Текст книги "Парфетки и мовешки"

Автор книги: Татьяна Лассунская-Наркович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава XII
«К тебе пришли». – Загадочный ребенок

– Савченко, к тебе пришли!

– Савченко-о! – слышится среди шума рекреационного зала окрик m-lle Малеевой.

– Савченко! Савченко! – вторят девочки.

Сердце Гани вздрагивает: кто мог вызвать ее в неурочное время, в будний день?

Она торопливо бежит в маленькую приемную возле Зеленого зала, на ходу быстрыми, привычными движениями подтягивая спустившиеся манжеты, оправляя сбившуюся на сторону пелеринку.

Робко подходит она к закрытым дверям; дух захватывает: ах, кто, кто же ждет ее в приемной?

Дверь распахнулась.

– Папочка! – вскрикнула Ганя и повисла на шее отца.

– Детка моя милая, моя славная, дочка ненаглядная! – ласково шепчет еще молодой, красивый капитан Савченко, осыпая ребенка горячими ласками.

Ганя, радостная и счастливая, прижимается к отцу. Она настолько взволнована, что не может говорить.

– Как ты уже успела вырасти!.. А вот волос жаль, жаль, славные были косицы у тебя, ну да что делать? Авось новые еще лучше вырастут! – и он погладил девочку по мягким коротким кудрям.

– Папочка, а ты надолго? – тревожно шепчет Ганя.

– Да я, детка, совсем переехал. Такая, знаешь, неожиданность для меня – перевод в столицу! Вот уж не думал, что все так хорошо устроится. Теперь здесь в штабе и служить буду, то-то часто будем видеться…

– Ах, как хорошо, как хорошо! – хлопая в ладоши, радовалась Ганя. – А ведь это все дедушка устроил, это он мне обещал. Ах, папочка, дедушка такой славный, такой добрый и совсем не страшный! И он часто, часто приходит ко мне на прием, и я его так люблю, так люблю! Потому что он маму любил, а теперь обещал меня любить, а уж он что обещает, то непременно исполнит, вот и тебя перевел, – весело болтала Ганя, стараясь поскорее все рассказать отцу.

– Так это ты мне протекцию устроила? Ну дочка, ну и молодчина! – смеясь, ласкал Ганю отец, и сердце девочки радостно билось и от этой ласки, и от сознания того счастья, которое открывалось перед ней с переездом отца в Петроград.

– Завтра же заеду к старику, скажу ему спасибо за ласку да заботу. Это все он в память твоей мамочки делает, – дрогнувшим голосом закончил капитан.

Ганя заметила печальную тень, скользнувшую по лицу отца. Она крепко обхватила его шею обеими руками, осыпала его поцелуями, в то же время продолжая без умолку болтать. У нее на душе накопилось столько всего, чем хотелось поделиться с отцом. Ведь дома она всегда и все привыкла ему рассказывать, без всякой утайки. И теперь ей хотелось посвятить любимого папочку во все свои институтские переживания.

Отец внимательно вслушивался в ее лепет; он то хвалил свою честную девочку, то укоризненно качал головой в ответ на признания в шалостях и проказах.

– А уж, верно, и подругу себе под стать, сорвиголову какую-нибудь подыскала? – шутил он.

– А вот и нет! Моя Женя Тишевская совсем даже и не проказница, куда там… Она и меня от шалостей удерживает, – призналась Ганя.

– А вот это хорошо, за это хвалю. Должно быть, славная барышня эта твоя Женя?

– Ах, папочка, Женя моя такая душка, такая ласковая, такая добрая, она даже и сердиться-то не умеет, мы с ней и не ссоримся, как другие подруги. Правда, я другой раз вспылю и обижу ее, но Женя никогда даже и не рассердится, уж такая она кроткая, уступчивая, даже стыдно другой раз, что я такая резкая.

– Да уж, ты у меня кипяток, что и говорить!.. А вот признайся-ка, как у тебя насчет наук – преуспеваешь ли?

