Текст книги "Кикудзиро и Саки"

Автор книги: Такеши (Такэси) Китано

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Как сильно все это отличается от жизни моей семьи! Мне кажется, когда я был маленьким, мать работала без отдыха, а я все время сидел у нее на спине, крепко привязанный, чтобы не упасть. Если покопаться в памяти (хотя помню я не очень много), то вспоминается, как мать через плечо спрашивала: «Ты чей ребенок?» А я ей отвечал: «Я – ребенок американца». Почему я так говорил, и откуда взялся этот «ребенок американца», до сих пор понять не могу. Но кого бы из братьев я потом об этом ни спрашивал, все утверждали, что я именно так себя называл.

Рассказывают, что поэтому все тетушки по соседству называли меня «Америка-сан». Мне и самому это кажется странным. Хотя, может быть, мамаша или кто-то из соседок постоянно пел мне колыбельную о том, как прекрасна Америка. Это, наверное, мне и запомнилось.

Когда я, самый младший сын в семье, появился на свет, мои родители были уже достаточно почтенного возраста. Они вряд ли отдавали себе в этом отчет, но, вне всякого сомнения, оба меня баловали.

Пока я учился в начальной школе, со мной нянчилась бабушка. Это была мать папаши. Она когда-то преподавала женское «гидаю», [9]9
  Гидаю – вид традиционного драматического сказа, исполняемого нараспев.


[Закрыть]и, возвращаясь домой, я частенько издалека слышал звуки сямисэна. [10]10
  Сямисэн – традиционный японский трехструнный щипковый инструмент.


[Закрыть]

Дом наш состоял из двух комнат и кухни. Папаня обычно спал на полу в кухне. Мамаша, братья, сестра и я спали в одной комнате, расстилая на полу два матраса на всех.

Зимой меня отправляли спать раньше всех. Потом все по очереди, говоря «ох, как хорошо!», забирались под одеяло. Я исполнял роль живой «грелки».

А вот бабушка проживала одна в комнате, находившейся сбоку от кухни. По слухам, в свое время она была любовницей какого-то важного человека, но потом они расстались. Да и постарела она с тех пор сильно, и мамаша забрала ее к нам жить.

Из-за такой предыстории у них не было отношений вроде «теща – невестка», которые обычно не ладят между собой. Наоборот, бабушка плохо уживалась с папаней. При этом она всегда полностью поддерживала мамашу. Бабушка все время говорила: «Укладывайтесь спать, пока этот дурак не явился!», и мы ложились в постель пораньше. Поэтому когда папаня приходил, ему было не с кем словом перемолвиться, и бурча себе что-то под нос, он в одиночестве устраивался спать на кухне.

Сейчас мне говорят: «Вам надо реабилитировать отца» или «Ваш отец в глазах людей долясен быть выдающимся человеком», но в моем прошлом не было идиллической семьи, возглавляемой достойным всяческих похвал отцом.

Во всяком случае главенствующую роль в семье играли женщины, обладавшие более сильным характером. И бабушка, и мамаша все время сквернословили. Сейчас, думая о прошлом, я понимаю, что во мне течет их кровь, и все более ощущаю родство с ними. Но тогда мне казалось, что я гораздо ближе к отцу. Когда я слышал, что мамаша в чем-то его упрекает и раздувается от злости, я думал: «Опять папане влетело, вот бедняга!» и очень ему сочувствовал.

Мои приятели тоясе попадались на ядовитый язычок мамаши. Когда кто-то из друзей звал меня: «Эй, Китано! Пойдем погуляем!», она обязательно останавливала его и говорила: «Если будешь водиться с моим дурачком, тебе тоже будет плохо. Сойдешь с катушек и тоже станешь дураком, как мой пацан. Уходи отсюда!» И отправляла его домой насильно да еще приговаривала: «И не смей сюда больше являться! Дурь передается как болезнь!»

И мне при этом заявляла: «Слышишь, ты! Не смей водиться с этим дураком! У него с головой не все в порядке!»

* * *

Или моя дурь все-таки кому-то передалась, или я ни от кого не подхватил заразу глупости, но, какое-то время поболтавшись без дела после школы, я поступил в институт. И как я уже рассказывал раньше, проучился всего два года и бросил. Причина была в том, что до этого я все время проигрывал в битвах с мамашей, а тут решил – именно сейчас надо одержать победу. Решение-то я принял, но давило это на меня ужасно. Бросить институт – вполне вероятно означало окончательный разрыв всяческих отношений с мамашей. И в дальнейшем прощание со всей предыдущей жизнью. То есть я чувствовал, что хочешь не хочешь, а мне придется вступить в новый, неизвестный и неупорядоченный мир.

