Текст книги "Замуж — никогда"
Автор книги: Таня Винк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Аня стояла как вкопанная и с ненавистью глядела на нее. Инна протянула руки к плачущему Жене, но он громко всхлипнул и уткнулся носом в плечо сестры.
– Женя, иди ко мне! – потребовала Инна.
Мальчик заплакал еще громче и крепче вцепился в сестру.
– Иди к матери, кому говорю! – Инна просунула руки Женьке под мышки, и он так заголосил, что внутри у Ани все оборвалось.
– Не трогай его! – крикнула она сквозь слезы, прижимая брата к себе.
– Инна, оставь их, умоляю! – воскликнул Роман Андреевич.
Но Инна не слышала отца – ее захлестнула ярость. Она ударила дочку, и снова по больному плечу. Аня вскрикнула и горько заплакала. Инна ловко выхватила малыша из ее рук. Женя уже не плакал, только громко икал. Роман Андреевич не вытерпел и встал между дочерью и внучкой:
– Инна, это уже не игрушки!
– А я и не играю! – рычала Инна. – Это твоя внучка заигралась в дочки-матери, дура пустоголовая! Ты кем это себя возомнила, а? – Она сверлила девочку взглядом. – Командовать решила мной? Я тебе голову отобью, командирша сопливая! Выйдешь замуж, родишь, вот тогда и будешь командовать!
– Я не выйду замуж! Никогда не выйду! – закричала Аня, и дед Рома испуганно посмотрел на нее.
Губы девочки дрожали, в лице – ни кровинки. Да и странное оно, это лицо, – совсем недетское. На нем застыла маска отчаяния.
– Чем так жить, лучше одной… одной! – воскликнула Аня. – До самой смерти!
Глава 6
Дима приходил ночью и уходил на рассвете, и это было их тайной. Рано утром он звонил с работы и, стараясь придать голосу твердость, спрашивал, как дела, а сам в это время мечтал об одном – чтобы как можно быстрее наступил вечер. И еще мечтал, чтобы это никогда не закончилось. Что именно? Все, что с ним происходило, а происходило невероятное – стоило им расстаться, как он тут же снова хотел обнимать свою Аннушку, осыпать ее поцелуями, прикасаться к ее нежной, бархатистой коже… Стоило ему услышать ее сладостный стон и в изнеможении упасть на смятые простыни, как силы тут же возвращались к нему, и он опять хотел ее, свою женщину, единственную, самую прекрасную во всей необъятной Вселенной. Хотел сильнее, чем час назад, чем вчера. Они занимались любовью часами и не могли насытиться друг другом. А перед отъездом в командировку Дима снял квартиру, и они с Аней провели там двое суток. Все это время их тела не расплетались. А когда в полдень в воскресенье это все же произошло, Дима упал на постель лицом вниз и простонал:
– Я не знаю, как смогу прожить без тебя целых три недели!
Аня проводила его в аэропорт. Она увидела в очереди на регистрацию Надю – на высоких каблуках, расфуфыренную, затянутую в узкую юбку и блузку с глубоким декольте, – и в ее душе проснулась дикая ревность. Аня сузила глаза. Надя тоже посмотрела на нее весьма недоброжелательно.
Дима улетел. Аня села не в такси, а в автобус – ей хотелось побыть среди людей. Кто-то из пассажиров смеялся, радуясь встрече, кто-то плакал, печалясь о расставании, а Надя, сидя в углу на заднем сиденье, все еще пребывала в объятиях любимого, все еще шептала ему нежные слова. Ее душу скребли кошки. Особенно расфуфыренная кошка по имени Надя!
В понедельник по дороге на работу невыспавшаяся Аня (Дима звонил ночью, и они разговаривали до четырех утра) сделала неожиданное открытие: все мужчины, идущие навстречу, смотрели на нее с нескрываемым интересом. Бабы на работе пялились с откровенной завистью, а Лидия Львовна вызвала Аню к себе и, указывая на новую партию белья, разложенного на широком столе у окна, сказала с улыбкой:
– Выбери себе что-нибудь новенькое, это будет моим подарком.
– Подарком? – удивилась Аня.
– Ко дню рождения. – Лидия Львовна хитро улыбнулась.
Аня захлопала глазами:
– Так он в июне…
– Ну и что? Тебе же нужно… Я вас в окно видела, – заговорщически шепнула хозяйка магазина. – Как его зовут?
