Текст книги "Сахар на обветренных губах (СИ)"

Автор книги: Тата Кит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Молодец какой…

Команды раздал.

– С тобой одни проблемы, – вздохнула мама укоризненно и пошла в сторону кухни.

Катя показалась из своей комнаты и аккуратно махнула мне ручкой.

С ней всё хорошо и ладно.

Для начала я зашла в свою комнату, взяла всё необходимое для душа и только после этого закрылась в ванной.

Толстовку, всё же, заляпала кровью. Всё вещи с себя пришлось закинуть в стирку.

Сняв с раны окровавленный и съехавший на сторону бинт, я увидела, что края пореза, которые ещё утром казались мне сросшимися, разошлись. Кровь сочилась, конечно, не так сильно, как было накануне ночью, но, видимо, из-за того, что уже прошло достаточно много времени после катка, бинт и вата успели пропитаться кровью насквозь.

В комнате после душа меня уже ждала мама. Скрестив руки на груди, она всем своим видом выказывала недовольство.

– Доставай свою аптечку. Обработаю. Нашей же ты брезгуешь, – сыронизировала она, скривив рожицу.

– Плохая пародия, мам.

– Мам?! – выплюнула она злобно.

– Я же утром для тебя была просто женщиной. Забыла?

– Ты ею и осталась. Просто удобная кличка – «мам». Коротко, да и ты уже привыкла на неё откликаться. Да, женщина? – заглянула я ей насмешливо в глаза. – Вот видишь, не реагируешь. А если бы я добавила «мам», то ты нашла бы что мне ответить. Не надо мне ничего обрабатывать. Я сама.

Отвернувшись к шкафу, я открыла створку и достала комплект домашней одежды. Бросила вещи на кровать поверх покрывала и без каких-либо эмоций мазнула по маме взглядом.

Шумно вздохнув, она с топотом вышла из комнаты, демонстративно широко распахнув дверь.

Как раз то, что мне нужно, чтобы переодеться.

– Катька! – услышала я мамин крик уже откуда-то из кухни. – Иди помоги сестре бинты поменять!

– А мне можно из комнаты выйти? – спросила робко Катя.

Зашибись, они её ещё и наказали за что-то…

– Тебе русским языком сказали! – рявкнула мама. – Иди и помоги!

Топот Катиных ног быстро домчал до моей комнаты. Закрыв за собой дверь на замок, Катя повернулась ко мне и робко улыбнулась, глянув на рану, к которой я прижимала ватный диск.

Я внимательно посмотрела в её глаза. Заплаканными они не выглядели. Это уже хорошо. Значит, её просто отправили в комнату, чтобы она не мешалась под ногами, очевидно, всё ещё напуганным вчерашним инцидентом родителей.

– Сильно ругали? – спросила я, кивнув в сторону двери.

– Нет. Мама просто сказала, чтобы я сидела в своей комнате, делала уроки и не мешала.

– Понятно, – выдохнула я с облегчением.

– Садись. Я всё сделаю, – Катя усадила меня на кровать, достала мою аптечку и, уже зная, что и к чему, обработала мне рану. Ассистировала я ей только в перебинтовке, и то только потому, что Катя норовило привязать в моей руке и свою, попадающую под бинт. – Не больно? Расслабить узел или сильнее завязать?

– В самый раз. Спасибо, Катюш, – я чмокнула сестру в макушку. Хотела тут же отвалиться на постель и расслабиться, но для начала оделась. Ходить в одном полотенце в квартире, где прямо сейчас есть отчим – очень опрометчиво. Мало ли какие у него новые «шутки» на этот счёт имеются.

– Принести тебе покушать? Мама пирог сегодня мясной испекла. Вкусный.

Я невольно усмехнулась.

Пирог в честь того, что ночью чуть не зарезали одного кабанчика?

Конечно, такой вопрос вслух я задавать не стала. Катя может вспомнить и поймать панику. Рано ей ещё знакомиться с сарказмом.

– Поспи. Так быстрее заживёт, – ласково произнесла Катя, укрывая меня одеялом. – А я посижу рядом, чтобы папа тебя не обижал.

