Текст книги "Шепчущие тени (СИ)"
Автор книги: Татьяна Дивергент
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
Шепчущие тени
Глава 1
Лето в этом году выдалось черт знает какое. В их северном климате не редкость дожди и холода, и старый анекдот: «Было ли у вас лето в прошлом году? – Было, но я в тот день работал», вполне походил и к ним. Но не бесконечная же морось! Но не клацать же зубами день за днем!
У Анны была своя квартира, которую она купила сравнительно недавно – несколько лет назад. Новый дом, студия на последнем, поднебесном этаже, окно во всю стену. Вот теперь, каждое утро смотри на это небо, затянутое тучами, на этот город внизу в пелене мелкого дождя. И пытайся настроить себя на что–то светлое…
Тепло было только в постели, особенно, если не только укрыться одеялом, но и обнять собаку. Старый пес готов был спать целыми днями, но Анна – особа нервная. Она и ночью спала вполглаза, и просыпалась обычно на рассвете, вне зависимости от выходных.
Иди вон теперь «предупреждать зари восход», дура, если тебе опять не спится…
Анна выбралась из постели. Старый пес даже не пошевелился, только всхрапнул. Анна включила обогреватель. Когда–то ей хотелось камин, такой, какие были в домах когда–то, с живым дровяным теплом, но куда же его ткнешь на…надцатый этаж… Она могла себе позволить только дешевую имитацию, но дешевых подделок Анна терпеть не могла. Они казались ей вульгарными. Нет, она не гналась за дорогими вещами. Любила простую еду, не разбиралась в модных шмотках. Но она терпеть не могла, когда вещь «прикидывалась». Крупная стекляшка пыталась выдать себя за драгоценный камень, пластик надевал личину дерева, и куда лучше было съесть кусок черного хлеба с селедкой, чем поддельную красную икру.
Обогреватель перемалывал воздух, гнал теплый. Анна прошлепала босыми ногами к тому столику в углу, который считался у нее «кухней». Включила кофеварку. И хотя окно было сейчас за нее спиной, Анна все равно чувствовала его и передернулась, представляя, как бегут по стеклу дождевые струйки.
Летнее утро, а в доме – почти сумерки. Значит, снова – зонт, плащ, ботинки.
Анне оставалось утешать себя тем, что через полторы недели ее и старого пса ждет путешествие – к морю, туда и обратно. Анна давно купила билеты на автобус, два места, чтобы разместиться с Кантом более менее удобно. Заикнись кому–нибудь, что она добровольно подписалась на пару суток в дороге, в автобусе сидя – и ее назовут сумасшедшей. Есть же самолет! Но Анна отдыхала в пути – в этом гипнотическом релаксе бесконечной дороги. Это была не «телепортация» как в самолете – зашла там, вышла здесь. Нет, пейзаж за окнами менялся постепенно. Сегодня леса, черные ели, завтра – бескрайние степи, а на следующее утро уже горы, и воздух уже пах морем… Анна с Кантом ездили уже не первый раз, знали все остановки по пути, жаловали кафе близ Вольска, где в самую жару можно было посидеть на открытом воздухе, во дворике, возле искусственного водопада. И кафе «У озера» за Волгоградом, где даже Кант, который отучился чему–либо удивляться, с любопытством смотрел за плавающими черепахами.
И Анна, которая дома часами могла лежать без сна, чувствуя, как приближается утро, и раздражаясь на саму себя за эту бессонницу все больше, в дороге, укравшись легким пледом, спала как ребенок.
Ездили они с Кантом на одну и ту же турбазу. Когда–то, когда Анна была маленькой, мама возила ее и ее сестру Юльку в Крым. На вокзале таксисты крутили на пальцах ключи, повторяли речитативом: «Ялта, Алушта, Ялта, Алушта…» Они выбирали Алушту, доезжали до самого конца, до причала, где отдыхающих было так густо, что загорали они не только на пляже, но и в парке, на траве.
Маленький теплоход подходил к причалу, зарываясь в море, как в синий ковер. Два часа – и знакомое до последнего домика Рыбачье. А наутро – дикий пляж, завораживающей красоты подводные пейзажи, слияние с морем – до самого последнего изнеможения, когда уже кажется – из воды не хватит сил выйти… И слегка встревоженная мама, ждущая их на берегу, с большим пакетом абрикосов и слив – это был их южный обед…И вечером, открытый кинотеатр, когда не знаешь, на что смотреть – то ли на экран, то ли на небо над головой, густо усыпанное алмазными крошками.