– Дима.
– Он мне нравится. Интересный молодой человек. А чем он занимается?
– Научной работой. Воду опресняет…
– Научная работа – дело хорошее… – В голосе Лидии Львовны прозвучало сомнение.
– Он сотрудник французско-украинской фирмы, – сказала Аня и почему-то покраснела.
– А… Ну, это другое дело. Хорошая партия.
Аня потупилась.
– И пеньюар возьми, прозрачный, мужчины это любят, – бросила Лидия Львовна, склоняясь над бумагами.
Аня выбрала черный кружевной комплект и черный коротенький пеньюар.
– Спасибо, – шепнула она, и Лидия Львовна, не поднимая головы, махнула ей рукой.
Аня подошла к двери, и тут Львовна ее окликнула:
– Анюта!
Она поманила девушку рукой.
Аня приблизилась. Лидия Львовна сцепила пальцы и поставила локти на стол.
– Анюта, я вот что хотела сказать… – произнесла она участливым тоном. – Ты парню своему о себе ничего не рассказывай. – Ее взгляд был устремлен на старинную малахитовую чернильницу, которую Аня помнила с детства, с тех пор, как приходила к маме на работу. – Так лучше будет.
Девушка нахмурилась и ничего не сказала.
– Поверь моему жизненному опыту. – Лидия Львовна подняла на нее глаза. – Всего тебе хорошего… Иди, мне работать нужно.
Дима в эти дни работал много. Надя старалась все время быть рядом с ним. Везде – на совещаниях, в лаборатории, столовой, гостинице. После работы она часто звонила ему по производственным вопросам, но вытащить в кафе так и не смогла.
– Извини, я очень занят, – то и дело слышала Надя, но не сдавалась: каждый день меняла наряды и выглядела довольно соблазнительно.
Сотрудники перешептывались и усмехались:
– Димка, ты чего это на Надьку не реагируешь? Она вон глаз с тебя не сводит.
– Отвалите, – беззлобно бросал Дима.
– Да мы-то отвалим, а вот ты останешься в дураках.
– Слушайте, мужики, у меня уже есть девушка…
– Дима, у нас у всех дома жены и девушки, но мы же не монахи. В командировке, понимаешь ли, сам бог велел развлекаться, ради нашей же пользы, чтоб мозги хорошо работали. Знаешь, как тут, у немцев? У них секс как лекарство, строго по расписанию, понедельник-среда-пятница или вторник-четверг-суббота.
– Спасибо, у меня мозги и так хорошо работают.
Разговор этот повторялся с завидной регулярностью, а однажды вечером, как только Дима решил обмозговать один очень важный вопрос, ему позвонила Надя и сообщила, что у нее срочное дело.
– Заходи.
Дима встал с кресла, и через полминуты в дверь его номера постучали.
Вид у Нади был расстроенный. Она вошла в номер и остановилась возле кровати.
– Что случилось? – спросил Дима.
– Мне негде ночевать.
Он опешил:
– Как это – негде?
– Милка попросила меня где-то перекантоваться, – с возмущением прошипела Надя.
– Так перекантуйся у Генкиной.
– У Генкиной? – Надя усмехнулась. – Ты вообще ничего не замечаешь… Она спит с Вадиком.
– С Вадиком? – удивился Дима.
– Да, сейчас с Вадиком. – Надя села на кровать и закинула ногу на ногу.
– Что ж, тогда оставайся у меня. Я на диване лягу.
– Ты серьезно? – Она прищурилась.
– Ну конечно…
– Спасибо. – Надя облегченно вздохнула, во всяком случае, так показалось Диме. – Пойду за вещами.
Она вернулась с халатом и косметичкой. Пока девушка принимала душ, Дима бросил на диван подушку и одеяло и включил телевизор. Потом он принял душ и, лежа в халате на диване, смотрел какой-то фильм и поглядывал на часы – в десять он позвонит Ане, в Харькове тогда будет одиннадцать.
В десять Дима вышел на балкон, сел в ротанговое кресло и набрал номер Ани. Разговор длился полтора часа, и все это время Надя беспрестанно переключала каналы. Когда Дима вернулся в комнату, она была вне себя от ярости.
– У этих немцев черт знает что, а не телевидение! – Надя швырнула пульт на одеяло.
– Так не смотри. – Дима взял пульт и выключил телевизор. – Пора спать.
