Текст книги "Территория отсутствия"
Автор книги: Татьяна Лунина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Для таких сволочей человеческая жизнь, что пыль под ногами: ступил, отряхнулся и дальше пошел. Вчера – моя мать, сегодня – чей-то сын в Чечне, завтра еще какую пакость придумают. Они же не люди – нелюди, упыри, сосут нашу кровь и жиреют! А вы эту нечисть еще защищаете.
– Что ты несешь?! Не напрыгался в своих сказках? Решил из жизни спектакль устроить? У тебя погибла мать, случилось несчастье, но когда это было? При чем здесь Геннадий?
– Они все одинаковы: что старые, что новые. Расплодились, как крысы. Их давить надо, а я только нервы одной щекочу. Вот и посмотрим все вместе, как ей такая щекотка.
– Идиот, мы все вместе запросто можем загреметь за решетку! Думаешь, рядом с ним одни дураки? Никто не сможет вычислить тебя и твои ночные звонки?
– Ха!
– Сегодня вечером встречаюсь с нашим приятелем, – прорезалась третья. – Я сама попросила о встрече.
– Зачем? – насторожился Елисеев. – Мы же с ним договаривались завтра поужинать в «Ледяном доме».
– Вот ты, Митенька, и поужинаешь, если с тобой согласятся сидеть за одним столом.
– На что ты намекаешь?
– Не намекаю, а ставлю в известность: вы мне осточертели, ребятки, оба. Я открываю карты и выхожу из игры, – за столом воцарилось молчание.
– Не верю, – попытался скопировать великого режиссера жалкий статист.
– Напрасно, Егор. Вы, конечно, можете и дальше заниматься шантажом, только не забудьте раздать на память автографы своим юным поклонникам. Думаю, они вас больше не увидят. А ты, дорогой, ищи другую вывеску для «Контакта». Мне почему-то кажется, что скоро там все расконтачится...
– Постойте, – ошалело пробормотал незадачливый шантажист, – так нельзя!
– Как?
– Неожиданно, вдруг. Мы так не договаривались.
– Неужели?
– Вы, действительно, хотите все рассказать? Но вы же нас подставляете!
Она наклонилась к осточертевшему комедианту и доверительно сообщила:
– Нас нет. Есть только каждый, и у каждого есть свой выбор, – положила под блюдце деньги за недопитый кофе, улыбнулась двум дурням и поднялась с плетеного стула.
Дома Мария наградила себя за находчивость и терпение. Отключила телефон, включила приемник, нашла приятную музыку, плеснула в бокал мартини и уставилась бездумно в окно, наслаждаясь вкусом вина. Потом наполнила ванну, с блаженством погрузилась в душистую пену, шлепнула на глаза ватные лепешки, смоченные в крепком зеленом чае – довольная судьбой сибаритка упивалась гармонией. Она почему-то была уверена, что с этого вечера судьба начнет отвечать ей взаимностью.
Не успела выйти из ванной, как в дверь позвонили. Хозяйка догадывалась кто и потому пошла открывать как есть: в банном халате, с тюрбаном из полотенца на голове.
– Почему не спрашиваешь, кто звонит? – в прихожую ввалился Елисеев с огромным букетом.
– По какому случаю цветочки?
– Примите в знак восхищения вашей находчивостью, сеньора! Сегодня вы себя превзошли, – она молча развернулась и направилась в комнату. – Здорово ты его приложила, Маня! Бедняга напугался до чертиков, поклялся завязать со звонками и вообще забыть обо всей этой истории, – гость плелся следом, волоча, как веник, проигнорированный «знак». – Хозяюшка, цветочки бы поставила куда-нибудь, а? Завянут ведь без воды, – Мария равнодушно сунула розы в пустую вазу. – Маш, ну не дуйся! Кто же знал, что этому дураку взбредет в башку изображать из себя мстителя? У артистов, конечно, мозги набекрень, но я не думал, что наш окажется тоже с приветом.
– Твой.
– Ладно, пусть мой. А согласись, ведь отлично сыграл! Будь я на месте этого Козела, тоже поверил бы, честно. И кровь, как настоящая, и камушек. Здорово, правда?
– Елисеев, я жду гостя. И сейчас мне, извини, не до тебя, тем более твоего ненормального друга. – Она вошла в ванную, включила фен, принялась деловито высушивать волосы.