Мне казалось, что голова моя идет кругом, и вообще у меня было какое-то странное нервное состояние. Иногда мне чудилось, что я испытываю ощущение боли, словно при рождении младенца, чувство, которое мужчине узнать не дано.

В то время я работал официантом в джазовом кафе «Вилледж гейт» в районе Синдзюку. Кроме меня там было много парней, которые постоянно ходили с мрачными лицами. Говорили, что там одно время подрабатывал серийный маньяк-убийца Нагаяма Норио (правда, мне не пришлось с ним встретиться). Может, если бы в моей жизни что-нибудь сложилось по-другому, я тоже совершил бы какое-нибудь преступление. Времена были такие, что я часто чувствовал себя загнанным в угол.

Может быть, наполовину от отчаяния я и подал заявление об отчислении из института. В этот момент мне показалось, что все вокруг изменилось. Все как будто заблестело в лучах раннего летнего солнца. Я почувствовал, что отличаюсь от студентов, которые воду для чая называли «Картье Ратан», рассуждали об экзистенциализме и о Сартре. Меня охватило какое-то невероятное возбуждение от осознания того, что я стал взрослым.

Только по прошествии некоторого времени я принял решение стать артистом и поехал в Асакусу. В этом месте всегда возникало чувство, что время остановилось, и именно там можно было по традиции постучать по дереву ворот Фуками, чтобы твое желание исполнилось.

Может показаться странным, но после того как я бросил учебу, у меня появилось необъяснимое чувство уверенности в себе. И когда я бедствовал, играя в труппе «Фурансу дза» в Асакусе, меня это совсем не расстраивало, потому что я набрался храбрости уйти из института. Это говорит и о том, какое огромное значение в то время имело высшее образование.

В каком-то смысле я, пожалуй, избавился от проклятия мамаши. Но битва с ней, которая, как мне казалось в то время, должна была закончиться с уходом из института, на самом деле вовсе не завершилась. Тогда только прозвучал сигнал, возвестивший о начале последней схватки.

* * *

На станции Ёкогава я купил бэнто в горшочке «камамэси». [11]11
  Бэнто – готовый завтрак или набор еды, который берут из дому либо покупают. В его состав входит белый рис с рыбой, мясом, соленьями и др., все упаковывается в пластиковую или деревянную коробку. Камамэси – дословно «рис в горшке», в отличие от обычного бэнто этот вид упаковывается в глиняные горшочки. Их можно купить только на некоторых железнодорожных станциях.


[Закрыть]Когда мы начали работать в паре с Битом Киёси и назывались «Два Бита», то, мотаясь на гастролях, часто приезжали в эти места. Но гонорар у нас был такой маленький, что денег на покупку завтраков не хватало. Окна в поезде тогда открывались, и каждый раз, когда дедок, продававший бэнто, стучал в окошко, наши голодные желудки начинали жалобно урчать.

Но как бы я ни бедствовал, мне и в голову не приходило идти плакаться к мамаше. Я бросил учебу, ушел из общежития, ночевал то у одного приятеля, то у другого, но ни разу за все это время не зашел домой. И с братьями тоже не встречался.

Может, во мне внезапно взыграла кровь бабушки, которая была в молодости певицей-рассказчицей притч в театре «Гидаю» – не знаю. В общем, я принял решение стать артистом и поехал в Асакусу наниматься на работу в труппу, и тогда мне казалось, что я обойдусь без помощи родных.

Но потом мне сказали, что мамаша знала и про уход из института, и про то, что я начал играть в труппе «Фурансу дза». Я удивился еще больше, когда узнал – ей было известно и о том, что я сбежал на какое-то время из театра в Асакусе и подрабатывал в мебельном магазине в Сайтама. Но на этот раз она не стала вмешиваться в мои дела.

Я окончательно ушел из «Фурансу дза», и вместе с Киёси мы образовали комический дуэт «Два Бита». Конечно, очень здорово получить возможность выступать в театре «Сётику», однако работы у нас практически не было. Гонорар составлял тысячу пятьсот иен в день, но мы делили его на двоих, так что я получал семьсот пятьдесят иен. И рассчитывать можно было максимум на десять дней выступлений подряд. По сравнению с работой в «Фурансу дза» настали очень тяжелые времена.

И вот в какой-то из дней стою я себе на сцене в театре и вдруг вижу в зале знакомое лицо. Один из бывших моих соседей случайно зашел посмотреть представление.

