Текст книги "Агенство БАМС (СИ)"

Автор книги: Тати Блэк

Соавторы: Полина Рей
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Часть 2

Накане отправления, занятый исключительно сборами, Шульц решительно запретил себе думать об Оболенской. Ежели уж она не дала о себе ни единой весточки, то ожидать можно было лишь двух вещей. Либо Настасья Павловна все же решила пренебречь его просьбой и сбежала – а иначе он не мог обозвать этот вопиющий скорый отъезд – в Петербург. Либо же, пообдумав хорошенько на досуге за вышиванием о плане Фучика, упавшего им словно снег на голову, решила-таки согласиться.

На этом его мысли приняли деловой оборот, в котором не было места измышлениям о том, что сказала ему днем Оболенская.

Ту ночь он провел спокойно и без сновидений, что как нельзя лучше отразилось на настроении Шульца. Прибывши в Николаевский порт, где уже был пришвартован огромный, высотой в несколько этажей, «Александр Благословенный», Петр Иванович невольно залюбовался теми линиями и абрисами, что являл его взору дирижабль. Все в нем дышало помпезностью и изяществом. Стропы и шпангоуты, киль и трехпалубная гондола – венец инженерной мысли.

– Петя! – окликнул его знакомый голос, и лейб-квор обернулся, находя глазами Аниса Виссарионовича. Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Оболенская, что заставило Шульца облегченно выдохнуть.

– Господин фельдмейстер, – кивнул он Фучику, не торопясь переводить взгляда на Настасью Павловну, впрочем отмечая краем глаза, что та сжимает в руках походный ридикюль, и это породило в груди Шульца щемящую нежность. – Настасья Павловна, – поклонился он Оболенской. – Крайне рад, что вы все же решили составить мне компанию и стать моей супругою.

Прежде, чем она успела ответить что-либо, что не понравилось бы Шульцу, – а он подозревал, что с острого языка Оболенской вполне могло сорваться что-либо подобное – Петр Иванович вынул из кармана билет на «Александра Благословенного», подал руку своей «жене», и они оба направились к трапу, что вел туда, куда уже поднялся или вот-вот должен был подняться покуситель.

Меж ними не было произнесено ни слова до самой каюты. Роскошно меблированной, в которой вполне мог остановиться великий князь или даже сам император. Оставив Настасью в ней, Шульц вышел на верхнюю палубу, чтобы составить диспозицию на месте. Итак, здесь располагались двенадцать кают первого класса, в числе которых была и занимаемая лже-Вознесенскими. А так же кают-компания, в которой уже приготовляли все для последующего торжественного обеда, намеченного на два часа пополудни.

Непременно нужно будет обговорить с Настасьей Павловной обо всем, что могло ожидать их во время пути. Шульц прищурился, когда двое слуг, тащивших чемоданы господ, прошагали мимо него с таким царственным видом, будто бы несли ни много, ни мало, а корону Российской Империи.

Мысленно перекрестившись своим богохульным измышлениям, Петр Иванович вернулся к занимаемой каюте. Возле двери кашлянул предупредительно, на случай, ежели супруга его изволила переодеваться, и вошел внутрь.

– Настасья Павловна, – обратился он сразу же к Оболенской, едва очутился в полумраке каюты. – Я думаю, будет лучше, если мы с вами станем обращаться друг к другу по новому имени-отчеству. Меня, как вам уже известно, нынче звать Иннокентием Федоровичем. А вас?

Чувствуя себя при этом преглупо, но делая вид, что говорит с Оболенской о совершенно обыденных вещах, Шульц воззрился на нее, ожидая ответа. И столь привлекательной показалась она ему – со слегка выбившимися из высокой прически локонами, с румянцем на щеках – что он возблагодарил Господа за предоставленную возможность называть Настасью Павловну своей женою.

– Авдотья Никитична, – ответила она, и Шульц кивнул.