Теперь, когда Анне было тридцать пять, когда ни мамы, ни Юльки уже не было на этом свете, Анна не находила в себе силы вернуться в знакомые места. Близ Туапсе, в теплом зеленом лесу стояла турбаза – совершенно непрестижная, с домиками еще советской эпохи, фанерными, грубо раскрашенными. Достоинств тут было два – море рядом, стоило спуститься с обрыва по крутым деревянным ступеням (правда, потом, обессиленной после долгого купания, нужно было на них еще и вскарабкаться). И второе, главное – хозяйка, к которой Анна приезжала год за годом, уже ждала ее, выделяла постоялице самый отдаленный домик у леса, и ничуть не возражала против собаки. Кант не представлял никакой опасности для отдыхающих. Целыми днями он лежал в домике, на теплых досках, и видел свои собачьи сны.
Такие дальние поездки, ничуть не развлекательные, без экскурсий, только нега и лень, давали Анне возможность «перегрузиться». Потому что профессия эксперта–криминалиста Анне ничуть не подходила и весь год держала ее «на грани».
В свое время никто из сестер не собирался идти в юридический. Но декан юрфака в университете, в далеком северном городе, был бывшим маминым одноклассником, когда–то влюбленным в нее и, похоже, не утратившим окончательно этого чувства. Он издали следил за маминой жизнью, и, когда ее девочки достаточно подросли и готовились получить аттестаты, позвал их к себе, пообещав «присмотр, пригляд и всяческую протекцию».
И мама настаивала, убеждала….
– Петя потом и с работой вам поможет, нигде больше вас таких благ не ждет.
Анна пыталась доказывать:
– Мама, я никогда не любила даже детективы… Даже классику вроде Агаты Кристи. Терпеть не могла в конце чувствовать себя дурой. Автор потихоньку выкладывал передо мной все карты, а я сообразила только в конце, кто преступник. Какой юрфак! Я из всего такого читала только Хмелевскую, и то – чисто поржать…
Юлька, на которую оказывалось такое же давление – поступила проще. Выскочила замуж сразу после школы, уехала с мужем в маленький городок, года не прошло – развелась… Но узнали они об этом гораздо позже, потому что возвращаться Юлька не пожелала. Окончила какие–то курсы, работала то ли маникюршей, то ли парикмахершей… «Позор нашему дому», – содрогалась мама, мечтавшая о высшем образовании для дочерей.
И Анну ей удалось все–таки «додавить». Анна окончила университет, тоже вышла замуж – и тоже ненадолго, просто хотелось прилепиться к кому–то в чужом холодном городе. Если бы все первые годы жизни одной, без родных ей пришлось бы охарактеризовать короткими фразами, Анне непременно вспомнился бы трамвай. Зимний вечер, уже близко к ночи, Анна возвращается из библиотеки в промерзшем трамвае. Едет мимо многоэтажек, в окнах горит свет. Там тепло, там в каждой квартире собрались близкие люди. А запах жареной картошки можно учуять, наверное, даже на лестничной клетке.
Анна возвращалась в общежитие, где дым коромыслом, где до двух часов ночи никто не соберется спать, а в холодильнике, который они с девчонками взяли напрокат – мышь повесилась.
Итогом этой мучительной жажды по собственному дому и стало непродолжительное замужество. «Была без радости любовь, разлука будет без печали», – эти строки когда–то напевала бабушка Анны. Вполне подходило.
Теперь крыша над головой у Анны была, а близких людей не осталось. Бывший муж давно уже жил с новой семьей – женой и детьми. Юльки и мамы не стало в один год – именно в таком порядке. Смерть дочери мама просто не пережила. Может быть, потому что наказания за эту смерть никто так и не понес.
– Ты же юрист, – цеплялась мама за Анну, – Ты должна найти того, кто это сделал… Во имя сестры…чтобы она там успокоилась…
Анне при этих словах вспоминалось лицо Юльки – оно и так было удивительно спокойным. Сестру нашли ранним утром, в парке на скамейке. Никаких следов борьбы. Никакого насилия. Ни малейших признаков. Одежда в полном порядке. Плащ, легкая косыночка на шее завязана даже кокетливо, волосы если и растрепал кто–то – то это был ветер.