Так странно слышать, что младшая сестра успокаивает тебя ровно теми же словами, что ты её когда-то.

И, вроде, точно знаешь, что эти слова – чистой воды обман, потому что говорила их только для того, чтобы успокоить маленького плачущего ребенка, но всё равно безоговорочно веришь им и доверяешь.

Наверное, потому что для неё самой эти слова никогда не казались чем-то лживым.

Сон вышел каким-то быстрым, поверхностным и рваным. Словно что-то не давало мне окончательно провалиться в темную пропасть забвения. Что-то оставляло меня здесь на страже.

Я приоткрывала глаза, видела сидящую рядом со мной Катю и снова засыпала. И так раза четыре.

Затем мама повелительно бросила через дверь, чтобы мы с Катей разошлись по своим комнатам.

– Но я хочу с Алёной! – настойчиво потребовала Катя через дверь.

– Ты забыла, что у тебя своя комната есть? – мама попыталась открыть дверь, но та оказалась закрыта изнутри. – Вы чё опять закрылись-то?!

– Открой, – произнесла я тихо для сестры.

Нехотя, но сестра сделала, как я попросила. Открыла дверь и тут же отошла подальше от неё, но поближе ко мне, когда в комнату влетела обозлённая и очень нервная мама. Она смотрела на Катю злобными немигающими глазами, будто видела в ней мерзкий комок ползущей в её сторону слизи, а не собственную дочь.

– Ты специально хочешь отца разозлить?! – цедила мама каждое слово. Тихо, едко и будто специально, не разжимая губ. – Ты на часы смотрела? Уже двенадцатый час! Ты десятый сон должна уже видеть!

– А нормально ты ей это сказать не могла? – вклинилась я, устало садясь в постели. – Или она твои мысли должна уметь читать?

– А ты куда смотришь? – набросила мама и на меня. Видимо, за компанию. – Могла бы тоже своей башкой подумать, что Катьке завтра в школу рано вставать. Что за полуночные посиделки? Разошлись по комнатам, я сказала!

Мама попыталась будто ненавязчиво вытолкать Катю из моей комнаты, но сестра проявила небывалую стойкость и не поддалась на резкие движения маминых рук. Лишь, не глядя, отступила ко мне.

По её абсолютно ровной спине, которой она меня будто прикрывала, было понятно, что на самом деле сестра очень боится, но храбрится, думая, что для меня есть какая-то угроза.

– Кать, – я аккуратно встала рядом с сестрой и приобняла её за плечи. – Всё нормально, – я подмигнула, когда Катя перевела на меня взгляд. – Давай, правда, спать. Сегодня по своим комнатам.

– А если… – начала было Катя, но я её остановила.

– Я сразу тебя позову. Не бойся. Родители сегодня не пили, так что ничего не произойдёт. Я надеюсь.

Последнюю фразу, пропитанную щедрой порцией яда, я адресовала мама. Её лицо стало ещё более озлобленным, а губы и вовсе превратились в сухую белую нитку от усилия, с которым она их сжимала, чтобы не болтнуть лишнего.

– Ну, ладно, – обронила Катя недовольно после нескольких секунд нелегких раздумий. Как-то неуклюже приобняла меня за талию и пошла к выходу из комнаты. «Приятно», что мама как раз вытянутой рукой показывала в её сторону. – Спокойной ночи, – буркнула Катя и махнула мне напоследок рукой.

Мама вышла вслед за ней и не поленилась, глядя мне в глаза, тяжело вздохнуть и покачать головой.

«Чё?!» – спросила я у неё безмолвно, резко вскинув брови.

Но ответа не последовало. Видимо, я по каким-то микроколебаниям должна была догадаться, что здесь не так и почему.

Дверь закрылась. Я подошла к ней, чтобы закрыть на замок, но одёрнула руку, решив не замыкать дверь на ночь. Вдруг Катя среди ночи решит прибежать ко мне. Мало ли что её может напугать.