Надя метнула в него взгляд, полный ненависти, и повернулась на бок:
– Спокойной ночи.
– Спокойной. – Дима лег на диван.
Через несколько минут Надя громко спросила:
– С кем это ты разговаривал полтора часа?
– С Аней.
Она приподняла голову:
– С Аней? И сколько такие разговоры стоят?
– У нас же корпоративные расценки, – хмыкнул Дима.
– Все равно дорого.
Надя села на кровати, закрывая обнаженную грудь одеялом. В свете неоновой рекламы, пробивающейся сквозь шторы, ее голова была похожа на головку фарфоровой куклы.
– Я не понимаю, – с возмущением воскликнула она, – что ты нашел в этой Ане?!
– А зачем тебе это понимать? – с досадой спросил Дима, предчувствуя, что разговор закончится либо слезами, либо даже истерикой.
– Просто интересно… И еще мне интересно, что теперь со мной будет. – Надя включила бра у себя над головой.
– С тобой? А при чем тут ты? – удивился Дима.
– Как при чем? Мы же…
– Мы? – перебил ее Дима и сел.
– Да, мы!
– Надя, «мы» в данном контексте никогда не существовало, и ты прекрасно это знаешь. – Дима начал подумывать о том, чтобы переночевать в кресле на балконе. Если взять плед, не замерзнешь – май, ночи теплые.
– Не существовало? – Надя вскочила с кровати и, обнаженная, остановилась у окна. – Скажи, я красивая?
– Ты? – переспросил Дима, скользнув взглядом по фигуре, которую иначе как роскошной нельзя было назвать, и откинулся на спинку дивана. – Ты очень красивая.
– Тогда возьми меня… – выдохнула Надя. Мягко, как кошечка, ступая по ковру, она приближалась к Диме. – Возьми меня… – Она опустилась перед ним на колени. – Я знаю, ты не забыл мои ласки. – Она смотрела на него снизу вверх. – Ты помнишь, какой покорной я умею быть. – Ее рука скользнула под его халат. – Я хочу облизать тебя, всего. – Голос Нади хрипел. Она потянула за пояс его халата…
– Хватит, – спокойным голосом сказал Дима, вырвал пояс у нее из рук и поднялся на ноги. – Либо ты вернешься в кровать, либо я уйду.
Надя вскочила, будто в ней разжалась пружина. Несколько секунд Дима опасался, что она набросится на него и поцарапает – пальцы ее рук с длинными ногтями, согнутые, как кошачьи когти, недвусмысленно свидетельствовали о ее намерениях. Она тяжело дышала, ее глаза сверкали, и в полумраке комнаты казалось, что это не женщина, а хищница, выследившая добычу, – еще мгновение, и она на него накинется.
– Надя, ложись в постель. Если ты не успокоишься, я вынужден буду уйти…
То ли он произнес это каким-то особенным тоном, то ли Надя наконец осознала всю нелепость ситуации, но за несколько мгновений она превратилась из фурии в несчастную женщину. Давясь рыданиями, она потянулась к своему халату, лежащему на другой половине кровати, и принялась натягивать его на плечи.
– Не нужно тебе никуда уходить… Я сама уйду… – выдавила девушка сквозь рыдания. – Сейчас… Где мои вещи? – Она заправила за ухо выбившуюся прядь.
Дима не выносил женских слез. Он включил свет, подошел к Наде, взял ее за плечи и усадил на диван. Она вся дрожала.
– Ты никуда не пойдешь. – Он вытащил из холодильника пакет виноградного сока и налил в стакан.
Стуча зубами о край стакана, Надя выпила сок.
– Ты помнишь, что я люблю этот сок, – простонала она, и из ее груди снова вырвалось рыдание.
– Надя, пожалуйста, не надо. Завтра у тебя будут опухшие глаза.
– Ну и черт с ними! – Она махнула рукой, в которой держала стакан, и немного сока выплеснулось на ковер. – Ну почему все так? Почему? Я не пойму, почему ты меня не хочешь? – По ее прелестным щекам текли слезы. – Дима, ну что я сделала не так?
Его сердце сжалось.
