Текст книги "Продавцы надежды(СИ)"

Автор книги: Татьяна Мартиросян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Мэтт вернулся к Уайту. Не отрывая от него взгляда, приставил револьвер к виску. Постоял несколько секунд. Потом вложил дуло в рот и закрыл глаза. Потом со стоном швырнул в угол ненавистный кусок металла и бросился вон.

Погромы продолжались.

Полиция бездействовала.

Правительство выслало войска, которые встречали на пути немыслимые препятствия.

Мировая общественность возмущалась.

Вскоре зараза резни перекинулась и на другие города, где были большие колонии виртуалов. А потом произошло невероятное: виртуалы, которые поначалу не оказывали никакого сопротивления, позволяя резать себя с покорностью жертвенных животных, начали объединяться в отряды сопротивления. К ним примкнули реальные люди, из тех, у кого душа не выдержала безобразий, творимых соплеменниками. Число бойцов сопротивления оказалось на удивление большим, и спустя некоторое время уже ни у кого не оставалось сомнений: ожидаемого естественного затухания резни с принесением извинений и ритуальным наказанием виновных не будет.

Страна запылала гражданской войной. Ненависть горела в каждом сердце. Ее вдыхали с воздухом, пили с водой, передавали друг другу, как заразу. Ежедневные столкновения крупных отрядов и небольших групп, одиночные убийства с той и другой стороны стали буднями. То, что раньше каждый принял бы за кошмарный сон, чему полагалось происходить только где-то далеко, за тридевять земель и о чем можно было мирно понегодовать в беседе с соседом, стало реальностью. И люди отказывались в нее верить. Как могло такое произойти со мной? У нас. С нами. Этого не может быть на самом деле. Реальность не имеет права быть такой. Да есть ли она? Что она такое – реальность? Куда девалась устойчивость мира. Почему каждый день, каждую минуту происходит такое, что опрокидывает, опровергает, отрицает вчерашние представления и нормы. Слово "устои" перешло в разряд анахронизмов. Реальность стала более зыбкой, чем сон, более неправдоподобной, чем самый фантастический вымысел. Поднялась небывалая волна миграции в виртуальные миры. Такого потока клиентов "Надежда" не имела никогда. Виртосенсы сбивались с ног. Работали круглосуточно, еле успевая сменять друг друга. Рискуя жизнью, люди продавали последнее и пробирались к хорошо защищенному, дерзко светящемуся и днем и ночью зданию на холме. Приходили даже те, кто раньше убежденно выступал против бегства из реального мира. Приходили виртофобы, прямо в приемной швыряли на пол значки с нехитрой символикой смерти, платили двойную, тройную цену, прося отправить их подальше от этой смердящей старой калоши. Приходили бедняки, которым терпеливо объясняли, что без денег "Надежда" никого не обслуживает. Но те не верили, что их отправят назад, на верную смерть, и не уходили. Сердобольные сотрудники, рискуя карьерой, посылали их в подпольные виртоцентры, где у них взамен платы вытягивали по триста граммов крови.

Странные звуки повторились, и Гор понял, что ему не послышалось: скреблись в дверь. Гор подошел к двери и, держа револьвер наготове, рывком распахнул ее и тут же отпрянул назад. На пороге стояли двое. Та самая странная пара, супруги-виртуалы, с которыми Гор познакомился с месяц назад. До всего этого кошмара. Неужели прошел всего месяц?

Гор втащил их в комнату. Тщательно запер дверь.

– Не беспокойтесь, нас никто не видел, – заговорил мужчина.

Гор отмахнулся.

– Садитесь. Я принесу что-нибудь выпить.

Выходя из комнаты, он оглянулся. Печать судьбы лежала на их строгих лицах. Их привела к нему судьба. Их и его судьба. И он уже знал, что сделает все, что они ему скажут.