Открывающуюся дверь я, в любом случае, услышу. Да и отчим тихо ходить не умеет.

В квартире довольно быстро погас свет. Последняя его полоска потухла под моей дверью уже минут двадцать назад. Но я продолжала бездумно туда смотреть. Наверное, ждала монстра, который выползет из той темной полосы и, наконец, утянет меня за собой.

Сон пока не шёл. Видимо, недавняя странная дремота всё же смогла меня взбодрить.

В комнате и, скорее всего, во всей квартире воняло жареным луком. Иногда мне кажется, что этим запахом уже пропитались не только обои, но ещё и стены. Про одежду молчу…

Запах моего дома – это жареный лук и вечно вонючая тряпка, которой протирают обеденный стол.

«Уют» в каждой нотке.

Вынув из-под подушки телефон, я встала с кровати. Неслышно подошла к окну и села на подоконник, прижав колени к груди.

Не скажу, что я ждала смс от Колесникова, но после того приятного общения с ним днём, мне хотелось бы немного пообщаться с ним и сейчас. На любую тему. Даже на пошлую, в его духе.

В глубине квартиры послышались какие-то шорохи, скрип старого дивана в комнате родителей, а затем ритмичные мерзкие шлёпки.

Вот ради чего мама поскорее укладывала всех спать.

Чувство отвращения подкатило к горлу. Сорвавшись с подоконника, я подхватила с пола рюкзак. Стараясь не воспринимать окружающие меня звуки, порылась в нём и вынула наушники. Быстро подцепила гарнитуру к телефону, вставила динамики в уши и включила первую попавшуюся песню. Погромче.

Облегченно выдохнула, вернулась к окну, снова взобралась на подоконник и приоткрыла окно на верхнее положение.

Свежий прохладный воздух коснулся лица и заполнил лёгкие, вытесняя луковую вонь.

Город наверняка сейчас шумел, как небольшая, но бурная река – так шумят шины по асфальту. Где-то вдалеке обязательно должна выть сигнализация, кто-то кому-то наверняка прямо сейчас сигналит, лает собака или орут коты.

И я бы всё это с удовольствием послушала, но пока приходится спасаться в музыке.

Телефон в руке коснулся ладони легкой короткой вибрацией.

Колесников.

Уголок моих губ невольно приподнялся в улыбке.

«Ради меня не спишь?

Как нога?»

«Ради хорошей музыки. Нога норм», – ответила я.

И почти сразу забегали встречные точки:

«Ладно… попозже познакомлю тебя с лучшим поводом для бессонницы»

Я слегка закатила глаза, примерно понимая, о чем он.

К: «Что слушаешь?»

Я: «То, что тебе наверняка не понравится»

К: «Да брось… в плане музыки я всеядный»

Я: «По тому, что играло сегодня в твоей машине, так не скажешь. А я не слушаю то, от чего из ушей может пойти кровь, поэтому у меня ничего с твоими любимыми басами нет»

К: «Скинь любой любимый трек. Заценю, послушаю»

Прикусив ноготь большого пальца, задумавшись, я посмотрела в окно на балкон с синей гирляндой.

Махнув на всё рукой, отправила Колесникову трек, который как раз только начал играть в моих наушниках. Один из моих любимых.

«И только попробуй сказать, что с ним что-то не так. Я оторву тебе уши.», – отправила я короткое предупреждение следом за этой песней.

Колесников прочитал сообщение, но ничего не ответил. Ни через минуту, ни через две.

Неужели реально слушает? Или просто выжидает минуты, которые длится эта песня?

«Круто. Не ожидал», – наконец, ответил Колесников.

Я: «Не ожидал, что понравится?»

К: «Не ожидал, что девчонки сейчас слушают что-то действительно годное и непопулярное. Удивила»

«Скинь ещё что-нибудь. Хочу послушать. Этот трек уже на репите»

Я беззвучно хмыкнула. Пальцы быстро забегали по плоскому экрану.

Я: «Ты уверен, что тебе нужна эта депрессия?»