– Надя, перестань, прошу тебя. – Он провел рукой по ее вздрагивающему плечу. – Ты замечательная девушка. У тебя все будет…
Хорошие слова, но они не могли успокоить Надю – ей было горько, ох как горько! Зачем Дима «включил дурака» и делает вид, будто они просто сотрудники? Неужели секс после корпоратива прямо в лаборатории на столе, а потом у нее в квартире, и не один раз, ничего не значит? Она же не кукла, которой можно поиграть и посадить обратно на полочку… Ну что не так она делает?! Почему мужчины ее бросают? Едва она влюбится, едва прирастет к человеку душой, он – шмыг, и поминай как звали! Ну почему ей не везет? Она же ничего плохого никому не желает, просто хочет быть счастливой. Неужели люди не понимают этого? Она не хочет жить, как ее мама, оставшаяся в селе, расположенном на границе двух областей, не хочет работать на фермера за копейки от рассвета до заката. Не хочет коротать свой век одна – отец Нади сгинул где-то в тюрьме, когда она еще в школу не ходила.
– …Мама, я тебе телефон привезла. – Надя кладет в натруженные мамины руки новенькую «Нокиа».
– Ой, доча, да ты что? – Мама боится брать телефон, смотрит на него, будто это невидаль какая-то. – Не надо, Надюша, это очень дорого. Телефоны только у олигархов.
– Да что ты такое говоришь? – Надя смотрит на мать, и ей хочется плакать – мама же еще молодая, всего сорок восемь, а мозгами, да и телом уже древняя старуха. Ей уже ничего не надо. – В городе даже дети с телефонами ходят!
– То город… Ты, доча, лучше себе что-нибудь купи. – Мама осторожно отодвигает телефон.
– Никаких «лучше»! Телефон уже куплен, сим-карта уже в нем!
При слове «сим-карта» лицо мамы вытягивается.
– Сим-карта? А что это такое?
– Это очень важная штука, без нее телефон – просто железка, – поясняет Надя.
– Железка? – Мама смотрит на телефон. – Сим-карта… – Она усмехается. – Вот придумают… Сим-сим, открой дверь… – Она осторожно берет «Нокиа» и так счастливо улыбается, что у Нади щемит сердце. – Ну что сказать… спасибо, доча, теперь я, считай, олигарх! – На глазах у мамы слезы радости.
А Надя сама готова заплакать. Вот какие они, мама и ее подружки. За окном двадцать первый век, а им какую дверь ни открывай, они все к старой хате жмутся, к огороду и уборной во дворе. Нет, это не жизнь, а бесконечный кошмарный сон, только наяву. Имя из этого кошмара сильно подпортило Наде детство и юность. Оно было как прыщ на носу – при рождении ее назвали Венерой. Натерпевшись насмешек, перед получением паспорта она заявила, что будет Надеждой, и точка. Ой, что с мамой стало! Лицо растерянное, слезы на глазах, все тело мелко дрожит.
– Венерочка, это же папа твой дал тебе имя… – и смотрит жалобно.
Папаня Надин, оказывается, романтиком был, на звезды любил смотреть, блин… Имя девушка все равно поменяла – чтобы папаше насолить, если вдруг объявится. Но он так и не объявился, а у нее все наладилось. Школу окончила на отлично, поступила в институт, защитила диплом, устроилась на работу в совместное предприятие. Оплачивает съемную квартиру, деньги маме посылает, и никто не догадывается, что, имея хорошую зарплату, ради того чтобы хорошо выглядеть и одеваться, Надя живет впроголодь. Но это не вредно, а даже полезно – в двадцать восемь, благодаря диетам и косметологу, она выглядит лучше, чем в двадцать. Мама все время сердится, мол, что ж она так много ей посылает, а сама худая как палка? И деньги Наде сует, ее же деньги. Поругаются, поплачут, обнимутся. Мама спрашивает: «Когда я уже внуков буду нянчить?» Надя отмахнется – какие внуки, когда вокруг нормальных мужиков нет! Мама, умудренная своим и чужим опытом, кивнет и больше к ней не пристает. До следующего приезда.
Господи, как же ей все надоело! Надоели женатые любовники, жалующиеся на своих жен. Жалуются до тех пор, пока детородный орган из штанов не достанут, а когда спрячут, сразу забывают о плохом и бегут к своим женушкам. Осточертели холостые маменькины сыночки – толку от них ноль. Женатики хоть деньги дают, правда не все. Единственная отрада – работа. Надя не думала, что пройдет собеседование – фирма частная, хозяин – француз, зарплата хорошая, если сравнить со средней по стране. Перспективы прекрасные: вот уже второй раз в Германию в командировку посылают – все-таки научная фирма, а не что попало. Взяли Надю не из-за эффектной внешности, а потому, что она прекрасно знает немецкий и английский – у нее с детства способности к языкам. И еще, конечно, потому, что она отличный химик-органик… Почему она уверена в том, что ее взяли на работу не из-за эффектной внешности и шеф не будет с первого же дня требовать заглянуть ему в ширинку? Потому что местный шеф помешан на науке и на орхидеях. Такие, кроме работы, ничего не видят и налево не ходят.