– Я же не Егор, – просунул нос в дверную щель настырный гость. – Что ты мне-то пудришь мозги? Какой гость? Козел? Он знает, где живет Ольга, а где Мария – этому деятелю до фонаря. Ты бы, хозяйка, лучше перестала злиться, чайком напоила, пирожком угостила, рассказала что-нибудь интересное, а уж потом проводила бы за порог.
– Елисеев, тебе не кажется, что наши отношения начинают смахивать на наклонную доску, где все катится в одну сторону?
– Если в мою, то вы, сеньора, все равно в выигрыше, потому как остаетесь на высоте, – его ухмылка обезоруживала, отбивая охоту язвить.
Димкин выбор партнера оказался ошибкой, что доказывало елисеевский тактический промах, но их совместной стратегии, выстроенной на интуиции одной и информации другого, позавидовал бы любой штабист. Воспоминания бывшего помощника, когда-то начинающего молодого политика, откровения Тимофея Ивановича, догадки и прогнозы Марии, удивительным образом попадавшие в точку, – все тщательно пережевывалось, анализировалось, обдумывалось сотню раз. А на сто первый была сделана ставка на главное, что определяло тайную суть депутата – трусость. Смелый защитник интересов народа являлся банальным трусом и постоянно чего-то боялся. Опасение утратить влияние, боязнь попасть кому-то на острый язык, страх заболеть, панический ужас превратиться в неудачника – всем правила ксенофобия, направленная не на чужих вне себя, а на чужое в себе. Когда рухнуло под березу грузное тело, к этим страхам прибавился еще один, самый главный – за свою жизнь. Приветствие далекого монаха-трапписта «помни о смерти» спустя века влетело в подмосковный лесок и раздвоилось в паре мужчин, напророчив одному бесславную кончину, другому – память о ней. Память обернулась тягой к тому, кто подарил жизнь – немолодому чудаку, рискнувшему поиграть с огнем.
Но ни о чем подобном Марии говорить сейчас не хотелось. Она не испытывала ни удовольствия, ни раздражения – только желание завалиться в постель, чтобы дать себе до утра передышку. От старого друга, новых забот, необходимости вскакивать под будильник, трястись в переполненном вагоне метро – от всего, что сокращало жизнь, одаряя каждую последующую минуту надеждой на перемены и делая ее желаннее предыдущей.
– Ты с Вадимом Стерновым общаешься?
– Иногда.
– Передай ему коробку, пожалуйста, – увидев изумление на лице Елисеева, она улыбнулась. – Ничего личного, просто произошла ошибка.
– Вадим не из тех, кто ошибается. Но и я не из тех, кто сует нос в чужие дела. Считай, что твое поручение выполнено. Как насчет чайку?
Хозяйка открыла рот для ответа, и тут в дверь кто-то позвонил.
– Мань, ты правда кого-то ждешь?
– Нет.
– А кто звонит, соседка?
– Не думаю.
– Тогда кто это?
– Не знаю.
Звонок повторился. Звонили вежливо, но настойчиво, словно давая понять, что звонивший хоть и хуже татарина, но отступать не намерен.
– Стой здесь, – перешел вдруг на шепот Дмитрий. – Я сам открою. Если что, набирай по телефону 02.
– Зачем?
Бывалый москвич выразительно постучал по своей голове пятерней, бесшумно двинулся к двери и застыл, пялясь в глазок. Затем жестом подозвал хозяйку, потыкал пальцем в круглое отверстие для контроля, ткнул туда носом, шепнул.
– Это он, что ли, гость?
– Нет.
– Откройте, пожалуйста, Мария, – вежливо попросил невозмутимый голос. – Я вам хочу кое-что вернуть. Отниму минуту, не больше, – в глазке замаячил металлический стерженек с бороздками, зажатый между большим и указательным пальцами.
Она сдернула с вешалки сумку, пошарила внутри рукой – так и есть, ключа от рабочей каморки не было. Растяпа обреченно вздохнула.
– Черт бы побрал твоего кабатчика, открывай.
– Ага, моего, – подозрительно легко согласился старый друг, выполняя команду. – Только я в этом почему-то не уверен.