Когда наше выступление закончилось, он пришел за кулисы. И говорит: «Такэ-тян! Ну и удивился же я, когда тебя на сцене увидел!» Слово за слово, и вдруг он спрашивает, вижусь ли я с мамашей. Я говорю, что нет, не вижусь. А он мне: «Слушай, приезжай домой! Она все равно знает, что ты в комики подался. Да и слухи разные ходят…»

Вот после этого я и приехал домой. Вернулся в «родные пенаты» после пяти лет разлуки, а может, и больше. Набрал побольше воздуха в легкие, открыл дверь родного дома и громко сказал:

– Я вернулся!

И тут же, прямо с порога, понеслось:

– Немедленно уходи с этой работы! Ишь ты, в артисты он подался! Мало мне бабули!

Мамаша как только меня увидела, так сразу и раскричалась, да еще с такой злобой!

– Откуда в нашей родне эта кровь артистическая взялась? Да еще и в тебе, видишь ли, течет! Бросай ты это дело, все равно не станешь знаменитым! Если пойдешь снова учиться, денег дам. Давай возвращайся!

– Ни за что! Не буду я учиться, – отвечаю я.

А она мне снова:

– Ну почему ты всегда такой упрямый?!

От нашей встречи она вовсе не растрогалась. И кричала, и злилась, и все время сверлила меня взглядом. Вот так и прошло все время, проведенное мной в родном доме. Встретившись с мамашей, мы тут же вернулись к привычным взаимоотношениям «мать-сын". И мне оставалось только бормотать: «Да ладно, брось, чего ты злишься?!» А что еще говорить, я ведь пустил псу под хвост все, что она сделала для меня – и за учебу платила, и квартиру мне снимала. Пока она читала мне проповеди, я припомнил все свои грехи.

Но с другой стороны, это было впервые, когда я по-настоящему ощутил свою вину перед ней и почувствовал себя равным мамаше. Когда я полностью избавился от мамашиной опеки, то осознал это самое «равенство». Хотя у меня не появилось желания бить себя в грудь и просить прощения… Наоборот, я решил доказать ей, что способен на многое. А значит, нужно было стать знаменитым, только и всего! При этом мне не приходило в голову, что я стану делать, если мой амбициозный план провалится.

Сейчас-то я могу об этом рассуждать. Если бы я не прославился, то уж точно не ел бы сегодня «камамэси». Не было бы ни пива, ни первого класса в поезде. И вряд ли бы я поехал навещать мамашу в больницу. Наверное, играл бы в каком-нибудь захолустном театрике и совсем бросил общаться с семьей. Может быть, я вернулся тогда домой, поскольку почувствовал, что уже завоевал некую популярность и начал строить планы на будущее. А ведь я помню многих своих собратьев, которые выступали в стрип-барах, рассказывали анекдоты в промежутках между танцами, но так и не смогли прославиться. И до сих пор не кажут носа в родной дом.

Когда меня наконец стали приглашать на телевидение и зарплата моя перевалила за миллион иен, что-то кольнуло у меня в груди, и я снова решил съездить домой. И начал волноваться, еще только взяв в руки трубку, чтобы позвонить родителям.

К телефону подошла мамаша. И говорит:

– Броде ты на телевидении выступаешь. Зарабатываешь-то хоть прилично?

Мне послышалась в ее словах какая-то забота, я и ответил:

– Да вроде ничего, на жизнь хватает.

А она мне тут же и заявляет:

– Подкинь мне деньжат на расходы.

То есть сразу клянчить начала! Ну просто несчастье какое-то, а не мать родная!

Я-то думал поразить ее воображение и приготовил тридцать тысяч иен. Повел в ресторан поесть суси, а потом хотел красиво сделать подарок со словами «мамочка, вот тебе от меня…». А она выхватила конверт и в лоб спросила, сколько там. Я, раздуваясь от гордости, говорю – триста тысяч. А она мне в ответ, да еще с обычной злобой:

– И только-то?! Из-за каких-то трехсот тысяч такую важную рожу корчишь, смех один!

И что мне прикажете делать? Я дал себе слово, что рассорился с ней окончательно, и что после этого раза ноги моей в родительском доме больше не будет!

Однако на свою беду я оставил мамаше номер телефона. После этого регулярно, раз в два-три месяца, в моей квартире раздавался звонок. И это всегда было требование денег…

– У меня кончились деньги… Дай мне денег…

Мне было печально это слышать, поскольку я не мог смириться с тем, что мамаша хотела от меня только денег и ничего больше. Но я думал: она же меня родила и воспитала, и я отдаю ей долги. И потом мне казалось, что человек, настрадавшись от бедности, должен ценить деньги так же, как и жизнь.