– Так вот, Авдотья Никитична. «Александр» уже отбывает от пристани, что вы вряд ли ощутите, ведь дирижабль этот, как сказано было о нем в многочисленных проспектах, «обладает особенностию парить меж облаками будто птица». Меж тем, через полчаса в кают-компании назначен торжественный ужин, на который допущены будут лишь пассажиры верхней палубы, в числе которых и мы с вами. Ежели же верить Анису Виссарионовичу – а не верить ему у меня нет ни малейших оснований – покуситель будет среди присутствующих. Следовательно, сегодня нам надлежит свидеться с ним воочию. И у меня будет к вам просьба, моя милая Дуняша, в которой, как я смею надеяться, вы мне не откажете. Если вдруг вы увидите что-либо подозрительное, что не замечу я, не скрывайте того от меня, прошу. Это дело государственной важности, и от нас нынче зависят судьбы едва ли не всего мира.

Выдав эту тираду, Шульц посмотрел на Оболенскую, ожидая, что и она проникнется торжеством момента, который сам он ощущал всем своим существом.

Ветер трепал атласные ленточки на широкополой шляпе Настасьи Павловны, пока она стояла неподалеку от трапа в компании дражайшего дядюшки Аниса Виссарионовича и, крепко сжимая ручку ридикюля, в коем находилось лишь самое необходимое, наблюдала за приближением к ним Петра Ивановича Шульца. Оказавшись рядом, господин лейб-квор не поцеловал ей руки и не удостоил поначалу и взглядом, но Оболенская, гордо вздернув подбородок в ответ на подобное пренебрежение, рассудила, что это, пожалуй, только к лучшему. Ибо чем меньше меж ними будет контактов неделового толка, тем проще ей будет выполнить то, что должно.

Очутившись в каюте, где Шульц оставил ее одну, так и не сказав ни слова, Настасья Павловна сдернула с головы шляпку и с досадою пригладила чуть растрепавшиеся волосы. Не зная, что ей следует теперь делать, Оболенская так и осталась стоять посреди комнаты и сосредоточила все свое внимание на изучении окружавшей ее обстановки за неимением лучшего.

Надо признать, каюта была роскошной. И, к облегчению Настасьи Павловны, очень просторной, с двумя постелями, так что при желании в таком помещении они с Петром Ивановичем могли бы не пересекаться вовсе. Из широких окон вдоль всей стены, задернутых сейчас тяжелыми бархатными шторами рубинового оттенка, открывался во время полета, должно быть, прекрасный вид. А вся меблировка в каюте была настолько шикарна, что, оглядев каждую деталь, Настасья Павловна пришла к выводу, что не всякий приличный дом мог таким похвастать, потому что здесь, кажется, было абсолютно все. Даже шкап с книгами, выбор авторов в котором свидетельствовал о хорошем вкусе того, кто обставлял эту каюту.

А также о богатстве того, кто их в эту каюту направил. И личность этого кого-то была тем, что интересовало Оболенскую особенно.

Покончив с изучением комнаты и начиная нетерпеливо постукивать носком ботинка о пол, а снятыми с рук перчатками – о ладонь, Настасья Павловна вознамерилась уж было выйти на палубу следом за Петром Ивановичем, но в этот момент господин лейб-квор соизволил вернуться в каюту сам. Когда они первым делом условились о новых своих именах, Настасья Павловна выслушала то, что еще пожелал сказать ей господин Шульц. Пропустив мимо ушей описание дирижабля, коий должен был где-то там парить и слава Господу – потому что падать Оболенской не хотелось совершенно – она со скучающим видом и все также постукивая сложенными перчатками по ладони, дослушала и все остальное и, когда Петр Иванович воззрился на нее, полный гордости за свою почетную миссию спасителя ни много, ни мало, а всего мира, ослепительно улыбнулась и заверила новоиспеченного дражайшего супруга:

– Конечно, Кешенька. Я непременно доложу вам все, что сама замечу.