– И напрасно, только уверенный в себе человек может творить чудеса. А без чуда жизнь, что затхлая вода. Правда, Мария?
– Привет, дорогой! Проходи, мы как раз чай собирались пить, – Елисеев радостно тряс протянутую руку, наглея с каждой секундой.
– Добрый вечер, – переступил порог хозяин «Ледяного дома». – Извините за вторжение, Мария, но вы обронили в машине ключ. Я подумал, наверное, он вам нужен. Вот, – Стернов протянул злосчастную пропажу и улыбнулся, – за приглашение спасибо, но пить не хочется. Я бы лучше умял сейчас целого барана или быка. Весь день мотаюсь, присесть некогда, голодный как черт. Может, поужинаем вместе? Можно у меня, можно у конкурентов. Я знаю одно место, где готовят потрясающее чанахи. Шеф-повар – мегрел, второго такого не то что в Москве, во всей Грузии не найти, – его улыбка вызывала желание немедленно выскочить в дверь, сбежать галопом с лестницы и, очертя голову, помчаться следом куда угодно: в ресторан, в омут – только бы не отставать. Над ухом плотоядно захрюкал ренегат Елисеев.
– Маш, поехали! А чайком ты нас в другой раз напоишь.
– Я тебя, дорогой, и в этот раз не собиралась поить. Спасибо, Вадим, за приглашение, но мне завтра рано вставать.
– Понял. Еще раз извините за бесцеремонность, всего доброго, – вежливо попрощался непрошеный гость и вцепился в дверную ручку.
– Подождите, – хозяйка нырнула за вешалку, достала большой пакет. – Вот, возьмите, пожалуйста. Наверное, ваш курьер что-то напутал, это не мое.
– Наверно, – кивнул Стернов и вышел, небрежно подхватив пакет.
– А ты чего ждешь?
– Машка, какая муха тебя укусила?
– Спокойной ночи, Митя.
Второй молча вздохнул и последовал вслед за первым.
...Прошел месяц. С макушки лета на москвичей сыпались крымские абрикосы, азербайджанские помидоры, рязанские огурцы, молдавские персики – содружество наций плевало на бредни политиков и, торжествуя победу над глупыми хиляками, ублажало жителей российской столицы. Всех, кроме одной. Эксперт «Ясона» экономила: копила деньги на машину. Копить оставалось пустяк – три года. Скопидомство пошло на пользу, сброшенные килограммы потянули за собой несколько лет, и Мария Корелли вплотную приблизилась к Маше Бодун. Первым приятную перемену заметил Тимофей Иванович.
– Машенька, ты молодеешь прямо на глазах, совсем девочкой стала, – старший Козел запнулся, видно, хотел о чем-то спросить, но не решился. Обмахнул пушистой метелкой фарфоровую барышню в кринолине и с гордостью доложился:
– А я переезжаю к сыну.
– Правда? Очень рада за вас, Тимофей Иванович.
– Спасибо! Генка сильно изменился в последнее время, он стал почти таким, как раньше: добрым, внимательным, чутким. Представляешь, Машенька, ругается на меня. То злится, что я не показываюсь врачу, то кричит, что я как попало питаюсь, и заваливает продуктами, то требует, чтобы я нашел помощницу по хозяйству, а не корячился сам с уборкой. Но мне в радость наводить чистоту, правда! Мы, бывало, с его матерью часто убирались на пару: я пылесосил, она полы мыла и пыль вытирала. Хозяйка была отличная, все сверкало, как на витрине. Сейчас таких не встретишь, особенно среди молодежи. Все карьеру делают, за домом следить некогда. Вот признайся, Машенька, не любишь убираться?
– Нет.
– Ну и ладно, – улыбнулся чистюля, – в конце концов, для современной девушки это не главное. Гораздо важнее – душу не потерять, – он помолчал, с интересом наблюдая, как молодая коллега изучает с лупой икону. – У тебя, Машенька, душа светлая, ты ее береги.
– Спасибо, Тимофей Иванович.
– Это благодаря тебе мой сын снова становится человеком. Родных вспомнил, о простых людях стал задумываться. Уж не знаю как, но фанаберию ты с него сбила, точно.