Гор внес поднос с бокалами. Молча сел напротив. Женщина, не отрываясь, смотрела на него огромными скорбными глазами. Мужчина был немногословен. Изложил самую суть эксперимента. Несколько раз повторил инструкции. Потом помолчал, глядя перед собой. Неожиданно повернулся к Гору, неопределенно махнув рукой в сторону окна.

– Это я виноват. Надо было поторопиться. Я не ожидал, что это начнется так скоро.

Гор молчал. Женщина тоже. Очевидно, она привыкла к подобным приступам самобичевания. Мужчина растерянно смолк.

Гор встал.

– Я иду. Вы можете оставаться здесь. Если все сработает так, как вы говорите, будет лучше, если вы останетесь здесь.

Женщина подошла к нему, поцеловала в лоб. Гор пожал руки ей и ее спутнику, стараясь не затягивать прощания. Но уже у самой двери он резко остановился и спросил, глядя поверх их голов.

– Скажите. Я хочу знать, кто вас послал ко мне?

Виртуалы молчали.

Гор вздернул подбородок.

– Я имею право знать. Там, на берегу, это ведь было не случайно. Вы следили за мной. Кто-то назвал вам мое имя. Кто?

Мужчина тяжело вздохнул. Женщина положила руку ему на плечо. Гор сделал шаг вперед.

– Хорошо, я помогу вам, – он назвал фамилию дипломата, недавно посетившего его в "Надежде" и потом бесследно исчезнувшего. Гор в упор смотрел на женщину. Он понял, что решала она. Та слабо улыбнулась.

– Да. Он один из наших. И ты тоже станешь одним из нас, если...

– Если вернусь?

– Если захочешь.

– Окей, мэм, я вернусь. Я вернусь. Не уходите отсюда.

Гор еще раз пожал им руки и, уже не оглядываясь, вышел.

Мэй выглянула в окно и обомлела: по дорожке для посетителей шел Гор.

– О нет! – Мэй попятилась и больно ударилась бедром об угол стола. Она смотрела на дверь, как приговоренная к пытке. В положенную секунду дверь отворилась. Гор вошел своей обычной развинченной походкой и, улыбнувшись ей как ни в чем не бывало сел в кресло.

– Начинай, детка, и – спокойно. Я в порядке.

Мэй зажмурилась и снова открыла глаза. Гор по-прежнему сидел в кресле для посетителей.

Мэй застонала.

– Гор, ты не смеешь, не смеешь. Это же единственное по-настоящему реальное место во всем этом сумасшедшем мире. Мы с тобой – единственные нормальные люди. И ты не смеешь, не смеешь бросать меня одну. Что же тогда будет?

Мэй стиснула зубы и даже не застонала, а заскулила. Гор молча подошел к ней. Медленно поднял руки и подержав их несколько секунд на весу, сцепил пальцы на ее горле. Мэй не шевелилась. Пальцы Гора все сильнее сжимали ее горло. Мэй начала задыхаться, но боли почему-то не чувствовала. Внезапно наступила темнота, а потом ей показалось, что она лежит под дождем на мокрой холодной земле.

Она открыла глаза. Она действительно лежала на земле, в офисном садике, и Гор обливал ее водой из поливального автомата.

Мэй села и замахала на него руками.

Гор отключил автомат и присел рядом.

– Тебе нужен отдых, малышка.

– Нет.

– Это уже третий срыв за месяц.

– Нет.

– Ты сама понимаешь, что это необходимо.

– Они вышвырнут меня. Как только они узнают про эти два срыва, они...

– Три.

– Что?

Мэй застыла в ужасе.

Гор прочел ее мысли.

– Ну, что ты, малышка, конечно же я никому не скажу. Ну же, улыбнись, тебе действительно нужен отдых.

– Да. Да, Гор, ты прав. Я сейчас же подам запрос. Только вернусь на свое место. Ты, ведь, не против?

– Против? Нет. Ты приняла правильное решение. Пойдем.

Мэй надеялась, что, проводив ее до места, он уйдет, но Гор не только не ушел, но вернулся в кресло для клиентов.