– Мама, у нее просто остановилось сердце…
– Ей не было еще и тридцати. Она никогда на сердце не жаловалась. Ни стресса, ни серьезных переживаний. Ни даже долгов… ей никто не угрожал…
Анна убеждала мать, если не примириться, то как–то скрепиться и пережить потерю. Даже решилась на жестокие слова:
– Мама, вспомни, сколько тебе лет. Не так уж долго вам с Юлькой осталось быть в разлуке. Скоро встретитесь.
Но они встретились гораздо раньше, чем можно было предположить. Мама так и не оправилась после пережитого. «Скорая» приезжала к ней по несколько раз в неделю, и в последний раз молодая фельдшерица так и не смогла ей помочь.
Анна осталась единственной наследницей. Она занималась практическими делами, топила себя в них, чтобы не оправдать ненароком примету: «Двое похорон – одни за другими, третьих не миновать».
Не думать. Ни о чем не думать. Анна продала материнскую квартиру, зная, что не будет жалеть о «родовом гнезде» – она бы все равно не нашла в себе сил в него вернуться. Все, что ей удалось отложить, всё, полученное после развода, и это треклятое, нежеланное наследство, Анна вложила в студию «под самым небом». Ее саму удивляло то, что все семейные фотографии хранились у нее далеко – в альбомах, в шкафах – ни одну Анна не могла видеть на стене. Родные лица, а людей уже нет – осознавать это было каждый раз как ожог.
Своя квартира – окна от пола до потолка, выше – только небо. Анна чувствовала себя рыбой в аквариуме у Бога. Богу было легко увидеть ее. И Он за ней, может быть, присматривал.
Глава 2
Анна не только не была способной к своей работе, не только не горела интересом к ней или хотя бы желанием построить какую–то карьеру – молодой женщине доставляло немало усилий просто «держаться на плаву». Криминалист всегда обретается рядом с чужим горем, с чужой трагедией, и Анне нужно было делать всё, что велела профессия, и еще чужим горем – дышать.
Поэтому в отпуск она непременно уезжала – перевести дыхание. А, осиротев, стала ездит в те места, с которыми ее не связывали никакие воспоминания.
…В тот раз Анна выбрала Калининград. Остановилась в маленькой, почти семейной гостинице, и вела совершенно не туристическую жизнь. Не ездила на экскурсии, не ходила по городу, отыскивая достопримечательности, в телефоне у нее не появлялось новых фотографий…
Анна подолгу сидела где–нибудь на набережной, в парке или в кафе. Часами сидела. Вдыхала морской воздух, говорила себе, что восстанавливает силы. Хотя силы не приходили, и это немного пугало. Анна мысленно обзывала себя «старой бабкой». Нужно было собраться, скрепиться, чтобы после отпуска проработать еще год. Или, что, пожалуй, было бы правильнее, совсем уйти со службы – куда угодно, хоть пирожками торговать. Но и на этот шаг – решиться, круто изменить жизнь – недоставало энергии.
…А потом Анна возвращалась к себе в гостиницу, и увидела мужчину, пожилого, весьма скромно одетого, который сидел на лавочке и, судя по табличке, приткнувшейся рядом на той же скамье – отдавал собаку в добрые руки.
Собака была никакая – невзрачная дворняжка, из тех, на ком не задержится взгляд.
Анне вспомнился случай из детства, прежде она его не вспоминала, а тут вдруг – вспыхнуло.
Мама решила взять им с Юлькой собаку. Отец тогда только что ушел из семьи, они с Юлькой были еще маленькие. Мама хотела, чтобы кто–то их охранял. Ее знакомая отдавала немецкую овчарку, выла в трубку хриплым басом:
– Маша, возьми–и–и– … . Сын уезжает учиться, а я с таким псом – куда–а–а? Я его тогда отведу усыпи–и–ить…
Мама услышала и взметнулась. От ярости, что жизнь собаки зависит от отъезда парня, что можно поступить с живой душой вот так…
– Привози! – велела она.