Потом Наде показали лабораторию. Рассказали, с кем она будет работать, и девушка тут же запала на Диму. Он был здесь самым симпатичным и перспективным холостяком. Честолюбивый, из хорошей семьи: папа и мама – интеллигенты, правда, отца уже нет. Господи, как хочется жить рядом с такими людьми!
Как же ей горько! Наверное, она любит Диму, но он ее не любит, это точно. Скоро он закончит тестирование новой мембраны, и тогда в Кельне надолго не задержится. Ну скажите, неужели она плохая, если мечтает жить счастливо и благополучно? А если не плохая, то почему Дима не любит ее, такую красивую и умную? Ладно, хватит сопли распускать – преподаватель как-то рассказывал о химии любви. Она не дура, все понимает: если вещества в реакцию не вступают, то все… соединения не получится. Никогда.
Дима протянул Наде полотенце.
– Прости меня, дуру. – Она вздохнула и промокнула глаза. – Не знаю, как это я… – Надя скользнула по лицу Димы быстрым взглядом. – Если честно… – она усмехнулась, – я думала, у нас все получится.
Она комкала в руке полотенце, а он смотрел на нее и не знал, что ответить – сказать было нечего.
– Это ты прости меня… Что причинил боль. Я не хотел, честное слово.
– Да ладно… – Надя коротко засмеялась. – Жаль только, Мила теперь раззвонит везде, что я у тебя ночевала, а толку – ноль. – Она снова засмеялась. – Полный идиотизм, хуже не придумаешь.
– Ой, не преувеличивай. – Дима махнул рукой и сел на край кровати. – Пусть говорят, что хотят, им тут скучно, они как в клетке. Пусть развлекаются.
Да, работающим здесь землякам было скучно, и они развлекались как могли – уже перебывали друг у друга в постели, уже всё друг про друга узнали, уже все бары и ночные клубы облазили. Так что появление нового человека расценивалось ими как возможность влить в коллектив свежую кровь – то есть оживить людей, пребывающих в научном анабиозе, и смачная сплетня тут играла огромную роль, потому как являлась неотъемлемой частью любого коллектива, в том числе и научного. Тут она была еще более необходима, чем, например, на заводе, потому что там рабочий режим, станки, у которых надо стоять и за гулом которых не только слов не разберешь, но даже крика. Может, поэтому у рабочих быстрее, чем у ученых, в ход идут кулаки – времени на общение в обрез, сказать надо много, а с помощью кулаков донести мысль проще. Для ученых же драка – «не комильфо», да и времени у них полно, вот и сражаются они с помощью остро отточенных сплетен, хмыканья и многозначительных взглядов: «Попробуй угадай, что говорят мои глаза». Немцы-ученые этого не понимали. Они походили на хорошо отрегулированных роботов, и у каждого имелась своя строго определенная функция, а уж служебные романы были категорически запрещены и строго осуждались.
– Ну вот, ты больше не плачешь. – Дима улыбнулся.
– Ага, – в нос сказала Надя, – пойду умоюсь, а то действительно буду завтра похожа черт знает на кого.
– Ты никогда не будешь похожа черт знает на кого. Ты красивая девушка.
– А что толку? – Надя грустно улыбнулась и задумчиво посмотрела на Диму. – Скажи, тебе было хорошо со мной?
– Да.
– Ну, хоть это успокаивает. – Она тяжело вздохнула и поднялась на ноги. – Умоюсь, и будем спать…
Покачивая бедрами, Надя уплыла в ванную комнату. Глядя на нее, Дима подумал, что она действительно очень красивая, но… Но это не его женщина. Его женщина сейчас далеко.
Надя легла в постель. Дима уже проваливался в сон, когда вдруг услышал:
– Ты ее очень сильно любишь?
– Да, – ответил он и улыбнулся.
– Молодец. Далеко не каждый мужчина устоит перед обнаженной женщиной.