– Вы преувеличиваете. Мы с Геннадием знакомы всего три месяца, невозможно за такое короткое время изменить человека. Ваш сын сам по себе неплохой, просто немного от вас отдалился, потому что завален работой.
– Не согласен, но спорить не буду, – прорезался в отставном полковнике старый стиль. – А у меня к тебе деловое предложение, Маша.
– Слушаю, Тимофей Иванович.
– Я предлагаю совершить обмен.
– С кем?
– Со мной.
– Чем будем меняться? – улыбнулась она, откладывая «Иоанна Крестителя» в сторону. – Рабочими обязанностями?
Старший Козел не заметил иронию и торжественно объявил.
– Квартирами!
В каморку вплыла распорядительница ясоновских деньжат.
– Тимофей Иванович, сейчас в салон зайдет покупатель, а продавца нет, – воркующий тон скрывал недовольство.
– Потом договорим, – шепнул Козел, поднимаясь со стула. – Вы, как всегда правы, Виктория Акакиевна, виноват.
– Ох, уж эти старики, – снисходительно обронила главбух, когда за продавцом закрылась дверь. – Исполнительны, надежны, честны, но зануды страшные. Восхищаюсь вашим терпением и умением их выслушивать, дорогая, – супруга владельца «Ясона» давно приметила странную дружбу, но смотрела на посторонние разговоры в рабочее время сквозь пальцы. Дальновидная Виктория полагала, что иметь в штате пару, близкую к влиятельному лицу, лучше, чем одиночку. Кроме того, не исключалась возможность роскошной свадьбы, на которой хотелось бы побывать, а потому приходилось одинаково ворковать и с потенциальной невестой, и с ее возможной родней. – Вы сделали работу, о которой я вас просила?
– Да, конечно, – Мария передала икону. В темную доску вцепились пальцы, унизанные старинными перстнями.
– И что?
– Думаю, это пятнадцатый век, псковская школа. Возможно, под верхним слоем краски лежит еще один, более ранний. Можно попытаться раскрыть.
В холодных глазах вспыхнул жадный огонек.
– Умница, дорогая! Я поговорю с Игорем Дмитриевичем о повышении вашей зарплаты, – и выплыла, прижимая к пышной груди раритет.
Через несколько минут на стуле для клиентов снова водворился продавец-консультант.
– Мадам Подкрышкина с мужем отбыли в неизвестном направлении. Ну так что, Машенька, дашь ответ сразу или подумаешь?
– Тимофей Иванович, вы меня, честно говоря, ошарашили.
– Почему? Миллионы людей меняются, что тут необычного?
Разговаривать с ним, в самом деле, становилось трудно. Похоже, бывший военный оставался пребывать в том измерении, где главным достоинством каждого было умение подчиняться без размышлений.
– Вы представляете хоть немного, сколько стоит ваша квартира?
– Представляю, конечно. Ну и что?
– За вашу можно выручить целое состояние, за мою – копейки.
– Я старый человек, девочка, мне самое время о душе задуматься, а не о сберкнижке. На тот свет не с деньгами приходят, Машенька, с памятью. Как жил, сколько добра и зла после себя оставил – всю жизнь вспомнить придется, за все ответ надо будет держать. Ты думаешь, чем я в своих хоромах занимаюсь? Память тренирую, а покойники мне помогают, напоминают, если что подзабыл. Родители, жена, друзья – пока с каждым не переговоришь, не заснешь. Бывает, такое припомнят, что, кажется, не человек ты – дерьмо.
А бывает, что вроде и не напрасно небо коптишь. Во мне, Маша, света и тьмы почти пополам, а я хочу эту хилую разницу увеличить. Кто мне помешает, скажи? Или, может, ты собираешься доказать, что лучше запустить в свой дом чужих, чтобы драть потом с них шкуру? Или рассорить наследством детей? Или расплатиться добром за добро да при этом самому не остаться в накладе? Кто, кроме меня, знает, что лучше?
На столе зазвонил мобильный телефон. Скоро с этим мобильником придется расстаться: Мария не может вечно оставаться Ольгой.
– Привет!
– Добрый день.
– Как дела?
– Нормально.
– Я могу сегодня подъехать, скажем, часам к девяти?
– Что-то случилось?
– Нет, просто нужно поговорить.
– Хорошо, подъезжай.
– Тогда до встречи.