К сожалению для Шульца, улыбки этой он прежде не знавал, иначе непременно бы понял, что у него имеются все причины держать теперь ухо востро. Потому что Настасья Павловна поступила за обедом в точности так, как и обещала.

– Посмотрите, душа моя, – прощебетала Оболенская, указывая веером на дородную даму за соседним столиком, перетянутую корсетом, что колбаска – веревочкой, – у этой женщины грудь выпрыгнула из декольте. Как считаете, эта важная деталь на что-то указывает? – вопросив это, «Милая Дуняша» подобострастно улыбнулась, всем своим видом выказывая желание быть полезной возлюбленному «Иннокентию Федоровичу».

И пока Шульц, по всей видимости, пытался переварить подброшенный ею ценный материал для дедукции, Настасья Павловна сосредоточила свое внимание на приближающейся к ним обслуге, довольно странно, к слову сказать, одетой. «Александр Благословенный», похоже, готов был удивлять своих пассажиров не только широким размахом во всем – от облика самого дирижабля до обстановки в каютах, но и заморской диковинкой, потому что костюм мужчины с подносом в руках нельзя было назвать иначе, как экзотическим. В тюрбане и с длинными черными усами тот похож был, пожалуй, на какого-нибудь турка, но наиболее интересным в нем являлось даже не это вовсе, а то, как простой слуга двигался, держась с совершенно неподобающим своему рангу достоинством. И было во всем его облике и поведении что-то очень странное и смутно знакомое, но где могла Оболенская видеть этого человека прежде – она не могла припомнить ни в какую. Однако мучиться неизвестностью не желала тоже, а потому, едва слуга поставил пред ними столовые приборы и открыл бутылку вина, как Настасья Павловна, словно бы ненароком, смахнула на пол едва наполненный бокал и, когда тот с громким стуком ударился о деревянные доски, поймала устремленный на нее взгляд синих глаз. И в мгновение сие готова была поклясться всем святым, что видит эти глаза, густо подведенные сурьмой, далеко не впервые. Мужчина же не торопился поднимать с пола опрокинутый кубок, продолжая смотреть на Настасью Павловну так, что под взглядом его непроизвольно хотелось поежиться, как от внезапно налетевшего сквозняка. Но, подавив в себе это ощущение, Оболенская высокомерно вздернула бровь и сказала:

– Не слышу извинений твоих, человек.

Он тут же опустил глаза и, к досаде Настасьи Павловны, так и не сказав ни слова, склонился и подобрал с пола бокал, немало не заботясь о том, что капли вина с него стекают на его белый костюм, оставляя на ткани яркие алые пятна. Подобная халатность и безразличие, по мнению Оболенской, ясно свидетельствовали о том, что к бережливости неизвестный явно не привык, а стало быть, обычной обслугой являться никак не мог.

– Как ты думаешь, Кешенька, мой дорогой, этот человек – немой? – поинтересовалась Настасья Павловна у Шульца, а следом воскликнула, быстро переводя свое внимание на новую личность, двигавшуюся к соседнему столику:

– Ой, а у этого господина морда ну прямо совсем как у бульдога. И это точно не к добру, Кеша, клянусь подвязкой моей бабушки Степаниды Матвеевны!

Вопросы и наблюдения сыпались из уст «Авдотьи Никитичны» словно из рога изобилия. Шульц силился понять, как связаны с делом, ради которого они здесь очутились, декольте, бульдоги, подвязки и морда господина напротив, но не мог. Лишь кивнул, растягивая губы в улыбке, что как приклеенная застыла на его лице.

– Ежели вы станете и далее прибегать к описаниям подобного толка, милая моя женушка, боюсь, что мы с вами не только покусителя не задержим, но и впридачу вы получите ополоумевшего лейб-квора в качестве своего супруга, – вполголоса уведомил он Настасью Павловну, пристально оглядывая собравшихся.

К сожалению его, никто из присутствующих решительно не походил под определение «странный человек», коего сам Шульц узнал бы из миллиона. Но раз штабс-капитан с Фучиком были уверены, что убивец находится среди важных персон в кают-компании, у Петра Ивановича не было ни единого повода считать, что это не так.