Аня с Юлькой радостно захлопотали, готовя новому другу место, запасаясь едой, и всем, необходимым собаке…
Но эта тетка, Люба, никого не привезла. Тишина и ожидание висели в воздухе. День, два, три… На четвертый мама позвонила.
– Люба? Ты что, – понизив голос – Ты ее все–таки убила?
– Нет, я передумала, – призналась Люба, – Мне сын запретил отдавать. Но я знаю, тебе для девчонок надо… У меня полно знакомых волонтеров с собаками…
И стала слать на мамин телефон фотографии, одну за другой. И мама взъярилась еще больше. Бросила дочерям:
– На кой черт мне эти мелкие шавки! Мне защитник для вас нужен… Терпеть ненавижу, когда «на замену» с невинным лицом предлагают черт знает что….
Аня понимала – мама в таком настроении, что сама себе не рада. Такое состояние мама называла: «Села на серого…» «Оседлала серого»… На самом деле, это было, конечно, хорошо, что овчарка осталась в родной семье. Просто ни от одной из животинок, чьи фото гнала как бешеный принтер тетя Люба, у мамы не дрогнуло сердце. Вот в чем на самом деле было дело! Нужно, чтобы судьба дала знак: «Бери, это твое». А тут – в душе пустота.
Пес, который лежал возле мужчины, был стар. Седая морда говорила об этом лучше всяких слов. У Анны не было привычки кого–то воспитывать или укорять, но тут она не выдержала.
– Он же всю жизнь с вами прожил…. Как же вы можете…
– Не со мной он прожил, не со мной…. Его хозяин – мой сосед был, умер недавно.
– Что ж к себе не….
Мужчина понял то, что Анна не договорила:
– Меня жена с ним не пустит. Просто категорически. И в приют тоже… Там надо вроде как вступительный взнос платить…А у меня все деньги – у жены. Она сказала – не даст! Ни копейки!
Пес поднял голову. Глаза у него были очень светлые, почти белые, Анна подумала даже сначала, что пес слепой. Но столько всего читалось в этих глазах! Боль, щемящая тоска, то одиночество, когда и надежды нет – обрести родную душу….
– Возьмите, а?– мужчина просил, тоже не надеясь, – Он умный… Хозяин инвалидом был, и пес ему – первый помощник…
– Поводырь, что ли?
– Не, Сашка в коляске ездил… Пес ему приносил, чего там ему нужно было, чтобы Сашка за всякой мелочью не добирался по квартире.
Анна сидела перед собакой на корточках. Она еще не приняла осознанного решения, она даже не хотела этого, но уже знала, что возьмет пса, который был таким же сиротой, как и она. Эта влажная свалявшаяся шерсть, холодные лапы (Анна пожала одну, как пожала бы руку человеку, знакомясь, и ладонь ей царапнули отросшие когти).
– Возьмите, – повторил мужчина тем же безнадежным тоном.
– Как его зовут?
– Кант. Ну, это философ такой был, может знаете… Наш, местный… Вроде когда–то, щенком, эту собачку на острове Канта подобрали… Честно, я не знаю, как песик к Сашке попал. Но он для него был – вроде как правая рука.
…В тот день Анне в первый раз пришлось объясняться из–за собаки в гостинице. А потом она собирала Канту документы, чтобы отвезти его домой. И это заполнило все оставшиеся отпускные дни.
В первое время пес относился к Анне безразлично. Он не был враждебен, но и не радовался новой судьбе – теплу, вкусной еде, мягкой лежанке. Целыми днями он дремал, или просто лежал в своем углу. И это была не старческая немощь, но все та же неизбывная тоска по своему человеку.
Анна не навязывалась. Трижды в день она выводила Канта не недолгие продукты, следила за тем, чтобы всё у него было – еда, вода, и оставляла старого пса в покое. Лишь изредка садилась она рядом с ним, и клала голову ему на голову – просто, чтобы он знал, что она рядом. Пес вздрагивал и замирал. Анна убирала руку.
Наконец, как–то в выходной, непривычно жаркий, Анна сидела перед телевизором, смотрела фильм. По комнате гулял сквозняк.
Анна вздохнула вслух:
– Сейчас бы холодного пива…
Пес поднялся, внимательно посмотрел на нее и побрел на кухню. Анна услышала какие–то странные звуки. Ей стало интересно, и она пошла на кухню тоже. Кант пытался открыть холодильник! Но у него это никак не получилось.