– Пока.
Старый танкист поднялся со стула:
– Предлагаю на этом поставить точку. А тебе даю на размышления сутки, завтра жду ответ. Ты человек неглупый, надеюсь, решение примешь правильное, – и, развернувшись, решительно шагнул к двери. Военная выправка в нем еще сохранилась.
– Я согласна.
...Наверное, нечто похожее испытывает актер после удачно сыгранной трудной роли: гордость, что справился, и сожаление, что уже ничего нельзя изменить. Сколько раз она ругала себя за легкомысленное согласие сыграть то, о чем понятия не имела – бесталанная, самонадеянная дилетантка, которую дергали в разные стороны самозваные «режиссеры». Один талдычил о сверхзадаче слишком общо и туманно, другой, напротив, увлекся деталями и чуть не испортил общий рисунок роли. «Актриса» поправила салфетку на накрытом для чая столе и осмотрела крохотную кухню. Кажется, старший Козел заблуждался, обвиняя бедную учительницу, что она испортила сына. Вряд ли человек, так трогательно создающий вокруг себя уютный мирок, мог быть коварным и наглым. Скорее всего, отца мучили ревность, родительский эгоизм и нежелание признавать взросление чада. Впрочем, теперь это не ее забота. Завтра она отдаст ключ от одной квартиры и вернется в другую, чтобы готовиться к переезду в третью, самую лучшую, отказаться от которой способен только святой или безумец. Ни к тем, ни к другим Мария себя не причисляла.
Без двадцати десять в дверь позвонил припозднившийся гость.
– Привет! Прости, пожалуйста, что опоздал. Прозаседали больше, чем планировали, почти на час.
– Ничего страшного, проходи. Зато я успела тетради проверить. Чайку попьешь?
– Ты очень похожа на мою учительницу английского языка, даже интонации у вас одинаковые. Она тоже всегда так спрашивала: чайку попьешь?
– Все учителя похожи друг на друга, и говорим мы с одними и теми же интонациями – менторскими. Я, кстати, терпеть это в себе ненавижу, стараюсь от такого тона избавиться. Пока не получается.
– А вот «терпеть ненавижу» не скажет ни один серьезный учитель, – улыбнулся Геннадий. – Я знаю только двоих, кто так говорит.
– Ну что ж, значит, ты слышишь это от несерьезных. Мой руки. Чай будешь черный, зеленый?
– Кофе, если можно.
За столом гость задумчиво озирался, молча таращился в окно, вздыхал, накачивался кофеином. Младший Козел явно держал что-то себе на уме и, вроде, собирался этим поделиться, но оттягивал время. Он не смотрел, впитывал все, что его окружало – запахи, краски, предметы, хозяйку, невозмутимо попивающую в молчании зеленый чаек.
– А я забираю к себе отца, теперь мы будем куковать с ним на пару.
– Проблем не боишься?
– Нет, у меня классный старик. Бывший танкист, полковник в отставке. Одно время мы почти не общались, теперь созваниваемся постоянно, иногда вытаскиваю его куда-нибудь поужинать вместе. Знаешь, оказывается, это здорово, когда есть кому на тебя поворчать.
– Он ворчливый?
– Бывает. Но его ворчание меня не напрягает, скорее, наоборот.
– А мать?
– Мама умерла.
– Прости, не знала.
– Ничего, все нормально. Это случилось давно.
– Ты один ребенок в семье?
– Нет, нас двое. Сестра старше меня на четыре года.
– А у меня никого.
– И родителей нет?
– Никого.
– Плохо. Человек должен знать, что кому-то нужен. Я сам только совсем недавно понял, что с родными лучше, чем без них. Правда, если твоя родня – нормальные люди.
– Звонки прекратились?
– Да, – он отставил пустую чашку – Оля, я хочу тебе кое-что сказать.
– Слушаю.
– Во-первых, спасибо.
– За что?
– Ты помогла мне расстаться с прошлым.
– Странное заявление для историка, хоть и бывшего. Тебе так не кажется?