Слуги двигались быстро и расторопно, выставляя перед пассажирами «Александра» все новые яства. Стоило отдать должное поварам – все было изумительно вкусным. Перебрасываясь с Оболенской ничего не значащими фразами – Настасья Павловна так и норовила обрисовать то, что Шульц видел и сам, при том снабдив это своими впечатлениями – они неспешно обедали. Проплывающие за окном облака, плавный ход дирижабля, вкусная еда и вино сделали свое дело, и Шульц впал в чрезвычайно благодушное состояние.

Приглядывая вполглаза за присутствующими, он предался мыслями исключительно интимного характера. А именно тому, когда же ему стоит наконец выбрать время и объясниться с Оболенской. Он снова погрузился в мечтания о болонках и ранете, когда к их столику подошли сразу двое – пожилой господин с моржовыми усами и сухонькая женщина, оказавшаяся на деле его супругою.

Представившись друг другу, Шульц и барон Балязин – а это был именно он – оставили своих дам сплетничать о шляпках, модах и последних новостях, а сами принялись прогуливаться по кают компании.

– Стало быть вы, Иннокентий Федорович, держите путь в Восточно-Сибирское генерал-губернаторство, – повторил Балязин то, что минутой ранее сообщил ему Шульц, понуждая Петра Ивановича мысленно внести барона в список подозреваемых.

– Стало быть так, – с улыбкою на лице согласился лейб-квор, бросая быстрый взгляд на «Дуняшу», что щебетала о чем-то с баронессой. Вид при этом у ней сделался такой, будто готова была она тотчас вскочить и совершенно невоспитанным образом сбежать. – А вы, господин барон?

– А мы с Гликерией Константиновной никуда путь не держим. Захотелось Ликочке в путешествие отправиться, чтобы птицею под небесами. Вот… выполняю каприз моей баронессы.

Балязин усмехнулся, покрутил ус, очевидно, чрезвычайно гордый собою, и Шульц закивал, соглашаясь. Для чего супружеская чета свела с ними знакомство, оставалось загадкою. Впрочем, посудил сам с собой лейб-квор, заподозрить Балязина в причастности к преступлениям он всегда успеет.

Они вновь принялись прохаживаться по кают-компании, при этом Шульц увлеченно сочинял события своей жизни, обстоятельства встречи с «Авдотьей Никитичной», которые вызвали у барона неподдельный интерес, после чего оба вернулись к своим дамам.

Обед подошел к концу, и Балязины отправились к себе в каюту отдохнуть перед ужином, на котором обещано было представление артистов.

– Что же, Настас… Авдотья Никитична, – обратился Шульц к Оболенской, подавая ей руку. – Надеюсь, вам с госпожой Балязиной было хоть отчасти веселее чем мне с ее супругом.

Он бросил на Оболенскую мрачный взгляд, давая понять, что именно думает по поводу сего знакомства, и прибавил:

– Первый выход в свет прошел почти впустую. Но к вечеру, как я смею надеяться, нам улыбнется удача.

Время до ужина Настасья Павловна и Петр Иванович, ныне более известные как Авдотья Никитична и Иннокентий Федорович, проводили в отведенной им каюте, занятые каждый своим делом. Оболенская делала вид, что чрезвычайно увлечена книгою, кою держала в руках, а Шульц расхаживал из стороны в сторону, задумчиво хмурясь и периодически выдавая краткие «эх» и «да-с».