Анна открыла дверцу. Кант поднялся на задние лапы, изучил, что лежит на полках и осторожно, зубами – снял банку с кока–колой. Пива дома не имелось.
Кант сидел напротив Анны с банкой в зубах, и ждал, что хозяйка возьмет колу.
Анна вспомнила, что сказал ей в Калининграде сосед незадачливого Сашки. Тот самый, что сосватал ей собаку. На другой день она поговорила на работе, с кинологом, и тот посоветовал ей привязать к ручке холодильника веревку
– Это не так просто… Сложная команда, действие… даже целый набор дейстий… Собака должна понять, что тебе надо, потом достать, принести… если ты хочешь, чтобы твой Кант и дальше этим занимался, помоги ему.
С тех самых пор, с той самой банки колы, и началось между Анной и старым псом что–то очень похожее на дружбу. Наверное, Сашка часто просил о чем–то свою собаку. Анна – почти никогда. Но когда она возвращалась с работы усталая, когда у нее было тяжело на душе, Кант чувствовал это, и сам волок ей из холодильника «радость»: то кусок колбасы, то шоколадку.
Никогда он ничего не украл, никогда ни на что не покусился. Ел только то, что ему давали. Деликатно, то ли не чувствуя голода, то ли стараясь показать, что не чувствует.
И фильмы по вечерам они теперь смотрели вместе. Кант оценил мягкий диван, засыпал глубоко, по–стариковски, всхрапывая, положив тяжелую голову Анне на колени.
И, глядя порой на себя в зеркало, Анна думала, что с появлением собаки из ее глаз тоже исчезло то лютое сиротство, которое придавала ей вид нищенки. Как бы она ни была одета, аккуратно причесана, накрашена – эта жажда тепла, хоть крох его, была в ней так остра – как у нищего, протянувшего руку за сухарем, когда он взглядом молит об этом сухом куске хлеба.
Все это осталось позади. Старый пес, бесконечный дождь и впереди – отпуск.
Каждый раз, когда Анна выходила с Кантом гулять, она автоматическим движением открывала почтовый ящик, и почти сразу закрывала его. Среди почты не обнаруживалось ничего интересного. Бесплатные рекламные газеты, которые Анна не выписывала, и всяческие буклеты.
Любое письмо становилось событием. Бумажное письмо в эпоху электронной почты. Поэтому увидев в ящике длинный конверт, Анна удивленно вскинула брови.
Но что стало с ней, когда она взглянула на почерк! Так писала только Юлька – её характерные завитушки. Но это никак не могло быть письмо от сестры, ушедшей несколько лет назад. Совсем свежий, белый конверт – Юлька не могла его подписать.
Кант немедленно что–то почувствовал, прижался к ноге Анны, закинул голову, пытаясь заглянуть ей в лицо, стал поскуливать. Анна не могло сунуть письмо в карман, прочитать его потом. Она оторвала край конверта сразу, не отходя от почтового ящика.
Внутри лежал сложенный вдвое тетрадный листок, а не нем Юлькиным почерком была выведена одна–единственная фраза: «Они нашли меня – не верь теням».
Анна прислонилась к стене, часто дыша.
Глава 3
Анна знала цену мелочам. Именно мелочи и «спасали» ее не раз в течение года. Когда Анна возвращалась домой после работы усталая, замерзшая и, что еще хуже – душевно опустошенная, она знала, что – может быть – не заснет в эту ночь. Вернее, забудется вечером тяжелым сном, но еще до полуночи или сразу после нее, проснется. И станут вспоминаться – прошедший день, все тяжелые моменты из него, обидные фразы, если они были кем–то произнесены. И та атмосфера горя, в которую Анне так часто приходилось погружаться во время выезда «на дело».
Хуже всего, если были замешаны дети. И, хотя своих детей у Анны не имелось, молодая женщина расценивала это просто как «гримасу судьбы», она не относила себя к «чайлдфри». Анне полагалось иметь холодную голову на службе, но, если преступление было совершено против ребенка, она никак не могла остаться равнодушной.
Несколько раз Анна обращалась к врачу, и он прописывал ей легкие антидепрессанты, но вечно сидеть на таблетках не будешь. Если Анна возвращалась домой в состоянии, которое ее бабушка называла «збентеженная», она знала – помогут только мелочи. Нужно отложить в сторону телефон и даже книги.