– Я, папочка, одна из лучших учениц!.. – не без гордости ответила Ганя. – Мне даже m-lle Струкова поручила с Женей заниматься – у нас в институте принято, чтобы хорошие ученицы помогали слабым, а Жене нелегко учиться, вот я ей и помогаю. Да вдвоем и заниматься веселее, и расставаться не надо, мы целые дни с Женей вместе проводим, и все у нас с ней общее, и лакомства делим пополам…

– Хорошо, что предупредила, теперь буду приносить побольше, так как вы обе, наверное, сладкоежки, и одной такой порции вам маловато, – капитан со смехом указал на фунтовую коробку, лежавшую в его фуражке.

– Ой, какой ты добрый, папочка, спасибо тебе за мою Женю, знаешь, я ее полюбила как сестру, и если бы ты ее увидел, то и ты полюбил бы ее! – восторженно закончила девочка.

– Ну, познакомь, познакомь как-нибудь.

– А знаешь, папочка, я сейчас и приведу Женю… М-lle Малеева мне позволит… – воскликнула Ганя и вмиг исчезла за дверями зала, откуда несся несмолкаемый говор воспитанниц.

Через минуту обе подруги уже входили в приемную. Женя была заметно смущена; яркая краска разлилась по ее матово-бледным щекам, что делало девочку еще привлекательнее.

Она грациозно присела перед капитаном, легко пожала его протянутую руку и застенчиво ответила на его вопросы.

Савченко с любопытством вглядывался в хорошенького ребенка с необыкновенным цветом темно-рыжих волос, отливавших красной медью, с большими серовато-зелеными глазами – глубокими, как колодец, и холодными, как горный родник. Чем-то тревожным повеяло на капитана из глубины этих чудных, бездонно-глубоких глаз, и какое-то суеверное чувство вдруг возникло в его душе. «Из этого ребенка вырастет опасная женщина», – неожиданно мелькнула у него мысль, и он с еще большим вниманием вгляделся в загадочные глаза Жени. Но странно: чем дольше он присматривался к девочке, тем больше сглаживалось первое впечатление – от Тишевской веяло женственностью, в звуке ее голоса была нежная мягкость, так противоречившая холодности взгляда.

«Оригинальная красота и оригинальное сочетание противоположных впечатлений…» – капитан продолжал критиковать про себя маленькую подругу своей дочери, и в то же время сознавался, что девочка положительно ему понравилась.

Женя действительно была очень ласкова к Гане, которую, видимо, любила. Это тронуло капитана, и ему хотелось чем-нибудь выразить симпатию ребенку, так полюбившему его дочь. Прощаясь, он почтительно поцеловал маленькую ручку Жени с тоненькими, точеными пальчиками; Женя вспыхнула, сердце ее сильно застучало: никогда и никто еще не целовал ее руки…

Глава XIII
Котлетный бунт

Время в институте тянулось томительно и однообразно. Ничто не вносило оживления в серенькую повседневную жизнь, не давало пищи для разговоров и пересудов; скука и раздражение чувствовались и в классах, и в залах, и в дортуарах. Девочки ходили вялые, словно заспанные, маленькие часто капризничали, старшие дулись друг на друга, все часто и по пустякам плакали и обижались на каждое замечание классных дам, иногда находя в этом своего рода развлечение – по крайней мере, смену впечатлений и темы для разговоров. И всем хотелось чего-то особенного, пусть даже чрезвычайного, что всполошило бы весь институт и нарушило бы монотонность учебных будней.

Трудно сказать, эти ли настроения неожиданно вылились в общее возмущение или просто чаша терпения воспитанниц переполнилась…

Так или иначе, в одно серенькое утро весь институт вдруг оживился, словно электрический ток пробежал по всем классам, по всем сердцам и вылился в неожиданный для всех бурный, открытый протест.

– Медамочки, – таинственно шептала Кутлер, – нам нельзя отставать от других. Липочка поручила мне узнать мнение нашего класса… Весь институт постановил не есть сегодня котлет.

– Не есть, не есть!

– Надоели нам котлеты, каждый день – не на завтрак, так на обед!

– Да, да, каждый день, и не котлеты, так битки, не битки, так котлеты, а это все одно и то же, – волновались седьмушки.

– И были бы хоть вкусные, а то настоящая резина!

– Не хотим больше котлет!.. Не будем есть котлеты!.. – раздавались со всех сторон протестующие возгласы.