Толстый том в кожаном переплете, внутри которого крылся новый роман французского писателя Виктора Гюго «Отверженные», лежал на коленях Настасьи Павловны, но в момент сей иностранные слова никак не шли в ее голову, занятую размышлениями о том, откуда же знала она этого человека, что подавал им сегодня вино и держался так, словно был среди присутствующих господином, а никак не слугою. Ясные синие глаза снова всплыли перед мысленным взором Настасьи Павловны, но принадлежали они при этом не безвестному прислужнику, а графу Ковалевскому, и до того четким был этот образ, что Оболенская едва не вскрикнула от того, что поняла: под восточными одеждами действительно скрывался именно он. Его взгляд, его осанка и даже его молчание – ведь по голосу она непременно узнала бы его вскоре – все указывало на графа, и Настасья Павловна удивилась сама себе, что тотчас же не признала в обслуге Ковалевского, коий в последнее время оказывал ей чрезмерно много внимания.

Вот только для чего оказался на дирижабле польский граф и с какой целью переоделся турком? С какой стороны ни посмотри, а причин для того порядочных Оболенская не представляла. А еще эта золотистая пыльца на его руке… Настасья Павловна сглотнула, понимая, что, быть может, владеет информацией, которая способна повернуть их расследование в новую сторону, внеся в него ясности поболе, чем то было в данный момент.

Да вот беда – Настасья Павловна была вовсе не уверена, что это расследование действительно «их», как не была уверена и в том, что ей следует помогать Петру Ивановичу в поимке покусителя, отправившего к праотцам уже несколько невинных душ. Ведь подобного приказа она не получала, и все, что входило в ее задачи – это следить за самим Петром Ивановичем, об успехах коего пока докладывать было особенно нечего.

Закусив губу, Настасья Павловна размышляла, говорить или нет Шульцу о том, что ей было теперича известно. Дорогой дядюшка Анис Виссарионович был уверен, что убивец находится среди знатных персон верхней палубы, что самой Оболенской казалось верхом глупости. И еще глупее ей казалось то, что данное утверждение принималось всеми, кто был замешан в расследовании, как непогрешимая аксиома. И версий иных, насколько она могла судить, господин лейб-квор покамест даже не рассматривал. Отложив книгу, Настасья Павловна все же кинула взгляд на Шульца и завела разговор издалека, в то же время заявив прямо:

– Знаете, Петр Иванович, думается мне, что барон Балязин в этом деле ну совершенно не к месту. Достаточно вспомнить, с какой прытью скрылся от нас душегубец в тот вечер, когда мы с вами были в «Ночной розе», – сказав это, Оболенская весьма некстати вспомнила мимолетный поцелуй, коим одарил ее тогда Шульц, но тут же прогнала от себя эту крайне неуместную картину, надеясь, что лицо ее не выдало того, о чем она подумала на совсем краткий миг. – Подумайте сами: столь грузный человек никак не способен бегать столь быстро. Если только у него не имеется какого-нибудь сообщника, – добавила Настасья Павловна раздумчиво, про себя невольно отметив то, что подтянутый граф Ковалевский как раз весьма вероятно мог бы быть тем, кто способен исчезнуть из поля зрения во мгновение ока. – Да и скажу я вам, Кешенька, судя по беседе с супругой его Гликерией Константиновной, бедному барону времени только на то и остается, что удовлетворять капризы своей баронессы, коих возникает примерно сказать с десяток в минуту. И хоть с виду она дама хрупкая, кроется под этим личность столь твердая, что господину Балязину можно только посочувствовать, – заключила Оболенская и, разгладив на платье несуществующие складки, произнесла осторожно:

– И почему только вы с дядюшкой столь уверены, что покуситель решил выставить себя на всеобщее обозрение, купивши билет на самую малочисленную палубу? Признаться, никак не могу взять этого в толк, – Настасья пожала плечами, задав мучивший ее вопрос, и тут же осеклась, рассудив, что и без того, пожалуй, сказала слишком многое. Чего доброго, Петр Иванович решит, что не такая уж она и глупая, как пыталась то показать за обедом. Только вот незадача: Оболенской отчего-то все же очень не хотелось, чтобы он ее таковой считал.