К: «Она уже началась. Ты не поцеловала меня у подъезда. «Больно мне, больно…»», – последним предложением он процитировал строку из песни, что я ему скинула.

Похоже, действительно слушал.

Улыбка, кажется, не покидала мои губы последние несколько минут.

Немного подумав, я порылась в своём плейлисте и отправила Колесникову ещё один трек. Если ему действительно зашёл предыдущий, то и этот должен понравиться.

Он прочитал сообщение. Молчит. Значит, слушает.

Чтобы не смотреть в молчащий чат, я зашла на страницу парня, на которой ни разу до этого момента не была.

Куча фотографий себя любимого. И машин. Разных.

Не удивительно.

На одной из фотографий с ним была какая-то женщина. Красивая, высокая, стройная. Отмечена на фотографии как Марьяна Колесникова.

Сестра? Или…?

Конечно, я перешла на её страницу. И там по фотографиям сразу стало ясно, что Марьяна Колесникова – мама Вадима.

Очень красивая и эффектная женщина.

Ровесница моей мамы. Но она и моя мама, если их поставить рядом… земля и небо.

Побитая земля в трещинах и лужах и чистейшее светлое небо.

Страницу этой женщины можно со стопроцентной уверенностью считать второй страницей Вадима. Потому что на каждой фотке есть он. Его мама гордится каждым его шагом, каждым достижением, да и просто каждой его улыбкой и тому, какой он у неё красавчик.

С этой точки отлично видно, что и мы с Вадимом те же земля и небо. Разные. Абсолютно.

Он залюблен до кончика каждого своего волоса. Знает это сам и, уверена, ежедневно находит этому подтверждение.

Поэтому он такой яркий, лёгкий и свободный во всём, что делает. Он знает, что его любят, знает, что защитят. Ему не страшно.

А я… спасибо, что жива, получается…

Я не завидую ему. Я искренно рада тому, что на свете существуют такие мамы, как у него. Мне о такой остается только мечтать, но при этом ни на что не надеяться. Себе дороже. Мои внутренние ожидания всегда приводили только к порезам осколками от остатков розовых очков.

Я уже давно ничего не жду.

Только свободу.

«Кажется, я подсел не только на тебя, но теперь и на то, что ты слушаешь. Хочу ещё», – потребовал Колесников.

Прикусив нижнюю губу, я широко улыбнулась и неожиданно для самой себя свободно выдохнула.

Снова посмотрела на балкон с синей гирляндой и вернулась к чату.

Я: «Пожалею тебя. Сегодня. Эта песня будет долбить в колонках твоей машины, как ты любишь»

Прикрепив трек, я отправила сообщение, заблокировала экран и прислонилась затылком к стене за собой, чтобы вместе с Вадимом прослушать то, что ему отправила.

Глава 26

Лёгкая улыбка отпечаталась на моих губах со вчерашнего вечера. Или сегодняшней ночи.

В общем, после полуночной переписки с Колесниковым ощущение лёгкости не покидало меня.

Кто ж знал, что мне может понравится общение с этим парнем? И пусть ночью мы только обменивались песнями, слушали их и обсуждали, я совсем не жалею о случившемся сегодня недосыпе. Хотя бы потому, что в моих наушниках играет новая музыка, которая ночью запала мне в мозг и зазвучала в голове едва я проснулась.

Возможно, в роке нулевых, что мне скидывал Колесников, нет ничего невероятного, но я соглашусь с ним, что старый рок звучит лучше нового. Linkin Park, Papa Roach, Nickelback, Three Days Grace и многие узнаваемы и понятны. По крайней мере, в их манере пения я могу свободно уловить слова и примерно понять, что хочет сказать мне исполнитель. «Примерно» – потому что английским я владею на троечку. Иногда на четыре с минусом. Колесников его знает в совершенстве. Я не проверяла, но он был убедителен.

Ночью он довольно опрометчиво пообещал, что ради меня приедет сегодня на пары пораньше. Прям к первой.

Смешно.

Он ради себя-то любимого к первой паре приехать не может, а уж ради меня и подавно не поднимет ни голову от подушки, ни зад от матраса.