– Особенно перед такой, как ты, – подсластил пилюлю Дима, в который раз за этот вечер удивляясь самому себе.
Прежде он легко и охотно шел на близость с женщиной, и его никогда не терзали угрызения совести. А сейчас… Сейчас его не смогла соблазнить такая красавица! Да пусть здесь будет десять самых роскошных женщин планеты, он их не захочет! Он желает только Анну, свою женщину. Ему хочется целовать ее, облизывать ее подмышки, сгибы локтей, крошечный очаровательный пупок… Он желает целовать только ее губы, слышать только ее стоны, обнимать только ее гибкое тело, проникать только в нее, становясь с ней единым целым…
– Это все химия, – сказала Надя.
– Химия? – переспросил Дима.
– Ага, – вздохнула она, – химия любви… Против нее не попрешь. Спокойной ночи.
Девочка не такая, как все
– Лучше жить одной, до самой смерти, – бормотала Аня, плотно закрывая за собой дверь и прислушиваясь к шуму в коридоре – может, дедушка все же не уйдет? Может…
Громко стукнула входная дверь, и Аню будто по голове ударили. Она зажмурилась и втянула голову в плечи. Дед ушел. «Вот он, мир взрослых – им наплевать на нас, потому что мы маленькие. Они могут издеваться над нами, потому что мы маленькие. Мы обязаны слушать их, потому что мы маленькие, но они нас не слушают…»
– Анька! – донесся из коридора голос матери.
Девочка не откликнулась.
– Анька! – голос становился все более раздраженным.
Стиснув зубы, девочка села за письменный стол и открыла дневник.
– Ах ты тварь!
Дверь распахнулась. Аня не повернула головы. Мать влетела в комнату и с размаху ее по затылку – хлоп!
– Иди ванну вымой, пора Женю купать!
– Сама мой!
Еще раз – хлоп по затылку!
– Не буду! – крикнула девочка.
Последовал уже не подзатыльник, а хороший удар – даже в глазах замелькало и в ушах зазвенело. Мама схватила Аню за волосы и потянула изо всей силы:
– Делай, что говорят, пока жрешь мой хлеб!
Аня еще крепче сжала зубы – больше ни слезинки! И, пока ее тянули за волосы, молча переставляла ноги. Мама дотащила ее до ванны:
– Мой!
– Не буду!
Пощечина. Искры из глаз. Кровь из носа. Защитил Аню отчим – он как раз пришел домой. Он оттащил Инну. Глотая слезы, девочка надела курточку и ушла.
– Аня, не делай глупостей! – крикнул ей вслед отчим.
– Не держи ее, – прорычала мать, – пусть катится к чертям собачьим!
Аня и не собиралась делать глупости. Она пошла на набережную и села на «свою» скамейку в том самом месте, где через речку перекинут дощатый пешеходный мостик – «кладочки». Скамейка эта особая, она расположена недалеко от мостика, под кустами сирени, раскидистыми в конце мая, а пока – с еле пробившимися листочками. Сидишь, и никто мимо не идет, потому как дальше тупик. По вечерам в этом тупике прячутся парочки. Аня уже убегала сюда от домашних скандалов и смотрела на людей, спешащих на другую сторону реки, но еще ни разу не прошлась по этому мостику, потому что ей было страшно. Он шатался, иногда довольно сильно, пешеходов кидало из стороны в сторону. Кто-то останавливался и обеими руками хватался за перила, кто-то замедлял шаг, но находились смельчаки, ускоряющие шаг, и пока пугливые стояли или с черепашьей скоростью ползли вперед, смелые уже топтали твердую землю на другом берегу.