Мэй снова застонала. Кошмар продолжался.

Несколько минут никто из них не шевелился и не произносил ни звука. Мэй сидела, уронив голову на грудь, и Гор понял, что она в совершенном отчаянии.

– Ну-ну, малышка. Ты же не думаешь, что я решил сбежать в какой-нибудь виртухайский бордельчик?

Мэй подняла голову.

– Мне это нужно для других целей.

– Каких?

– А вот этого не спрашивай. Только поверь, что это серьезно.

– Я тебе верю, Гор. Но...

– Что?

– Это все равно, что хирургу делать операцию своему... близкому другу.

– Я понимаю, детка, но именно поэтому я могу довериться только тебе.

Мэй всхлипнула.

– Хорошо, Гор, я тебе верю и я все сделаю как надо. Только...

– Что?

– Поцелуй меня.

В ушах встал нестерпимый гул, разом выключивший все звуки. Гор поднялся, двинулся через комнату. Их разделяло всего несколько шагов, но Гору показалось, что пол шатается у него под ногами. – Что же это? Что это я делаю? – стучало в его мозгу, – неужели все было рядом? То самое счастье?

Но он уже не принадлежал себе. Принятое решение, казалось, открыло некий скрытый клапан, впустив в него чужую волю. Он явственно ощущал чужеродность этой влившейся в него воли, но подчинялся ей с покорностью автомата.

Мэй закрыла глаза. Гор склонился над ней, погладил пушистые волосы, поцеловал, нежно, но без страсти, почти по-братски.

Мэй оттолкнула его.

– Все. Хватит нежностей. Я готова. Иди на место.

– Умница.

Когда Гор шел обратно, ему снова показалось, что пол шатается под его ногами. "Не знал, что от страха может быть такое", – хотел было сказать Гор, но передумал, чтобы не сбить Мэй.

Гор ошибался. Это были первые толчки землетрясения.

Начальник шестого отдела Дастин Клебер сидел в своем рабочем кабинете, уставившись с неприязнью на донесение из сектора R-00. Все как всегда. Эти держались дольше других. Но все они кончают так. А жаль. Славная была парочка. Но ничего не поделаешь. На этой проклятой работе невозможно сохранить рассудок. Что ж, замена им уже готова. Завтра новые продавцы надежды приступят к своим обязанностям. А пока...

Клебер нажал на синюю кнопку. Санитары сделают все, что нужно. А ему пора домой.

Лифт спустил его на три десятка этажей и выплюнул в просторную, хоть и скромно обставленную квартиру. Это и был дом Клебера – квартира в многоэтажном здании центрального офиса фирмы "Надежда".

Клебер поужинал, принял душ и, проглотив таблетку, растянулся на простынях. Таблетка начала действовать, и Клебер не увидел, как пол в комнате накренился и старинный шедевр в тяжелой бронзовой раме, который он из тщеславия приобрел на прошлогодней распродаже в Sotheby"s, не удержался на крюке и полетел вниз.

Мэтт брел, не разбирая дороги, не замечая, что выстрелы почему-то прекратились, а крики усилились и превратились в один сплошной вопль. Внезапно ему показалось, что это вопит сама земля. Мэтт остановился, и тут же его швырнуло наземь. Он встал на четвереньки и пополз. Земля дрожала. Отовсюду из домов выбегали полуодетые люди. Плакали дети. Страшно кричали женщины. Как призраки смерти пронеслись машины с воющими сиренами.

"Конец света", – спокойно подумал Мэтт и встал во весь рост.

Карел, как загипнотизированный, смотрел на золото. А Тина не сводила глаз с его матово-белого, грубовато вылепленного лица. Она никогда не видела его таким одухотворенным. Каштановые волосы свесились на лоб. Карие глаза казались утопленными в отраженном блеске золота. Карел мечтал. Картины беззаботной, полной удовольствий и приключений жизни, почерпнутые из серийной кинопродукции, заполнили его воображение. Эти образы вмещали все, о чем когда-либо грезил голодный подросток. Тины в них не было. Однако она стояла рядом и настойчиво теребила его за рукав. Карел поморщился.