И снова я улыбнулась себе, как дурочка, вспомнив его голосовое, в котором он почти даже нежно сказал: «Спокойной ночи, Алёнушка».

Казалось бы, ничего особенного, но его тихий чуть хриплый голос в моих наушниках оказался приятным. Задел чувственные струны, стряхнул с них пыль и пробудил импульс, разнесший внутри грудной клетки приятное тепло. Как если бы мы сидели с ним в темноте плечом к плечу и шептались о чем-то сокровенном.

Как-то сегодня незаметно быстро для самой себя я дошла от автобусной остановки до дорожки к универу. Вчерашний мокрый снег взялся скользкой коркой и норовил уронить меня на лопатки за любой необдуманный шаг. Приходилось идти неспеша и смотреть себе под ноги, чтобы не навернуться.

Но уронил меня в итоге не лёд. А чьи-то грязные лапы.

Всего секунда.

Резкий толчок между лопаток, чей-то ботинок, бьющий по ноге.

Я успела сориентироваться только для того, чтобы быстро вынуть руки из карманов куртки и выставить их перед собой, дабы не удариться лицом о грязный лёд.

Левую коленку прострелило резкой болью. Зубы сами собой крепко стиснулись, чтобы я не издала ни одного вопля или стона боли. Привычка молчать и не ныть не подвела даже сейчас Ладони горели на холодном льду от того с какой силой проскользила ими по шершавой поверхности.

Я позволила себе на секунду зажмурить глаза, чтобы прийти в себя и не дать слезам пролиться.

Из-за этого я точно не стану ныть. По крайней мере, не сейчас. Не при обидчиках, сапоги на высоких каблуках которых я видела периферийным зрением.

Не давая мне до конца опомниться, кто-то сорвал шапку с моей головы и в следующее мгновение до боли схватил за волосы на затылке. Резко оттянул их назад. Пришлось поднять взгляд, но не разомкнуть зубы.

– Смотри сюда, сука. Узнаёшь? – голос Миланы не был для меня сюрпризом. Я уже по каблукам поняла, кто столь «вежливо» меня притормозил недалеко от входа на территорию универа.

Единственное, чего я не ожидала, – увидеть на телефоне стервы, которым она практически ткнула мне в нос, фотографию, где мы с Колесниковым обнимаемся посреди катка и смотрим друг другу в глаза так, будто влюблены и вот-вот поцелуемся.

– А неплохо мы здесь с Вадиком получились, да? – хмыкнула я самодовольно. – Скинешь мне? На заставку телефона поставлю.

– Ты чё, сука?! – кулак с моими волосами сильнее сжался на затылке. Да и саму мою голову уже оттянули назад до предела. Дышать в таком положении тяжело. – Думаешь, я поиграть с тобой хочу? Забыла, с кем разговариваешь?

– Я-то прекрасно тебя помню, полоскун-потаскун. А вот если ты ещё раз дёрнешь мою башку за волосы, я заставлю тебя запомнить меня. По-хорошему прошу. Убери. Свои. Руки.

– И что ты сделаешь, крыса? – едко выплюнула Милана. – Скулить начнёшь, чтобы я запомнила? Так начинай. Контент мне подгонишь. Лесь, снимай, – бросила она команду одной из своих куриц.

И та в ту же секунду вышла перед нами, подняла руку с телефоном и, очевидно, начала запись.

Вокруг нас уже начали собираться зрители. Думаю, такого бодрящего утра они не ждали.

– А теперь целуй мне сапоги и проси прощения, – Милана снова дёрнула меня за волосы и выставила вперед длинную ногу, колено которой скрывалось под тонким черным капроном.

Я её предупреждала.

– У тебя тут какая-то хрень. Тебе самой-то не стрёмно показывать такое людям? Фу, блин! Она хоть не заразная? – поморщилась я брезгливо, глядя на её колено.

– Какая ещё хрень? – бросила та раздраженно и наклонилась, чтобы рассмотреть, что у неё там на колене.

Локон её длинных волос выпал вперед, и это было именно то, чего я ждала.