– Не кажется. Знаешь, почему так легко я согласился тогда с вами поехать? Из-за тебя. Ты очень похожа на женщину, которую... – он запнулся, подбирая слова, – которая много для меня значила. Когда мы впервые случайно встретились в Валькиной студии, мне показалось, что я спятил. Улыбка, прическа, фигура, голос, имя, даже манера поправлять очки – я решил, что у меня с головой не в порядке, потому что таких совпадений не может быть. Потом мы столкнулись на презентации, помнишь? И я заметил разницу между вами, но все равно меня продолжало к тебе тянуть. Ты как будто раздваивалась: то одна выступала из тебя, то другая. Иногда у меня двоилось в глазах, но чертовски хотелось узнать, кого в тебе больше: той, что вижу я, или той, какая ты есть на самом деле.
– Узнал?
– Нет. Наверно, не хватило любознательности, а может, желания. Не знаю. Тот случай в лесу помог мне понять, что погоня за прошлым может далеко завести. Я решил вовремя остановиться и не искушать судьбу. Можно гоняться за мотыльком, но нельзя бегать с сачком за тем, что уже давно прожито. Глупо воскрешать в одном человеке другого да еще при этом наивно надеяться, что сейчас вдруг тебе откроется истина, – он усмехнулся. – Как говорил Паскаль[1], истина настолько мала, что мы почти всегда делаем промах, а если и попадаем в точку, то только размазываем ее. – Марии надоело выслушивать этого человека. Раздражали яканье, выспренность речи, способность к пустой болтовне, самолюбование, запоздалое прозрение, трусость, умение во всем себя оправдать. Может быть, для политика эти качества необходимы, но рядом с таким мужчиной у женщины от тоски сводит скулы. Не предлагая больше кофе, хозяйка принялась убирать со стола. Гость намек понял и отклеил от стула свой зад. – Я, собственно, пришел попрощаться.
– Уезжаешь?
– Да, – младший Козел явно врал, но ей это было на руку. Мария поставила в сушилку чашку донышком вверх, отвернулась от крана и улыбнулась.
– Тебе тоже спасибо. За мужество, за откровенность, за доверие.
«Цыган видит на сто метров под человеком», – любил говаривать в свое время отец. Цыганская дочка с детства зарубила себе на лбу отцовскую поговорку.
Глава 7
Мария легко спрыгнула со стремянки, плюхнулась в кресло и уставилась на оформленное тканью окно, с удовольствием разглядывая итог своей нелегкой работы. С этой шторой пришлось помучиться, но результат того стоил. Может, плюнуть на карьеру эксперта да податься в дизайнеры? Мысль неплохая, учитывая, что отделкой новой квартиры занималась сама хозяйка, а вышло не хуже, чем у любой новомодной дизайнерской фирмы. Она схватила складную лестницу, оттащила ее на балкон, неспеша, продефилировала по комнатам, наслаждаясь прикосновением пяток к гладкой поверхности покрытого матовым лаком дуба, потом отправилась в кухню, не поленилась сварить себе кофе, наполнила дымящимся душистым напитком чашку и посмотрела на часы. До Димкиного прихода оставалось двадцать минут. В духовке зажаривалась курица, в холодильнике скучали закуска и пара не заправленных майонезом салатов, в баре стояло вино, накрыть стол – пара пустяков, в крайнем случае, Елисеев поможет. Она полюбовалась темно-коричневой пенистой шапкой, с наслаждением втянула в себя крепкий кофейный дух, сделала пару глотков, откинулась на спинку обитого кожей диванчика и довольно вздохнула – в такую удачу не верилось до сих пор.
Шла первая неделя жизни на новом месте. Новоселка наслаждалась раздольем, как молодь, выпущенная из садка в реку. Здесь все казалось чрезмерным и вызывало восторг: Фрунзенская набережная в двух шагах, вид из окон, просторные комнаты, высоченные потолки, улыбчивая учтивость незнакомых пока соседей. Здесь даже лица казались другими – открытыми, доброжелательными, интеллигентными – лица потомственных москвичей, а не тех, кто приперся сюда в поисках легкой наживы. Конечно, римская квартира во многом превосходила московскую, но та была кичливой хозяйкой, а эта сразу стала подругой. Пусть шумноватой, слегка старомодной, с грузом прошедших лет, зато приветливой, яркой, светлой, способной с первой минуты знакомства одаривать теплом и уютом. Словом, римских денег, целиком потраченных на «подружкин» макияж, жалеть не приходилось. Но самое главное – тут все принадлежало только ей, Марии Корелли! Она до сих пор не могла понять, как человек, не отличавшийся ни особым умом, ни щедротой, ни благородством оказался способным на подобный поступок? Кому скажи, никто не поверит. И как отреагировали его дети, когда у них из-под носа увели такой лакомый кусок? Сейчас родня дерется между собой за наследство, как бездомные собаки – за кость, а тут не косточку проворонили, целую тушу. Впрочем, это – забота семейства Козелов, она теперь к их делам не причастна. Маша вспомнила улыбку Тимофея Ивановича, когда был подписан последний документ.