… Не торопясь сварить в турке молотый кофе. Держать обеими ладонями белую чашку с толстыми стенками, вдумчиво и с наслаждением делать каждый глоток.
Набрать в ванну воды погорячее, развести пену с запахом лаванды…
Анна собирала, коллекционировала такие «мелочи».
Палочки благовоний – она называла их «вонючки» и следила, как завиваются кольца пыльного дымка. Мягкие пушистые тапочки – «в них идешь, как по облакам».…
Другая женщина, особенно обеспеченная, взглянула бы на все это снисходительно, или даже презрительно – разве «дешевка» может дарить радость? Но Анна по опыту знала: если она сосредоточится вот на таком мелком, приятном, то, может быть, расслабится и проспит до утра.
Однако теперь привычные хитрости перестали ей помогать.
Каким образом, спустя годы, пришло к ней письмо от Юльки? Кто держал его у себя много лет, а потом, в согласованный час – переслал адресату? Анна знала, что можно подделать любой почерк, и все же ей не пришло в голову нести листок на экспертизу. Это была рука сестры, Анна не сомневалась.
Когда–то на уроке музыки, от нечего делать (у обеих сестер не было музыкального слуха, и преподаватель просила их на занятиях только сидеть тихо, и не петь вместе с остальными) Юлька сказала Ане, что букву «Д» будет писать с вот таким вот, изломанным хвостиком, а расписываться станет вот так….
Гораздо труднее было объяснить другое. Конверт вроде как подписала тоже Юлька, но, если листок бумаги внутри был старым– голубоватый, в клетку… то конверт оказался новым, выпущен был в нынешнем году…И адрес на нем выведен тоже этим, с детства знакомым почерком, с изломанным хвостиком у буквы «д»…
Анне стали сниться кошмары. Она один лишь раз была у Юльки в Чернореченске. Сестра хотела показать ей город, даже рвалась это сделать, уверяя – тут есть на что посмотреть. Но Анна приехала слишком ненадолго, но слишком много накопилось между сестрами того, о чем надо было непременно поговорить –и вышло так, что обеэти несколько дней просидели у Юльки дома, снова и снова заваривали чай, и говорили без конца, даже в постели засыпали на полуслове.
А теперь перед Анной во сне снова и снова представал незнакомый город, но она была уверена, что это – Чернореченск. Видела она перед собою какое–то строение: прошлых веков, но еще не древнее – бревенчатые стены еще долго могли простоять.
Бабушка всегда считала деревянные дома – одним из худших снов, произносила многозначительно, но в ее устах это звучало зловеще:
– Дом – домовина – гроб… Я перед смертью дедушки видела, как он дом себе строил, и никого туда не пускал, говорил: «Один там жить буду».
Анна пробиралась по этому деревянному строению, и долго не могла найти дверь, ведущую наружу. В конце концов она пришла к выводу, что оказалась на мельнице, которой давно уже не пользовались по назначению, не мололи на ней зерно, но превратили в свалку вещей разных эпох. Может быть, где–то там, за ветхой мебелью, скрывалась искомая дверь. Анна все бродила и бродила от одной стены к другой, пробовала оттащить в сторону доски, ржавое железо…
Сны были реальны настолько, что Анна просыпалась с синяками на руках. Сначала, увидев их, она испугалась, а потом стала винить свое воображение. Естественно, внушить себе можно что угодно, вот и она, там, в том мире, настолько погрузилась в тяжелую работу, что «следы» ее остались и в мире сегодняшнем.
Сны эти повторялись почти каждую ночь. Анна пила теплое молоко с медом, перерыв весь дом, нашла облатку снотворного, но ни разу ей не удавалось «провалиться в сон камушком», так, чтобы не видеть вообще ничего.
Напротив, один раз она увидела дверь, и дверь эта была открыта. Анна встала на пороге…Но если она надеялась, что выйдет сейчас в город или на его окраину и, рано или поздно доберется до людей, то она ошибалась. То, что перед нею предстало, напоминало фильм – фантастический и, вместе с тем, страшный.
Кажется, в кино такое снимают через фильтр. Мир вокруг был серым – большей частью темно–серым, графитовым, изредка с примесью светлого тумана и росчерков серебра. Никакого города не было и в помине.