Чем ближе подходило время ужина, тем смурнее становился Шульц. Из головы его не шли слова, что сказала ему Оболенская. Право слово, что же сподвигло Аниса Виссарионовича быть уверенным в том, что убивец займет одну из кают на верхней палубе? И в ком из тех, кто изволил соседствовать с четою Вознесенских, можно было заподозрить покусителя? По всему выходило, что среди пассажиров верхней палубы никого, хоть мало-мальски походившего на странного человека, не было. Разве что являлся он исполнителем чьей-то воли. Кого-то могущественного, кто стоял за покушениями на царский дом.

Сии мысли преследовали Петра Ивановича все то время, что они с Оболенской дожидались ужина, но делиться с Настасьей Павловной ими он не спешил. Чего доброго, выставил бы пред нею себя человеком, на которого Фучик положился зазря. А подобного Шульц допустить не мог.

Едва сумерки стали окрашивать небо в темные тона, Петр Иванович решился на то, на что бы при других обстоятельствах не решился вовсе. Всему виной был излишний романтизм, в котором пребывал лейб-квор с тех самых пор, как в совершенно благостном настроении покинул кают-компанию после обеда. Да и мысли о женитьбе на Оболенской и совместно выращенном ранете не давали Петру Ивановичу никакого покоя.

Аккурат перед тем, как отправляться на ужин, где должно было нынче же даваться феерическое представление, он все-таки решился. Зайдя в каюту, где дожидалась его возвращения с рекогносцировки Настасья Павловна, проговорил быстро, будто боялся передумать:

– Сударыня, прошу вас составить мне компанию в прогулке по палубе дирижабля, – обратился он к Оболенской. Покачавшись с пятки на носок, притом не глядя на Настасью Павловну, Петр Иванович добавил решительным тоном: – Нам есть, что с вами обсудить.

Оболенская поднялась с постели, на которой сидела, сложив руки перед собой на коленях, прошествовала мимо Шульца с царственным видом, чем окончательно сбила последнего с толку, заставив всего на мгновение передумать и возжелать отступить от своего первоначального плана. Но все же, мысленно обругав себя за недостойные военного человека мысли, Петр Иванович проследил взглядом за вышедшей из каюты Оболенской, и тут же присоединился к ней, ловко приноравливаясь к ее легкому шагу.

– Вечер нынче удивительно хорош! – воскликнул Шульц, бросая на тонкий профиль идущей подле него женщины быстрые взгляды, но тут же отворачиваясь и переводя взор на горизонт, состоящий из посеребренных луною облаков и мрачного неба.

– Соглашусь с вами, Петр Иванович, – ответствовала спокойно Настасья Павловна.

Шульц вновь покосился на нее, заложил руки за спину, понимая, что они вот-вот зайдут на второй круг.

– Авдотья Никитична, – переходя на имя, которым ему лучше было называть ее на протяжении всего пути, что они проделают на Александре Благословенном, вновь обратился к Оболенской Шульц. – Признаться, я позвал вас совершить этот моцион с определенной целью, – подпустив в голос строгости, продолжил лейб-квор. – Намедни мы с вами говорили о том, что ваша компания, по-вашему разумению, мне не очень приятственна. Ежели вы помните, то я дал вам на это весьма определенный ответ. И тому есть очень веская причина. В любых других обстоятельствах, я дождался бы того момента, когда дирижабль приземлится в конечном порту, однако ж нынче пришел к выводу, что чем скорее я поставлю вас в известность относительно своих к вам чувств, тем больше шансов у меня будет на то, чтобы вы дали мне свой ответ, каким бы он ни был. Ведь может статься так, что опасность оказаться новой жертвою покусителя, нависнет и надо мною.

Произнеся эту речь, Петр Иванович приостановился, тем паче что Оболенская уже замедлила шаг и теперь смотрела на него чуть округлившимися то ли от ужаса, то ли от восхищения глазами. Понять, чего именно больше во взоре Настасьи Павловны, Шульцу не представлялось возможным. Он мог лишь рассчитывать на то, что секундою позже Оболенская не рассмеется над его чувствами, которые он уже едва не обнажил пред нею.