– Ну что там еще?

– Там что-то случилось, Карел. Я не понимаю. Я боюсь. О-о-ой!

Карел и сам уже чувствовал что-то неладное. Старомодная люстра, свисавшая с потолка на длинной цепочке, закачалась. И вроде бы зашатался пол. Затем последовал толчок посильнее. Тина уже кричала безостановочно. Зажав в кулаке золотые побрякушки, Карел другой рукой схватил Тину за ворот и сильно встряхнул.

– Замолчи, слышишь? Это просто землетрясение. Нам надо смываться. Поняла? Ты поняла?

Тина наконец перестала кричать и мотнула головой.

Карел взял ее за руку и потянул за собой к лифту.

Лифт сорвался, когда они были на полпути вниз, где-то между пятнадцатым и шестнадцатым этажами.

Алексей Михайловский проснулся с головной болью и, чертыхаясь, включил ящик, послушать новости. То, что он увидел, он принял сначала за фантастический фильм. Но голос знакомого диктора заставил поверить в реальность происходящего на огромном, в полстены, экране. Если бы Михайловский захотел поставить фильм о конце света, он снял бы его именно так. Рушились громады небоскребов, разверзалась земля, метались обезумевшие люди. Взрывая небо, раскололась на тысячи кусков статуя Свободы и рухнула вниз.

Михайловский сидел, как громом пораженный, не в силах пошевелиться. Картину конца света сменило лицо итальянского диктора. Сквозь профессиональную скороговорку пробивалось страшное волнение. Диктор призывал к спокойствию и сообщал о принятых и готовящихся мерах.

Зазвонил телефон. Рефлекторно Михайловский поднял трубку.

– Старик, ты видел, слышал?!

Михайловский не отвечал. Голос в трубке продолжал выплескивать эмоции, захлебываясь от возбуждения. Затем голос почему-то перешел на шепот.

– Старик, ты, что, не сечешь? Тут же колоссальные возможности! Мы же становимся единственной сверхдержавой, твою мать! Бросай к чертям свой Рим и дуй сюда. Тут надо не упустить...

Михайловский положил трубку. Перед глазами возникли куски статуи, вонзающиеся в небо. Как-то непривычно было жить в мире без статуи Свободы, без звездно-полосатого флага, без Бродвея, без Голливуда – без Америки. Михайловский ощутил неизъяснимое чувство сиротства. У него отняли что-то очень большое. Символ. Давно и полностью дискредитированный, но, оказывается, родной и нужный. Михайловский старался держаться отвлеченных категорий, чтобы не думать о людях, погибших там. Это было слишком страшно. Нечеловечески страшно. Нужно было время, нужно было, чтобы катастрофа отодвинулась в прошлое, став по законам перспективы меньше. И тогда можно будет думать о людях, раздавленных, задохнувшихся, смытых волнами. О том, что ярость стихий застигла их ослепленными ненавистью. О том, что эта ярость, вне сомнений, была эхом той ненависти: адская энергия бойни разбудила подземных демонов. Но нет! Это потом, потом. Не сейчас. Сейчас надо о чем попроще. Или лучше вообще не думать.

Но не думать не получалось. И, что еще хуже, наплывали воспоминания. Друзья, встречи, женщины, с которыми он был близок, случайные знакомые. Михайловскому вспомнился парень-репортер, который пришел к нему в гостиницу перед самым отлетом. Раскручивал какое-то дело о подпольном вирто-туризме. Он еще звал его с собой в Рим. Отказался, дурашка. Был бы сейчас жив. Как его звали?

Мэтт стоял, обратившись в соляной столб. Перед его глазами зазмеилась гигантская трещина. Мэтт с необыкновенной ясностью видел, что она проходила точно по границе, разделявшей Старый город и Гетто виртуалов. Один конец ее упирался в ресторан «Семь Виртуозов», а другой подбирался к холму, на котором высилось здание «Надежды». Через несколько мгновений «Семь Виртуозов» исчезли в пасти трещины, а холм с белым наперстком «Надежды» зашатался, как детский куличик из песка.