– Выпускные решили бойкотировать котлеты, – взволнованно сообщала между тем Кутлер, – мне сама Липочка Антарова сказала. Вторые, которые себя считают «без пяти минут выпускными», присоединились к ним, третюхи тоже не хотят отставать от старших, и так все классы уже решили участвовать в общем заговоре… Дело за нами, и Липочка поручила мне спросить мнение нашего седьмого класса, – и Кутлер пытливо обвела взглядом собравшихся вокруг нее девочек.

– И мы как и все!.. И мы согласны… – седьмушки торопились выразить свое согласие примкнуть к старшим.

– Я так и думала, но, конечно, без общего согласия не могла заверить Липочку… Как я рада, что мы оправдаем доверие старших!.. Я, душки, сбегаю предупредить ее об этом.

– Беги, беги!.. – кричали ей вслед подруги, самолюбию которых польстило, что старшие с ними считаются. Это что-нибудь да значило!..

Девочки вдруг исполнились чувства собственного достоинства и прониклись торжественностью события.

Время до завтрака тянулось бесконечно, девочки едва скрывали все сильнее охватывавшее их оживление. Это не ускользнуло от внимания синявок [21]21
  Синявка – прозвище классных дам, носивших синие форменные платья.


[Закрыть], которые подозрительно насторожились…

Наконец раздался желанный звонок, и класс за классом потянулись в столовый зал.

Здесь царило необычное оживление, несмолкаемый говор и даже веселый смех воспитанниц, чувствовался общий подъем настроения и напряженное ожидание… По обычаю, дежурная из старших прочла молитву, после чего воспитанницы с шумом разместились на скамейках, придвинутых к длинным столам.

Столовые девушки торопливо разносили блюда, расставляя по два на класс на двух противоположных концах стола.

Дежурные воспитанницы проворно накладывали приплюснутые, почти черные котлеты на подставленные им тарелки; сидящие из рук в руки передавали их дальше, и, соблюдая строгую очередь, каждая получила свою порцию.

Но сегодня никто не дотронулся до еды, а многие со звоном отодвинули тарелки, сразу принимаясь за едва теплый чай со сладкой булкой.

М-lle Малеева с удивлением вглядывается в лица своих учениц – ни одна не прикоснулась к завтраку.

– Дети, почему вы не едите? – наклоняется она то к одной, то к другой группе.

Большинство девочек только пожимают плечами и брезгливо кривят губки в сторону ненавистных котлеток.

В столовой усиливается шум и движение. Воспитанницы всех классов заглядывают на соседние столы, как бы опасаясь вероломства других… Но недоверие напрасно: ни одна рука не прикоснулась к своей порции.

Встревоженные синявки забегали, предчувствуя надвигающуюся беду. От стола выпускных уже несутся недовольные возгласы, они все усиливаются, грозя перейти в громкий протест.

Инспектриса – строгая, вспыльчивая немка, фрейлейн Фогель, – побледнев от охватившего ее гнева, грозно поднялась со своего места, готовая принять энергичные меры к подавлению разливавшегося по столовой негодования воспитанниц. Но не успела она сделать и нескольких шагов к центру столовой, откуда намеревалась произнести «слово» ко всему институту, как в дверях буфетной показалась толстенькая фигурка немца-эконома, которого кто-то успел предупредить о происходящем в столовой.

– «Людоед» идет… – пронеслось по рядам, и девочки с нескрываемой ненавистью оборачивались в сторону немца, как ни в чем не бывало катившемуся навстречу фрейлейн Фогель на своих толстых коротких ножках, потиравшего жирные ручки и хитро поглядывавшего по сторонам своими рысьими глазками.

– У-у, людоед, кровопивец, всех нас голодом заморил!.. – зашипела кто-то из старших.

– Котлетами задушил, так вот же тебе! – крикнула бойкая Катя Вильк, общая любимица первого класса, и в толстый живот Карла Францевича, словно мячик, ударилась черная котлета.

Это послужило условным сигналом. Другая, третья – котлеты полетели в оторопевшего от неожиданности злополучного немца.

Шум, крик поднялись в столовой; в общем гаме можно было разобрать только отдельные слова.