– Я влюблен в вас, Настасья Павловна, должно быть, с тех пор, как впервые увидел вас в саду Лаврентия Никаноровича. И любовь моя с каждым днем, что мы проводим с вами вместе, лишь усиливается.

Оболенская молчала, так и продолжая смотреть на Петра Ивановича, что он счел добрым предзнаменованием. Набрав в грудь побольше воздуха, Шульц продолжил свою тираду, на сей раз более уверенным тоном:

– В мечтаниях моих, какими бы смелыми они вам ни показались, вы уже стали моею супругою. И сие говорит о намерениях моих более чем серьезных. Я не прошу вас дать мне ответ тотчас же, однако молю не говорить мне сразу "нет". Полагаю, что вам нужно время обдумать мое предложение. – Он замялся на несколько мгновений, но тут же прибавил решительным тоном: – Потому как именно оно это и было, – неловко закончил лейб-квор, после чего подошел к изумленной Оболенской, подавая ей руку, чтобы отправляться на ужин под видом супругов Вознесенских.

Сказать, что произошедшее во время прогулки по палубе, на которую нежданно пригласил Настасью Павловну Шульц, застало последнюю врасплох – было все равно, что не сказать ничего. До того ошеломляющи были и признания Петра Ивановича, и прозвучавшее из его уст предложение о замужестве. Не слишком страстное, не слишком эмоциональное, но иного в исполнении господина лейб-квора ожидать было, наверное, попросту глупо. Тем более что Оболенская ничего от него и не ожидала уже вовсе. И теперь на душе у нее царила полнейшая смута от всего услышанного. Смута до того сильная, что Настасья так ничего и не ответила Петру Ивановичу на его весьма содержательную речь, да и, если разобраться хорошенько – ответить и не могла.

Потому что находилась теперича в еще более сложном положении, чем раньше.

Оболенская не считала возможным принять сделанное ей предложение до тех пор, пока не сложит с себя миссию по наблюдению за господином лейб-квором – этим, надо признать, воистину благородным человеком, который даже не поинтересовался у нее до сих пор, по какой причине оказалась она с ним рядом под одной лодкою в вечер смерти Лаврентия Никаноровича. А если бы и спросил… Настасья была вынуждена признать, что солгала бы ему, не моргнув и глазом. Но начинать семейную жизнь со лжи совершенно не годилось, а у Оболенской имелось от Шульца слишком много тайн. И теперь пред нею встал остро, как никогда, вопрос – на чьей же стороне она все-таки ведет свою игру.

Меж тем, Настасья Павловна сильно подозревала, что в момент, когда Петр Иванович узнает, что она скрывала от него некоторые известные ей детали, касающиеся расследования, а также факт того, что оказалась она в Шулербурге для того лишь, чтобы следить за ним самим – в восторг от всего этого вовсе не придет. Вероятно, даже отвергнет Настасью Павловну после того, что ему откроется. А потому, ежели она желала остаться рядом с Петром Ивановичем в качестве его законной супруги – ей следовало бы незамедлительно воспользоваться этим новомодным телепарографом, дабы отправить в столицу письмо, согласно которому она отказывалась бы от возложенной на нее задачи, а следом – раскрыть Шульцу все, что было ей известно об этом деле.

Только вот беда: Оболенская вовсе не была уверена, что действительно хочет замуж за Петра Ивановича. Воспоминания о предыдущем браке, принесшим в ее жизнь одно лишь разочарование, еще были живы в памяти, сея в душе сомнения о том, стоит ли повторять сей печальный опыт.

Тем более, что Петр Иванович, несмотря на свои признания, так и не выказывал определенного толка интереса в отношении Настасьи Павловны. Делая ей предложение, не поцеловал даже руки, не говоря уже о каких-либо более интимных прикосновениях. Конечно, он упоминал ранее, что ее чести рядом с ним ничто не угрожает и слово свое блюл; и все же от того, что держался Петр Иванович с ней столь благородно, Оболенской было несколько не по себе. Слишком хорошо помнила она, каким был брак ее со столь же благородным, а оказавшимся попросту безразличным к ней Алексеем Михайловичем. И не имелось при этом уверенности, что господин лейб-квор во время их совместной жизни не будет увлечен больше делом, за которое радел не менее, чем покойный Оболенский за свои изобретения, нежели ею самой.