Не мешкая, я вцепилась в этот локон и со всей силы, что у меня была, вырвала его к чертям собачьим.

Чувство эйфории прокатилось по мышцам, когда этот локон остался висеть в моем кулаке отдельно от башки стервы, которая даже не сразу осознала, что случилось. Её вопль разнесся на всю улицу, зато мои волосы остались в покое, пока она ощупывала свою тупую башку и трясла руками.

– Ты!.. Ты!.. – ни то задыхалась она, ни то всхлипывала, пока я отталкивала оставшуюся рядом со мной девчонку и вставала с колен. – Я убью тебя, сука!

Глаза стервы налились кровью. Она бросилась на меня с каким-то глубинным звериным воплям. И снова намеревалась схватить меня за волосы.

Я махнула рюкзаком, поднятым с грязной земли, и попала ей по рукам и лицу. И намеревалась следом врезать кулаком ей прямо в нос, но не учла, что та девчонка, которую я оттолкнула, вцепиться в капюшон моей куртки и повалит назад.

На скользкой поверхности льда ногам не за что было зацепиться. Я упала на задницу, больно ударившись копчиком.

Милана успела запустить пальцы в мои волосы и сжать их в кулаках. И ударила бы коленкой в нос, если бы я вовремя не выставила руку.

Пока стерва соображала, что ещё такого со мной сотворить, я не собиралась давать ей время на раздумья. Поэтому просто пнула её ниже колена, отчего её нога подкосилась, а сама она поскользнулась и упала рядом со мной, кажется, ударившись башкой о лёд.

Хотя вряд ли она ударилась головой. Пустого звона, вроде, слышно не было.

Снимающая всё ещё продолжала снимать. Публика улюлюкала, а девчонка, повалившая меня за капюшон, начала наносить какие-то вялые удары ладонью мне по лицу со спины.

Детский сад.

Пробудившийся в Милане зверь напал снова. Её жесткие длинные пальцы обхватили мою шею. Я придушила её в ответ.

Клубком двух конченных змей мы повалилась на землю, по которой начали кататься. И, если Милана только душила меня и вопила на всю улицу что-то нечленораздельное, то я пыталась нанести по её искаженному яростью лицу отрезвляющие удары, чтобы хоть как-то привести её в чувства.

В её глазах не было ни капли адекватности. Она выглядела просто как одержимая, которая хочет кого-то убить.

Наверное, раньше ей не приходилось драться по-настоящему. Или это я спустя сотни драк с мамой и отчимом научилась не терять адекватность и привыкла оценивать обстановку, а не просто бездумно бить?

Оказывается, и такой опыт может быть полезным.

– Разошлись! – услышала я громоподобный голос где-то совсем рядом. – Разошлись, я сказал!

Толпа начала рассасываться, разочарованно цокая.

Милана продолжала ничего не видеть и не слышать, кроме своей ненависти ко мне.

– Какого…?! – ещё один смутно знакомый голос прорвался через её вопли.

Чьи-то сильные и уверенные руки обхватили мою талию кольцом и потянули назад.

Я видела, как Колесников, так же за талию, схватил Милану и потащил в свою сторону.

– Я убью тебя, сука! Убью! Тварь! – то кричала, то визжала Милана, пытаясь хотя бы пнуть меня напоследок, пока её пытался усмирить Вадим.

Я же не пыталась сопротивляться тому, кто держал меня. Эта драка для меня уже закончилась. Пресная и предсказуемая, как любая женская драка.

Этот кто-то поставил меня рядом с собой. Через толщу куртки я чувствовала, как сильно бьётся его сердце и насколько он напряжен.

Я убрала мокрые слипшиеся от снега и грязи пряди волос от лица и шеи.

– Концерт окончен, – услышала я голос держащего меня мужчины, который обратился к кучке оставшихся студентов, и только по его хладнокровию поняла, что находилась в капкане рук Одинцова.

– Мышь вонючая! Крыса! – кричала Милана.