– Людоед, котлетник!.. – и сальные битки уже градом посыпались на немца.

Напрасно старался он юркнуть в буфетную: воспитанницы со смехом поднялись со своих мест и живой стеной преградили ему дорогу.

Тщетно пытались синявки образумить расходившихся институток: их испуганные визгливые окрики заглушались криками сотен молодых голосов.

Карл Францевич бросился на половину младших, надеясь там встретить лучшее отношение к себе, но, как нарочно, поскользнулся на брошенной кем-то шкурке огурца и с размаху грянул об пол.

– Ха-ха-ха! – неудержимый смех потряс своды столового зала.

– Ура! – крикнул кто-то, и снова замелькали котлеты, ловко, словно шрапнелью, накрывавшие толстяка.

Классные дамы в ужасе хватались за головы, не зная, что делать, как унять неслыханное буйство воспитанниц.

А в зале уже гремел голос фрейлейн Фогель. Вся в пятнах, она задыхалась от гнева и с трудом выкрикивала слова в защиту своего соотечественника:

– Это отвратительно! Ваше бесстыдство не имеет границ!.. Весь институт будет строго наказан! Да, да, вы все будете исключены из института!.. – все более выходя из себя, кричала немка, готовая наброситься на «отвратительных» девчонок, так безжалостно расправившихся с добрейшим и милейшим Карлом Францевичем.

– Вставайте и ступайте в Большой зал, – наконец крикнула она уже совершенно сорванным голосом.

Воспитанницы торопливо составили обычные пары и поспешили в Большой зал.

Воспользовавшись этим, эконом торопливо пробрался в буфетную, где столовые девушки, не выдержав, громко фыркнули – так комично жалок был всегда наглый эконом.

– Гляди, гляди, Марфуша, рукав-то у него как есть весь в соусе, словно выкупался!

– А и спина вся в котлетках, вот уж всласть их сегодня отведал, небось, самому-то не понравилось!..

– Ха-ха-ха!.. Поди-ка, долго теперь и помину их в институте не будет.

– Да уж не иначе… Поделом ему, вовсе барышень ими заморил!

А в зале тем временем воспитанниц выстроили по классам, как в самые торжественные дни, когда всем институтом приветствовали maman.

Все ждали, что будет дальше… Хотя никто не верил в угрозу заполошной немки всех исключить, но каждая сознавала, что суровое наказание повисло над всем институтом, и избежать его вряд ли удастся.

Тем не менее никто не падал духом, как бы оправдывая пословицу, что на миру и смерть красна, а тут наказание ожидало всех без исключения, и всем хотелось скорее узнать, в чем же именно оно будет заключаться. Тут же посыпались предположения, догадки – словно все язычки, обрадованные обильной пищей для разговоров, разом развязались.

– Идет! Идет! Тише, тише!.. – прокатилось по залу от ближайших к дверям рядов воспитанниц, и в зале вдруг воцарилась мертвая тишина.

Лицо инспектрисы было покрыто багровыми пятнами, выражение глаз не предвещало ничего доброго.

– Я не могу найти подходящего названия вашему сегодняшнему поступку, так он отвратителен, – гневно начала немка. – Как я вам уже сказала, вы все будете сурово наказаны, но так как не все из вас виноваты в равной степени, то и наибольшее наказание ожидает тех, кто встал во главе вашего умышленного, позорного для института проступка. Я требую, чтобы вы выдали зачинщиц! – и она обвела ряды воспитанниц грозным взглядом.

Шепот негодования пронесся в ответ на это требование.

– Ну? – вызывающе протянула фрейлейн Фогель.

Из класса выпускных уже слышался громкий ропот.

– Я повторяю в последний раз: или вы назовете виновных – укажете, кто первая бросила котлету, или весь институт понесет примерное наказание, – угрожающе закончила немка, в упор глядя на выпускных.

Вдруг она заметила какой-то листок в руке Антаровой.

Синявка жадными глазами впилась в эту бумажку; от нее не ускользнула улыбка, пробежавшая по губам Липочки, заметила она и Катю Вильк, заглянувшую в листок и неожиданно прыснувшую со смеху.

Это было уже чересчур.