Озеро лежало перед Анной, безлюдные берега, острые камни. Слева над озером высилась скала, а на ее вершине виднелось что–то теснилось вроде грубо сложенного лабиринта. Подножье скалы окружал густой еловый лес.
Казалось бы, ни чудовищ вокруг, ни диких зверей – только природа. Да еще свет… Небо было закрыто рваными тучами, неслись они быстро, и меняющийся свет – блики, тени – скользили по лицу Анны. Точно живые – тени ощупывали ее, бесплотными пальцами касались лба, щек, шеи….
Анна услышала низкий сдавленный звук, но не понимала, что это кричит она сама – так страшно, как кричат только во сне, когда никак не могут проснуться.
Кант привел ее в чувство – торопливо, горячим языком, стал облизывать лицо, руки… Анна проснулась в поту, и долго сидела в постели, стараясь унять бьющееся сердце.
Ее дом, такой привычный, такой уютный, где каждая вещь была подобрана с любовью…
Анна поняла, что ни собственный дом, ни расстояния – если она поедет на море, от этих кошмаров ее не избавят. Тягостные сны последуют за нею, куда бы она ни отправилась.
Давно уже Анна привыкла разговаривать с собакой как с человеком. И сейчас Кант снова почувствовал настроение хозяйки. Потрусил на кухню, потянул за веревку, которая теперь была привязана для него к ручке холодильника. И вернулся с банкой крепкого пива. Иногда старый пес точно спрашивал взглядом: «Я угадал? Принес то, что нужно?» Но на этот раз не было никаких вопросов, тех, что Кант задавал выразительным взглядом. Он просто уронил банку на постель хозяйки.
Анна пила прямо из банки, хотя обычно у нее так не очень получалось. Вот и сейчас она облилась, вытерла ладонью подбородок и спросила у Канта:
– Я ведь что–то хочу вспомнить? Какой–то адрес, да?
Она не вспоминала о Чернореченске до недавней поры. Более того, она была уверена, что никого не знает в этом городе. Анна сопровождала сестру пару раз в магазины – и только… Хотя… хотя…
Была еще соседка по лестничной клетке. Ольга…Ольга… Ольга Петровна. Как–то, гостя у Юльки, Анна услышала через стену – фортепианную игру. Неловкую, ученическую.
– Сочувствую, – сказала она сестре, – Когда в соседях ребенок, учащийся музыкальной школы – это тяжелое испытание.
– Да нет, это скорее бабушка, – Юлька засмеялась, – Ну, не бабушка – пожилая женщина. Ольга Петровна говорит, что всю жизнь хотела научиться играть на пианино, но никогда не получалось. Когда была маленькая, у родителей не было денег – ни на инструмент, ни та музыкальную школу. Ольга пошла на биолога, всю жизнь проработала в школе. Там, сама понимаешь, времени не остается ни на что – только на уроки п подготовку к ним. А теперь Ольга Петровна вышла на пенсию, и записалась в кружок при Дворце культуры. Занимается очень усердно, и обещает, что за год выучит «Полонез Огинского». Мне ее игра не мешает. Это классно, когда человек хочет успеть, нагнать то, что упустил когда–то.
Анна только плечами пожала. Но вскоре и ее сердце смягчилось. Как–то Юлька вышла, чтобы вынести мусор, и вернулась не только с пустым ведром, но и с тарелкой. Торжественно внесла пирог:
– Во! Ольга Петровна нас угощает. Говорит: «Юлечка, у вас гости, вот я испекла ваш любимый, с яблоками…» Она на самом деле классно печет, и нередко меня угощает.
Пирог и впрямь оказался хорош. Еще теплый, в меру сладкий, со щедрой начинкой из душистых яблок.
… Ольга Петровна была, кажется, и на похоронах. Анна запомнила тягостные дни – вспышками, обрывами, между которыми в памяти были точно провалы.
Но кто–то тогда, когда они стояли на кладбище, и ждали, пока могилу засыпят землей, потянул ее за рукав, кто–то шепнул робко:
– Она была последней…на этот раз. Но потом колесо повернется, и все начнется опять…Тени не отпускают…
Почему–то эти слова вспыли в памяти у Анны только сейчас. И, кажется, сказала их Ольга Петровна.