Что-то одновременно твердое и мягкое ударило Мэтта в живот и по ногам. Мэтт охнул. Это что-то ойкнуло и отвалилось. Мальчик лет семи не удержался на ногах и шлепнулся на землю. Он прижимал к груди скрипку, обхватив ее обеими руками. На Мэтта не мигая смотрели черные, чуть раскосые глаза, похожие на маслины. Над головой что-то завизжало. Не думая, что он делает, Мэтт упал на мальчишку, стараясь прикрыть собой и его и скрипку.

Мир приходил в себя после страшной катастрофы. Отряхивался, как пес. Это был уже совсем другой мир, и он еще не привык к этому изменению. На лице Земли, там, где раньше была Америка, зияла рана. Но уже вовсю работали спецотделы, анализирующие, вычисляющие, прикидывающие, моделирующие новое будущее для нового мира, с новыми проблемами, возможностями и выгодами для новых людей. И, конечно, работали международные службы спасения.

Масштабы катастрофы не позволяли надеяться на многое, но все же деятельность спасательных отрядов приносила плоды. Спасенные, все без исключения, нуждались не только в прямой медицинской помощи, но и в услугах психиатров. Перенесенный ими шок был так силен, что ни врачи, ни журналисты, ни даже родственники не могли добиться от них связного рассказа о пережитом.

Среди спасенных был мальчик лет семи-восьми, который не помнил ни своего имени, ни родителей, ни адреса, где он жил. Придя в себя, он первым делом потребовал свою скрипку и плакал до тех пор, пока ее не принесли. Получив свое сокровище, мальчик тщательно осмотрел ее, гладя как щенка. Убедившись, что она цела и невредима, мальчик заиграл. Это была музыка катастрофы. Музыка всечеловеческой беды и нечеловеческой боли. Симфония конца света. Она рассказывала больше, чем кадры видеохроники. К счастью, все, что делал мальчик, записывалось, и таким образом симфония была сохранена. Ибо оказалось, что мальчик не знает нотной грамоты, а когда его просили повторить то, что он сыграл, всякий раз играл по-другому.

Спасение маленького скрипача было объявлено чудом и знамением надежды. Полубезумный мальчик стал почитаться как святой. Со всего мира к нему повалили паломники, служители различных церквей и, конечно, репортеры. В один из дней его посетил Папа Римский. Во время визита Его Святейшества репортеры к постели больного допущены не были, но тем не менее стало известно, что мальчик первым делом спросил, за что Господь покарал Америку, а Святой Отец ответил, мол, пути Господни неисповедимы, но Господь в своей милости неизреченной дарует нам надежду. Посещение больного вундеркинда Папой, вопрос мальчика и ответ Его Святейшества, а также комментарии известных людей по поводу этого события муссировались во всех средствах массовой информации. И однажды Алексей Михайловский с удивлением прочел свое имя под фотографией, где он беседовал с Папой в окружении съемочной группы. Жирным шрифтом было набраны его слова: американцы заслужили кару Божию уже тем, что написали Его имя на своем проклятом долларе, которым они весь мир держат в кулаке. Фотография была трехлетней давности. Высказывание было сделано им приблизительно тогда же, в узком кругу актеров, с которыми он снимал фильм о русских монахах в Ватикане.

Михайловский подумал, что это знак: он будет ставить фильм о гибели Америки. Центром действия он сделает город, где жил юный гений, и для этого он должен увидеть мальчика и говорить с ним.

Газеты не врали, мальчик действительно сидел в постели в обнимку со скрипкой. И никому не позволял подержать или хотя бы потрогать ее. Не подействовало даже, когда Михайловский сказал, что собирается снимать о нем кино. Мальчик только равнодушно пожал плечами. Михайловский вгляделся в худенькое личико. Темные узкие глаза, напоминающие маслины, смотрели мимо него, куда-то вбок.