Она билась в руках Колесникова, как рыба, выброшенная на лёд. Я же стояла и спокойно смотрела на неё. С улыбкой. Не скаля зубы, а просто мило улыбаясь психопатке губами, и, кажется, это распаляло её только сильнее.

Вадим же выглядел совершенно потерянным. Он смотрел, то на меня, то на Одинцова, то на сумасшедшую в своих руках.

– Успокойся, твою мать! – рявкнул он, наконец, и эти слова мгновенно подействовали на Милану.

Как по щелчку пальцев гипнолога она заткнулась и перестала биться в руках парня. А затем ей понадобилось меньше секунды, чтобы выражение её лица с яростного сменилось на жалобно-плачущее, и по щекам её потекли реки слёз.

Обмякнув в руках Вадима, она как ласковая кошка начала к нему жаться. Вадим позволил ей извернуться и обнять себя. Но при этом с недоумением продолжал смотреть на меня, пытаясь понять, какого хрена здесь только что произошло.

Ревность, Вадик. Обыкновенная бабская ревность. Истеричная и иррациональная.

Я повернула лицо, чтобы посмотреть в глаза держащему меня Одинцову, и увидела лишь спокойствие и уверенность в нём. Сразу видно, кто здесь взрослый и кому не нужно ничего объяснять. Он всё сам прекрасно понял и теперь просто ждёт, когда эта хрень закончится.

– Эта тварь… – начала вдруг громко всхлипывать Милана, явно имея в виду меня. – …вырвала мне клок волос!

– Может, расскажешь, кто это начал? – предложила я, вместе с тем ощутив, как рука на моей талии вновь напряглась. Не волнуйтесь, Константин Михайлович, я не кусаюсь. – Или видео посмотрим? Показывай, – поманила к себе рукой снимающую драку подружку Миланы.

Подружка растерялась, не зная, что ей делать.

– Телефон, – потребовал Колесников, вытянув одну руку, пока второй ни то обнимал, ни то придерживал Милану.

Сомневаясь, делать или нет, подружка отдала ему телефон. Его тут же перехватила Милана и начала быстро бегать по экрану наманикюренными пальчиками, к которым прилипла грязь.

Одинцов за моей спиной ощутимо хмыкнул. Короткое движение его груди я почувствовала, как своё собственное. Вновь посмотрела на него и проследила за тем, куда он кивнул, поймав мой взгляд.

На углу универа висела камера, направленная ровно на нас. Улыбка снова коснулась моих губ.

Ни то, чтобы я боялась чьих-то слов. За себя я знаю, что я всего лишь защищалась. Просто не хочется потом копаться в тонне дерьма, чтобы найти в нём зерно правды, на которое, конечно же, щедро навалят. Уже по тому, как она ноет на плече Колесникова, понятно, что виноватой она себя не считает. Наоборот, она старательно выставляет себя жертвой.

– Идём, – Одинцов мягко потянул меня за собой, теперь аккуратно придерживая за талию. Наклонился, поднял мой рюкзак со смеси грязи и снега, и повёл в сторону преподавательской парковки. Поняв, что я хромаю на левую ногу, отпустил мою талию и подставил локоть, за который я, с секунду подумав, взялась. – Что-то кроме ноги болит? – спросил он, словно между делом.

– Пока ничего не болит.

– Понял. Адреналин, – доведя меня до своей машины, он открыл её. Бросил мой рюкзак на заднее сиденье и открыл для меня переднюю пассажирскую. – Садись и жди меня.

– Я не сяду, – воспротивилась я, качнув головой.

– Алёна, – устало вздохнул мужчина в сером пальто и голубой рубашке.

– Я грязная, – опередила я его возможные речи о моей скромности или страхе перед ним.

Я действительно сейчас была грязная. В мокром снегу меня просто изговняли со всех сторон.

– Сними куртку и садись.

– Не буду.

– Значит, садись так. И жди меня, – он вложил мне в ладонь ключи от машины. – Дам своим задание и вернусь.

Я не успела даже возразить ничего. Только иступлено открыла рот и наблюдала за тем, как Одинцов быстрыми широкими шагами уже поднимался по крыльцу универа.