– Очень надеюсь, Машенька, что ты так же рада, как я, – с похожей улыбкой смотрел отец, когда его дочка приносила из школы пятерки.
Хозяйка глотнула из чашки, обвела глазами уютную кухню. Именно такую всегда и хотелось: веселую, залитую солнцем, нашпигованную всевозможной технической ерундой, облегчающей быт. Допила кофе, вымыла чашку, прошла в гостиную, пристроилась в кресле, включила телевизор. По экрану бегали какие-то люди и, размахивая пистолетами, стреляли друг в друга. Опять боевик, неужели народу не осточертела подобная ерунда? Досадливо нажала на красную кнопку пульта, вперилась в принаряженное окно. Наверное, стоит подвести кое-какие итоги.
«Итак, едва приземлившись, в аэропорту наткнулась на Елисеева – безусловно, удача, комментарии тут излишни. Без посторонней помощи довольно быстро нашла работу, пусть за копейки, но главное зацепиться – с натяжкой это тоже можно назвать везением. Потом судьба подбросила старшего Козела, что оказалось не просто удачей – успехом. Переселиться с рабочей окраины в один из престижных районов, да еще на большую площадь, да еще без копейки доплаты – кто усомнится, что ей повезло, тот не жил не то, что в Москве, на планете Земля, потому как только марсианин смог бы отнестись к такому переселению равнодушно». Тут новоселка заерзала в кресле, осознав, что беззастенчиво воспользовалась стариковским порывом. Однако, чуток поерзав, решила, что совесть может заткнуться: сомневаться в здравом уме Тимофея Ивановича – значит самой становиться дурой. Кроме того, этот успех заслужен: с ее помощью стали счастливее отец и сын. Как там у Окуджавы? «Дай Господи каждому, чего у него нет». Человек не Господь. Одаривать каждого – не хватит ни сил, ни души, ни подарков, а вот поднапрячь мозговые извилины, чтобы помочь другому заполнить в себе пустоту, – приятно и вполне в человеческих силах. Если кто-то другой окажется при этом еще благодарным, такое «напряжение» окажется приятным вдвойне.
Мария подошла к окну. У подъезда застыли припорошенные первым снегом машины, в основном иномарки. А ей снова придется толкаться в метро. Удачливой, умной, находчивой – безденежной идиотке, которая никак не найдет применения своим достоинствам... Жить по-прежнему на жалкую подачку в «Ясоне» уже невозможно. Может, открыть собственный бизнес? А что она может? Переводить с других языков на русский или наоборот? Этим приличных денег не заработать, а надрываться за копейки нет смысла. Стать конкурентом славной чете Подкрышкиных? Одно дело – оценивать чужие иконы и совсем другое – сбывать свои, можно легко получить по башке или загреметь за решетку. Что же она умеет еще? Да ничего, только пудрить чужие мозги, вот это получается превосходно, по крайней мере, есть хоть какой-то результат. И результат этот, кстати, переплюнул все ожидания. Мария задумалась: если б следом за старшим Козелом кто-нибудь еще предложил бы такую «игру», согласилась бы подыграть? И, поразмыслив пару секунд, отчетливо поняла: да. Потому что, как выясняется, Мария Корелли – азартная авантюристка. А ее сдержанность, осторожность и прагматичность, чем она всегда гордилась, заслоняясь от промахов, словно щитом, – глупые принципы, готовые тут же дать позорного деру, стоит только снова появиться возможности дергать человека за уязвимые ниточки-нервы, как кукловод дергает послушную марионетку за суровые нитки. Вот ради таких – чуть заметных – движений она с радостью ответит «да».