– Ты не любишь кино?

– Нет.

– Как, совсем не любишь?

– Совсем.

– А что ты любишь?

– Музыку.

– Ну да, ты же у нас гений, – Михайловский попытался поддеть его.

Мальчик удивленно поднял брови, уставился на него масличными глазами.

– Ты не знаешь, что это значит?

– Да. То есть, нет. А что?

– Это значит, что у тебя очень большие способности к музыке. Ты очень талантливый музыкант.

Мальчик запрокинул голову и засмеялся. Худенькие плечи тряслись так, что он чуть не выпустил из рук скрипку. Михайловский с любопытством наблюдал за ним.

– Почему ты смеешься?

Мальчик заговорил, стараясь превозмочь смех.

– Они сказали все наоборот.

– Что наоборот? Кто сказал?

– Комиссия. Папа повел меня проверяться в комиссию. И мне дали тесты. Я должен был ответить на вопросы. А они прочли и сказали папе, что меня не примут, потому что у меня совсем нет способностей. Я им не подхожу. Папа сказал: "Этого не может быть! Мой сын сам научился играть. Он играет Моцарта и Паганини!" А они сказали, что это их не интересует, что у них стандартные тесты и что по их стандартам я не прохожу.

Михайловский так же, как до этого мальчик, запрокинул голову и расхохотался.

– Америку погубило не землетрясение, а стандартное мышление. Стандарты, стереотипы, схемы. Ребенок появлялся на свет, и у него вынимали душу, а взамен вставляли примитивный стереотип, разработанный специалистами, отобранными, в свою очередь, по стандартным тестам. Порочный круг усреднения. Народ превратился в скопление среднестатистических реагентов на раздражители. Страна духовно умерла и не заметила этого. Землетрясение только довершило смерть, сделала ее зримой.

Михайловский вспомнил, что говорит это все семилетнему мальчику, хотя и гению, и прервал себя.

– Прости, я забыл, что тебе это должно быть непонятно.

– Нет, я понял. Папа говорил то же самое.

– Папа Римский?

– Нет, мой папа.

– А что еще говорил твой папа?

– Он говорил: "Себастьян, ты..."

– Значит, тебя зовут Себастьян?

– Да. Мальчик удивленно посмотрел на него.

Михайловский задрожал от волнения.

– Себастьян, вспомни еще что-нибудь. Как звали твоего отца? Кем он был?

Маленький скрипач заговорил.

Слушая, Михайловский подошел к окну, рассеянно посмотрел вверх и застыл, пораженный: в небесах невидимый гений с дерзостью младенца разбросал по облакам огневые мазки, творя вечернюю зарю.

Ну что это такое? Что за нескончаемое наваждение? Расколотый, гибнущий, тысячами уст проклинаемый мир, и на тебе – заиграет красками темнеющее небо или океан дохнет соленой, терпкой свежестью, или женщина обожжет неслучайным взглядом, – и он уже вновь дрожит от восхищения перед жизнью. Весь наполняется ощущением причастности, посвященности в ее тайну, в великий, заповедный смысл всего сущего...

Внезапная тишина, наступившая в комнате, заставила его очнуться.

– В чем дело? Почему ты замолчал?

– Вы не слушаете. Они тоже никогда не слушали. Только делали вид, но я видел, что им неинтересно. Им никогда не было интересно, что я говорю.

– О ком ты? Кто это – они?

– Все. Мама, папа, Тина...

В голосе Себастьяна прозвучала такая острая, такая живая детская обида, что стало ясно: мальчишка не осознает, что все его близкие погибли.

Михайловский присел на постель, обнял мальчика за плечи, прижал к себе стриженую ежиком темную головку.

– Говори, Себастьян. Мне интересно. Мне очень интересно. Интересней этого я в жизни ничего не слышал.

ЕРЕВАН, 1998 г.