкое, удушающее безветрие. Он блуждал по болоту в поисках чего-то очень важного. Или кого-то? Видел едва различимые тени, слышал назойливый шепоток, вдыхал едкий дым пожарища, а потом, на излете сна, выходил к избушке, приземистой, чуть кособокой, поросшей мхом. Ему оставалось лишь открыть дверь. Волков протягивал руку и… просыпался. А потом курил, дымом табачным пытаясь вытравить из легких дым пожарища, но потом еще полдня чувствовал его на своих отросших волосах. Шампунь не помогал, и Волков уже было решил обриться наголо, но все как-то не доходили руки.

…Этот сон отличался от предыдущих. В этом сне было солнечно и пахло цветами. Вишневый сад одичал и казался похож на джунгли. Старые вишни роняли на землю белые лепестки, и от этого Волкову казалось, что идет снег. Он тоже шел по дорожке, шел не спеша, по-хозяйски оглядывая свои вишневые владения, прикидывая, как бы окультурить сад, не уничтожив окончательно эту первобытную красоту, и почти наверняка знал, что ждет его впереди.

Дом хитро поглядывал на него чисто вымытыми окнами, гостеприимно распахнул дверь, приглашая войти, передохнуть. И Волков вошел – спокойно, не опасаясь подвоха.

В доме тоже пахло дымом, но это был особенный ароматный дым от горящих вишневых поленьев. Этот дым успокаивал и радовал душу, прогонял тоску, с которой Волков уже почти сроднился. Казалось, он вернулся домой после долгих скитаний, и вот сейчас женский голос зазвенит веселым колокольчиком, позовет к столу, предложит кофе.

Кофе ждал на кухне. Пузатая глиняная чашка была наполнена до краев, манила дурманящим ароматом, рыжей пенкой и воспоминаниями. Волков устало опустился на стул, разгладил несуществующие складки на белоснежной крахмальной скатерти, полюбовался фиолетовыми цветами в керамической вазочке, прислонился спиной к теплой стене и только потом позволил себе глоток кофе.