Покрутила в грязной руке со следами крови ключ. С секунду подумав, всё же сняла с себя грязную куртку, грязь с которой, казалось, уже капала на темно-серый асфальт. Завернула её так, чтобы чистая внутренняя сторона оказалась снаружи, и аккуратно села в машину на переднее пассажирское, положив свернутую куртку на колени.

Морщась от легкой пощипывающей боли, осмотрела свои руки. Небольшие царапины и ссадины. Не совсем понятно, сделаны они острым льдом или меня поцарапала стерва. Но кожу шеи она мне точно повредила.

– Чёрт! – выругалась я, глянув на себя в зеркало в козырьке машины. – Только всё проходить начало…

Ещё неделя водолазок. Минимум.

Порез на правой руке тоже о себе напомнил. Второй день ему на дают нормально зарубцеваться.

Любая другая, возможно, на моём месте уже плакала бы и захлебывалась слезами, но мне всё это уже казалось какой-то рутиной. Обработаю и дальше пойду. Всё это отлично заживает за неделю.

А, может, нужно давать волю эмоциям? Хоть иногда. Поплакать, немного поистерить… Быть такой же свободной в этом плане, как Милана.

Через лобовое я видела, как она стояла перед Колесниковым с опущенной головой. Её плечи содрогались от частых всхлипов, а сама она периодически кивала тому, что ей говорил Вадим. Иногда она тянула к нему руки, снова пытаясь повиснуть на его шее, но каждый раз он пресекал её попытки и выглядел при этом очень злым.

Подружки её предпочли отойти подальше и ждали на верхней ступеньке крыльца универа.

Что-то сказав ей напоследок, явно не самое доброе, он поймал мой взгляд через лобовое и подошёл к машине. Открыл дверцу, закинул лямки своего рюкзака на оба плеча и присел рядом с машиной на корточки.

На меня он смотрел без злости и даже не пытался отчитать. Открыл бардачок машины Одинцова, как свой, и начал в нём рыться.

– Ты что делаешь? – испугалась я и с опаской посмотрела на крыльцо, боясь, что препод может увидеть.

– Аптечку ищу. У тебя кровь, – сосредоточенно произнес Вадим.

– У Миланы тоже, – хмыкнула я. – Иди ей помоги.

Вадим проигнорировал мои слова и нервно хлопнул крышкой бардачка, не найдя аптечки. Заглянул в мои глаза и его лицо сделалось виноватым.

– Прости, Алён. Я думал, мы с ней всё решили… Хрень какая-то получилась.

– Ты думал… – повторила я его слова, невесело хохотнув. Покачала головой, а затем вновь посмотрела в его темные глаза. – Слушай, Вадим, мне и своих проблем хватает. Связываться ещё и с этим… – кивнула я на Милану, которая побитой собакой шла к своим подругам. – …я не хочу.

– Я понимаю, Алён. Дай мне время, и я всё решу.

– И пока решаешь, держись от меня подальше. Хорошо? Я тебе говорила, что воло́с у меня осталось только на одну драку? Так вот, она только что случилась. Больше я в это не полезу.

Колесников смотрел мне в глаза, будто собирался сказать ещё что-то. Но открылась водительская дверь, машина просела под тяжестью тела Одинцова, который сел за руль. Он спокойно посмотрел на меня, а затем вопросительно на Колесникова.

Борьба их взглядов подзатянулась.

– Колесников, тебе на пары не пора? – первым нарушил молчание препод.

Вадим выпрямился, прочистил горло и, снова заглянув мне в глаза, произнёс:

– Я напишу тебе вечером. Или приеду.

– Не надо. Ни того, ни другого. И закрой, пожалуйста, дверь. Мне холодно.

С секунду зависнув, Вадим, наконец, отошёл и закрыл дверь машины. Одинцов взял ключи от своей машины, которые я оставила на панели, и завёл двигатель. Выехал с парковки и влился в городской поток.

– И куда вы меня везёте?

– К себе, – бросил он сухо, не посмотрев в мою сторону.