– Что это?… Вы еще смеете смеяться? – вне себя подскочила она к девушкам и, прежде чем Антарова успела опомниться, схватила ее за руку.

Липочка громко вскрикнула и крепче зажала злополучную бумажку.

– Что у вас в руке? – гремела Фогель.

Липочка молча смотрела в лицо синявки, и только губы ее дрожали от волнения.

– Я требую, чтобы вы показали, что у вас в руках.

– Вы требуете, я подчиняюсь, – с легкой иронией ответила девушка, – не мы хотели вам показывать, вы сами хотели это видеть, – и Липочка протянула немке листок.

И только фрейлейн Фогель поднесла его к глазам, как стон бешенства вырвался из ее груди.

Перед ней была карикатура, сделанная в несколько штрихов злой, но талантливой рукой. С первого же взгляда всякий узнал бы в распростершейся на полу комичной фигуре всем ненавистного «людоеда» с огромной котлетой, торчавшей изо рта, и с целым дождем сыпавшихся на него темных битков.

– Кто, кто посмел это сделать? – задыхалась Фогель, потрясая в воздухе белым листком, в который тщетно силились заглянуть любопытные из других классов.

Ей никто не ответил.

– Ах так? Хорошо же, пусть в таком случае отвечает та, которая поймана с этой гадостью.

Громкое «А-ах!» прокатилось из конца в конец зала. Все были ошеломлены – Липочку Антарову накажут!.. Липочку, предмет всеобщего обожания, Липочку, которая, кстати, не умела нарисовать ни одной прямой линии…

Все глаза устремились на Антарову. Она стояла, бледная, как мрамор, и прекрасная, как античная статуя, с высоко поднятой гордой головкой.

В рядах выпускных произошло движение. Вот неожиданно разомкнулись пары, и перед фрейлейн Фогель очутилась Соня Бокова, отличница из выпускных, гордость всего института.

– Фрейлейн Фогель, вы желаете знать, кто нарисовал эту карикатуру? Так это я, – спокойно произнесла Бокова.

Фогель с ненавистью взглянула в спокойное лицо девушки, которое буквально довело ее до бешенства, она быстро скомкала бумажку и швырнула ее в лицо Боковой. Та увернулась, и, ударившись в ее плечо, комок упал к ногам Сони.

– Поднимите! – не своим голосом взвизгнула немка.

Но Бокова не двинулась с места.

– Поднять! – топнула ногой обезумевшая синявка.

Но Соня стояла со скрещенными на груди руками, и ее холодные глаза спокойно смотрели на Фогель.

Кто-то испуганно нагнулся, поспешно подобрал злополучный листок и протянул его инспектрисе. Та злобно порвала его на мелкие кусочки, в сердцах бросила их на пол и, круто повернувшись, быстро вышла из зала.

Долго еще стояли воспитанницы в Большом зале, который много чего повидал за свое долгое существование…

Только звонок, призывавший к началу уроков, положил конец общему напряжению.

Глава XIV
Мы больше никогда не будем…

Едва девочки возвратились в классы, как каждая классная дама прочла своим ученицам строгую нотацию.

Тут в значительной степени проявились характеры синявок. Одни старались воздействовать строгостью, другие пытались повлиять на сознание девочек и их благоразумие, третьи избрали оружием крики и запугивание, и, наконец, приторно-сентиментальные немки обрушили на воспитанниц тяжелые вздохи, «ахи» и «охи», не преминув попутно пустить слезу жалости по адресу своего злополучного соотечественника.

Малеева просто высказала девочкам свое порицание, показала им всю неприглядность их гадкого поступка, и ее простые слова проникли в сердца девочек. Все как одна почувствовали раскаяние и со стыдом вспоминали обо всем случившемся в столовой.

Сами собой умолкли насмешки над «Людоедом», возникла неловкость в отношении этого человека, и хотелось как-то загладить свою вину перед ним.

Старшие классы долго совещались и наконец решили всем институтом извиниться перед немцем. Но каково же было всеобщее удивление, когда классюхи сообщили им неожиданную новость: Карл Францевич, возмущенный «варварством» воспитанниц, навсегда покинул институт.