Аня сидела на скамейке, нахохлившись и сунув руки под мышки, и думала только о том, что дедушка ее предал и теперь она одна, совсем одна. Девочку поглощало чувство недетской опустошенности, точно такое же, как много лет назад, когда мама обманула ее, сказав, что возьмет ее с собой в Киев, а уехала сама, оставив Аню с дедушкой. А теперь нет и дедушки… Все ее бросили, никому она не нужна. Никому. Аня понимала это не хуже взрослого человека. И со всей серьезностью взрослого она думала о том, как стать пусть не счастливой, но хотя бы независимой от близкого человека, ведь никто не бьет так больно ни кулаком, ни словом, как тот, кого любишь. «Дерьмо хлебают либо в начале жизни, либо в конце – по-другому не бывает», – сказала когда-то мамина подруга. У маленькой Ани было преимущество перед ровесницами: она уже хлебает дерьмо, хлебает с начала жизни. А раз третьего не дано, то в конце жизни ей будет легче. Потому что она уже закалена, уже стиснула зубы, а дерьмо сквозь стиснутые зубы в рот не попадет! Было у нее и еще одно преимущество: в свои неполные тринадцать Аня поняла: проси – не проси, все равно никто не поможет. Теперь она никого ни о чем просить не будет. До сегодняшнего дня просила, а теперь нет, краник просьб закрыли, и он тут же намертво заржавел. Все, хватит… Очень больно, когда тебе отказывают, и унизительно. Унижение – это тоже боль. Теперь она не унизится, ни перед мамой, ни перед дедом, ни перед кем-либо еще. Никогда.
Аня смотрела на снующих мимо людей, на раскачивающийся мостик, и у нее перед глазами будто туман рассеивался, а вместе с туманом исчезали последние наивные мысли о том, что если человеку нужна помощь, то все вокруг сразу же кинутся к нему на выручку… Увы, даже если она сейчас ляжет на скамейку и притворится бездыханной, или сползет на асфальт, к ней никто не подойдет.
Погоревав, Аня сложила руки на коленях и осмотрелась. Людей на набережной становилось все меньше и меньше, да это и понятно, ведь был уже вечер. Девочка посмотрела в направлении своего дома. Никто за ней не шел, никто ее не искал. Это можно объяснить: ни мать, ни отчим не знали о «ее» скамейке. Аня поболтала ногами, повертела головой, вздохнула и легла на бок, подобрав ноги. Руку сунула под щеку. В носу защекотало, и девочка чихнула.
– Будь здорова, – услышала она.
Аня торопливо села, пригладила волосы, одернула куртку.
Рядом со скамейкой стояла высокая седая женщина в очках с толстой оправой, коричневом плаще, капроновой темно-зеленой косынке с золотыми нитями, повязанной вокруг длинной тонкой шеи, и с маленькой сумочкой, зажатой под мышкой.
– Спасибо, – сказала Аня, хлопая ресницами.
Сначала ей показалось, что женщина строгая и даже злая, но, присмотревшись, девочка разглядела за очками озорные, смеющиеся глаза.
– Можно присесть? – Незнакомка улыбнулась.
– Да, пожалуйста.
Аня отодвинулась на край скамейки. Женщина села рядом и сквозь толстые стекла очков принялась ее рассматривать, но в этом не было ничего неприятного, даже наоборот.
– Как тебя зовут? – спросила женщина после долгого молчания.
– Аня.
– А меня Елена Францевна. Хороший вечер, правда?
Аня кивнула, хотя ничего хорошего в этом вечере не видела.
– Я люблю здесь сидеть и смотреть на речку, на мостик, – сказала женщина, щурясь на кладочки. – Тебе тут тоже нравится?
Аня пожала плечами – она здесь совсем не потому, что ей все это нравится. Елена Францевна перевела взгляд на девочку и прищурилась:
– Знаешь, на скамейке лежать неприлично, так делают только бездомные. Ты же не бездомная?
– У меня это… голова заболела.
– Голова? Это бывает. У меня в детстве тоже голова часто болела, а потом прошло. А вот теперь опять часто болит, ведь я уже старая. – Женщина усмехнулась. – Ты где живешь?
– На улице Свердлова.
– Улица Свердлова длинная.
– Возле ТЮЗа.
– А я вон в том доме, из темно-красного кирпича. – Елена Францевна показала на другую сторону реки.
– Ага… – Аня уставилась на старый трехэтажный особняк с высокими окнами и двумя подъездами.
– Я всегда тут сижу, перед тем как вернуться домой. Вот посижу еще немного и пойду. Не сильно мне хочется идти, конечно, – Елена Францевна усмехнулась, – но надо.
– А почему вы не хотите идти домой? – спросила Аня, и ее сердце екнуло – неужели и у этой женщины дома тоже все плохо?
– Не люблю по кладочкам ходить, боюсь в воду свалиться. – Елена Францевна улыбнулась, и Аня, устыдившись своих мыслей и немного расстроившись, опустила голову.
Елена Францевна наклонилась, сняла одну туфлю и принялась растирать стопу:
– Ноги отекают.