Но для чего-то ведь Петр Иванович решился на то, чтобы жениться на ней, не задавая притом никаких вопросов о ее прошлом? И это все было столь странно, что в итоге своих размышлений Оболенская дошла до совершенно фантастического предположения о том, что, предлагая ей брак, господин лейб-квор преследовал какие-то собственные цели. Вот только какие именно – Настасья Павловна вообразить уже не могла. Вдовье состояние ее было не слишком завидным, да и Петр Иванович все же не выглядел человеком, способным охотиться за приданым, а ничего иного на ум Оболенской не шло. Разве что только господин лейб-квор, может статься, знал больше, чем она думала, и в дело это были вмешаны люди очень влиятельные… но женитьба даже среди столь невероятных версий выглядела весьма странным звеном в логической цепочке, которую пыталась выстроить Настасья Павловна.

Мучимая всеми этими мыслями, Оболенская за ужином почти не притронулась к еде, лишь задумчиво водила ложкою по тарелке, выписывая невидимые узоры. Позабыла она даже и о графе Ковалевском, за которым, ежели бы он еще появился на верхней палубе, собиралась понаблюдать. Из состояния этого, в котором раздирали Настасью Павловну самые противоречивые мысли и желания, сумело вывести ее лишь появление обещанных артистов, нанятых для того, чтобы развлекать высокородную публику за ужином.

Всполох огня, резанувший по глазам, вынудил Настасью Павловну поднять голову от тарелки и от увиденного на сооруженной здесь же, прямо в кают-компании, небольшой сцене, ей тотчас же стало нехорошо.

Дородная женщина с тугими короткими кудрями, держала в руках пламя, освещавшее ее лицо в малейших деталях. И лицо это показалось Оболенской в этот момент еще более пугающим и зловещим, чем тогда, в варьете «Чайная роза», где, вооружившись кнутом, гнала ее эта страшная женщина в гримерную комнату. Теперь, впрочем, кнута в ее руке не было, зато был огонь, который, как показалось испуганной Оболенской, мадам извергала прямо с кончиков своих пальцев.

С губ Настасьи Павловны сорвался какой-то приглушенный звук, и следом ложка с горячим супом, что держала она в руке, выпала из ее разжавшихся пальцев на пол, а вернее, как свидетельствовало глухое проклятие, раздавшиеся в непосредственной близости от Оболенской, кому-то на ногу. Повернувшись на голос, Настасья Павловна успела только увидеть сверкнувшие из-под неестественно черных бровей синие глаза Ковалевского, вскоре растворившиеся в клубах странного фиолетового тумана, заволокшего, как поняла не сразу Оболенская, все вокруг.

В начавшейся суматохе кто-то кричал, кто-то кашлял, а Настасья, вскочив на ноги, пыталась понять, в какую сторону сейчас лучше двигаться, потому что внутренний голос буквально возопил ей о том, что скоро может произойти что-то страшное. И что присутствие на дирижабле жуткой женщины и польского графа – вряд ли простое совпадение.

Шульц искоса смотрел на то, как нехотя ест Настасья Павловна, задаваясь вопросом, не ошибся ли он в том, чтобы сделать ей предложение. Но терпеть и долее сил у него больше не было, тем паче, что он не преувеличивал, когда говорил, что уже сегодня может полечь в могилу, будучи отправленным на небеса рукою покусителя. И туда отправляться было в его мыслях не в пример приятнее человеком, который высказал все, что творилось у него на душе, чем промолчавшим о любви к Оболенской. И хоть это и было несколько эгоистичным, лейб-квор успел заверить себя в том, что иначе поступать было нельзя.