В дверь затрезвонили, будто звали бежать с ведром заливать пожар у соседей.
– Кто там?
– Я! – на пороге отдувался принаряженный Димка с букетом белых роз в целлофане и упакованным в плотную бумагу каким-то предметом, подозрительно смахивающим на беременную швабру. – Через порог подарки не вручают, приглашай, дорогая хозяйка, в дом. А то я эту дуру, – кивнул на бумагу, – сейчас уроню, еле допер.
– Надо было у подъезда припарковаться, тогда не пришлось бы тащить на себе.
– Надо было родиться в Сахаре, где народ разъезжает на экологически чистом, двугорбом транспорте и до самого горизонта – никого, только песок под ногами. А у нас приличному человеку негде не то что машину поставить, инвалидную коляску приткнуть. С новосельем тебя, Маня! – Гость сунул в руки букет и деловито озаботился: – Где тут гостиная?
– А другие комнаты тебя не интересуют?
– Пока не пристрою эту оглоблю, – он ухватился за «швабру», – мой интерес не проснется. Веди!
– Ты уверен, что ей место именно там?
– Уверен, – важно пропыхтел за спиной Елисеев.
Когда он освободил от бумаги подарок, Мария поняла, что важничал ее друг не напрасно. Прихотливо изогнувшись, тянулась с черного диска вверх диковинная скульптура цвета медового янтаря. Безголовая, безрукая, безногая, с темным островком кудрявой коры над изгибом и узкой щелью под ним, шелковисто гладкая – победно сияющая. Марию вдруг бросило в жар. От этой странной ленивой неги, бесстыдного откровения, от невинности, в которой скрывался порок, несло мощнейшей эротикой.
– Это кто? То есть что?
– Оговорка по Фрейду[2], – довольно ухмыльнулся даритель. – Знакомься, это Она.
– Просто – она?
– Если хочешь, можешь придумать другое имя. Например, Женственность, Мечта или еще какая хрень, дело твое. Но мне кажется, имечко, что надо: коротко и ясно. Автор – Антон Наскальный, мой приятель из Питера, молодой скульптор. Симпатичный очкарик, скромник, не курит, не поддает, обожает колечки с творогом и фильмы ужасов. Вот такой безобидный мальчик, сахарный петушок на палочке. Подозреваю, что он гений.
– Он работает по дереву?
– Антошка с камнем работает, с деревом балуется. Ты еще у него в мастерской не была, обалдела бы, точно! Ничего, как-нибудь мы с тобой обязательно к нему нагрянем, слово даю. Ну, что молчишь, искусствовед? Шедевр это или проходняк?
– Насчет шедевра сказать ничего не могу, но работа, несомненно, талантливая. Спасибо, Митька!
– Кушайте на здоровье, – снова заважничал Елисеев. – А кстати, почему стол не накрыт? Новоселье отмечать будем?
Хозяйским жильем гость остался доволен. И хоть осмотр был беглым, потому что курица остывала после духовки, а Димка оголодал, как волк, оценилось по достоинству все. И отделка, и интерьер, и мебель. Особое внимание «экскурсанта» привлекла небольшая картина в скромном багете – единственное, что прихватила с собой Мария при бегстве из Рима. За эту покупку ей долго выговаривал Пьетро, снисходительно усмехаясь, что только русские способны швыряться лирами за такую мазню. Избалованный итальянскими шедеврами муж ошибался. Художник, эмигрант из Киева, торгующий на мостовой своими работами, сейчас выставляется в лучших галереях мира, «мазня» его стоит бешеных денег.
– Ну что, Маня, за тебя! Я, как ты знаешь, безбожник, но не вспомнить Создателя сейчас не могу. Дай Бог, чтобы в новой квартире началась новая жизнь. Богатей, здоровей и цвети на зависть всем бабам. А мы, мужики, будем тобой восхищаться, любить и гордиться. Про меня ты знаешь: я глотку перегрызу любому, кто хоть взглядом тебя обидит. – Он ткнулся стопкой в протянутый бокал, разом опрокинул в себя содержимое, ловко подцепил маринованный опенок и зажмурился от удовольствия, не жуя, смакуя скользкую грибную плоть. – В сущности, человеку для счастья надо совсем немного: хороший стол, уютный дом и верный друг под боком, согласна?