И тут девочка увидела, что ее чулок заштопан на пятке. «Такая интеллигентная, – подумала Аня, – а чулок заштопан». Но это почему-то вызвало в ней уважение к новой знакомой. «Чуднáя», – подумала Аня. Она еще ни с кем из взрослых вот так не знакомилась, и никто из взрослых так с ней не разговаривал.
– Ты с кем живешь? – спросила Елена Францевна.
– С матерью и отчимом, – процедила Аня, будто сплюнула. – А еще у меня есть брат, Женя, ему два года. – Девочка ковырнула носком туфли землю под скамейкой.
– А сколько тебе лет?
– Скоро тринадцать.
– Значит, разница между вами десять лет. А моя сестра старше меня почти на тринадцать. Видишь, у нас с тобой есть что-то общее. – Женщина широко улыбнулась.
– А как зовут вашу сестру?
– Роза.
– Роза? Очень красивое имя. А с кем вы живете?
– С Розой.
– А дети уже взрослые?
– Детей у меня нет.
– И родителей тоже нет? – спросила Аня и тут же поняла, что задала глупый вопрос – у таких стариков родителей не бывает. Хорошо, что про мужа не спросила…
– Ой, они умерли очень давно, я была совсем маленькой. С тех пор Роза мне всех заменяет, и маму, и семью.
– У нее что, тоже никого нет? – Лицо Ани вытянулось.
– Почему же? – удивилась Елена Францевна. – А я? Я ей тоже всех заменяю. А в каком классе ты учишься? – спросила она после короткой паузы.
– В шестом.
Елена Францевна посмотрела на часы:
– Слушай, уже поздно, скоро семь. Пора домой.
– Да, пора, – кивнула Аня.
– Давай я провожу тебя.
– Не надо, – девочка мотнула головой, – я сама дойду. – Аня опустила подбородок на грудь и принялась пощипывать пальцами край скамейки.
– Тогда пошли. – Елена Францевна поднялась на ноги и прижала сумочку к животу.
Аня продолжала ковырять скамейку.
– Ну, ты чего? Идем. – Елена Францевна коснулась рукой Аниного плеча.
Девочка оставила скамейку в покое и нехотя поднялась.
– Иди первая, а я постою, подожду, пока ты мимо кустов пройдешь. И вот еще что: я приглашаю тебя в гости. Приходи обязательно, я после шести часов всегда дома, это я сегодня задержалась. Вот тебе мой телефон. – Елена Францевна достала из сумочки блокнот и ручку, написала номер и вырвала листочек из блокнота. – Звони, мы будем тебя ждать.
Аня взяла бумажку:
– Спасибо… Хорошо, я приду… обязательно.
– А теперь иди домой. Как дойдешь до угла, помаши мне рукой.
Аня миновала кусты, дошла до угла и помахала ладошкой. Елена Францевна тоже ей помахала, а потом сложила руки рупором и крикнула:
– Жду тебя в гости!
Аня тоже сложила ладони рупором:
– Спа-си-бо!
Возвращаясь домой, девочка с лихорадочным волнением думала о том, что незнакомая женщина пригласила ее в гости. Еще о том, что у Елены Францевны доброе лицо, ласковые глаза, а детей нет. Значит, она не вышла замуж. И правильно сделала. Она умная, сразу видно. Надо обязательно к ней сходить. Сестра у нее тоже умная.
Аня шла и гадала, как выглядит сестра Елены Францевны. Интересно, как они живут, эти две сестры? У них, наверное, уютно и красиво. В чем именно это выражается, Аня не знала, но у этих сестер не так, как у нее дома, – потому что там нет скандалов и потому что эти женщины другие, интеллигентные, сразу видно. На Елене Францевне не было золотых украшений, и от этого она нравилась Ане еще больше. Ее мама увешана золотом, как вождь племени мумба-юмба. У нее на работе все женщины носят золотые побрякушки, у одной даже мочки ушей разорваны – на нее однажды напали сзади и сорвали серьги с крупными бриллиантами. Мама как-то предложила Ане проколоть уши, мол, это модно, но девочка отказалась – она не хотела быть как все. У Елены Францевны заштопан чулок, и это тоже нравилось Ане – ее мама никогда ничего не штопает и не зашивает, а просто кидает вещи в шкаф, и потом они там валяются. Да и Аня тоже хороша – одежду редко ремонтирует. Занятная она, Елена Францевна, – в гости ее пригласила!