– Скатертью дорожка! – восклицали некоторые, в то время как более чувствительные девочки мучили себя упреками за то, что по их вине толстый немец, так долго благоденствовавший на тепленьком месте эконома, вынужден был расстаться с институтом.

– Авось нам теперь русского назначат! – мечтали одни.

– Ах, дал бы Бог! Может, тогда блины и расстегаи чаще будут давать, – подхватывали другие.

– И квас будет настоящий, а не бурда немецкая.

– Душки, как-никак, а на первых порах нас, наверное, будут хорошо кормить, недаром говорится, что новая метла чисто метет, – говорили более прозорливые.

Никто не высказывал сожаления по поводу ухода эконома, но все хорошо понимали, что это обстоятельство нисколько не меняет дела, и обещанное фрейлейн Фогель наказание еще ожидает их впереди. И мысль об этом наказании отравляла сладкие мечты о будущих кулебяках и расстегаях и заставляла задуматься самые беспечные головки.

– Медам, знаете что? Попросим прощения у maman, она добрая и простит; ну посердится, покричит на нас, а все равно сразу легче станет, – предложила Соня Бокова.

– Это верно, maman добрая… Мы ей пообещаем, что больше никогда, никогда ничего подобного не будет, – подхватили выпускные и тут же решили идти к начальнице с повинной. Но их намерение тут же потерпело неудачу: maman была потрясена всем случившимся в ее всегда образцовом во всех отношениях институте; нервы старушки не выдержали, она страдала мигренью. Пришлось изменить план действий и, набравшись храбрости, направиться к инспектрисе.

Из класса в класс передавалось известие о том, что после вечернего чая весь институт извинится перед фрейлейн Фогель и попросит ее передать общее раскаяние начальнице.

Взволнованные девочки поднялись со своих мест:

– Фрейлейн Фогель, простите нас, пожалуйста, мы больше никогда не будем… – искренним порывом вырвалось из десятков детских сердец.

Фрейлейн Фогель, видимо, ожидала раскаяния воспитанниц; по ее лицу пробежала довольная улыбка. Ее гнев давно улегся, она уже тяготилась своей утренней вспыльчивостью и необдуманными угрозами, и теперь рада была выйти из неловкой ситуации.

Извинения девочек были как нельзя кстати.

– Дети! – торжественно заговорила она. – Я очень рада, что вы раскаиваетесь и сознаете всю глубину вашей вины… Ваше обещание позволяет мне надеяться на то, что вы исправитесь в будущем. Но простить вас не в моей власти… Обо всем случившемся я доложила maman. Не скрою, это сообщение произвело на нее ужасное впечатление, она совершенно расстроена и даже больна… Но и в такие минуты доброта maman не имеет границ, – и Фогель для большей выразительности театрально закатила глаза. – Да, дети, maman пожалела и пощадила вас – вас, не проявивших сострадания к ближнему. Она оставляет вас в институте, чтобы дать вам возможность исправиться и своим хорошим поведением загладить вашу тяжкую вину. Но вина эта настолько велика, что простить ее немедленно и совершенно maman не может, и я не скрою от вас того, что все вы будете оставлены на рождест венские праздники в институте… Пусть это наказание послужит вам уроком, – заключила немка, и на ее лице можно было уловить плохо скрытую мстительную радость.

Безмолвные, пораженные и подавленные неожиданным известием стояли перед ней воспитанницы.

Их постигла самая ужасная кара… Рождественские каникулы для большинства из девочек долгие месяцы были маяком в серых институтских буднях. И этот маяк вдруг угас, а с ним исчезли все те яркие мечты, те сказочные картины, которые так долго рисовались живому детскому воображению и скрашивали однообразную повседневную жизнь…

Будущее стало пустым и беспросветным, от этой пустоты повеяло скукой и холодом… Нечего было ожидать, не о чем мечтать и не на что надеяться…

Кто-то не выдержал и горько разрыдался от нахлынувшего отчаяния. И как бы в ответ раздался другой, третий стон. Столовый зал сотрясался от горьких рыданий тех самых девочек, которые еще утром так беззаботно смеялись.

И долго еще рыдали девочки в тот вечер, пока сон не сковал их веки и не навеял им сладкие, волшебные сны…