И в благодарность за все это, когда я попал в полицию, она говорила: «Пусть ему вынесут смертный приговор», а когда разбился в аварии: «Чтоб ты сдох!» Не язык у нее, а просто жало ядовитой змеи! От кого, от кого, а от собственной матери слышать такое было невыносимо. Я страшно обижался, звонил мамаше, а она говорила:

– Если я тебя не буду ругать, ты не будешь злиться и не будешь выглядеть естественно перед публикой.

У нее вечно находились какие-то убедительные доводы. Мне так и не удалось понять, говорила ли она это, думая обо мне с любовью или же считая, что сын Кикудзиро может быть только дураком.

При этом за моей спиной она все время обо мне хлопотала. Когда я стал работать с продюсерской компанией «Ота продакшн», мамаша ездила их благодарить. Это меня совсем запутало. А когда я ушел от них и стал работать самостоятельно, она, как я узнал потом, ездила к ним извиняться, говоря: «Не держите на него зла. Вы же знаете, в жизни всякое бывает».

Мамаша смотрела все мои выступления по телевидению, а потом звонила мне и говорила с интонациями заправского критика:

– Ну какую ты чушь все время несешь! «Убей бабушку» – что за бред! Все соседки сердятся, мол, мелет всякую ерунду. Когда же, наконец, ты станешь рассказывать что-нибудь приличное?

Я думал: «Давай, говори что хочешь! Неужели и в таком возрасте, думая о матери, я по-прежнему не могу разобраться в собственных чувствах? Неужели наше сражение еще не закончено?»

В конце концов я начал сильно нервничать. Мне казалось, что жизнь моя – это просто какой-то танец марионетки на ниточках, а за ниточки дергает мамаша.

– Эх, надо выпить еще пивка! – сказал я себе.

Но когда открыл новую банку, пена с шипением рванулась наружу и забрызгала мне лицо. Мне показалось, что это мамаша шипит от злости.

* * *

Пока я вытирал лицо, поезд проехал тоннель Усуи тогэ, и вся местность, открывшаяся моему взгляду, вдруг заблестела, словно засыпанная серебристой снежной пудрой. Распогодилось, стало свежо и морозно. Зря я пил такое холодное пиво. Ведь я уже не молод. Если выпью слишком много, потом только и буду в туалет бегать.

И матери уже девяносто два. Тут уж просто так не скажешь: «Постарела». И слух у нее испортился, а тут еще и остеопороз.

И по телефону только и слышишь от нее: «Чего? Не понимаю! Повтори!» Оттого, что не слышит, она еще больше нервничает и злится: «Ни черта не понимаю. Дурак!»

На самом деле сердится мамаша на саму себя. Сестра рассказывала, как мамаша швырнула слуховой аппарат со словами «как эта гадость мешает!» И палку бросила тоже, потому что «гадость». Правда, потом, пошатываясь и постанывая, пошла ее поднимать. Я представил эту сценку, засмеялся и долго не мог остановиться.

Очки она тоже, похоже, не любит. Тоже кричит «какая гадость» и выкидывает.

Что значит «стареть»? В последнее время меня тоже многое раздражает. Когда читаю и становится плохо видно, надеваю очки. Но когда понимаю, что читаю в очках, что-то словно щелкает в голове: «С чего вдруг со мной это происходит?»

Мамаша, кстати, не любит стариков… Постоянно говорит о них всякие гадости типа:

– Глядеть противно! Что за развалина, еле ползет и шатается! Эта долго не протянет!

Невольно приходит в голову мысль: «А про себя подумала? Тебе тоже не сто лет жить!»

– Бабуля, что там стоит, совсем плоха. Заговаривается, не помнит, о чем говорила.

Но, может, мамаша все это говорит, чтобы взбодрить себя?

Станцию Каруидзава, куда я наконец-то приехал, ремонтировали, и там стоял страшный шум. Все вокруг было затянуто грязноватой пленкой. Впечатление об изысканном курорте, в одной из церквей которого хотелось бы совершить свадебный обряд, испарилось как дым. К тому же машина, которая должна была встретить меня на привокзальной площади, отсутствовала напрочь.

Кстати, о каком это обряде я рассуждаю? И свадьбы-то у меня никакой не было, и я даже не припомню, чтобы мы ходили в мэрию. Просто в какой-то день жена сходила с моей печатью в управу, подписала бумагу, и так мы официально стали супругами.

Пожалуй, единственным «праздничным» мероприятием стал визит моей жены к мамаше. Когда она вернулась, то чувствовала себя немного не в своей тарелке от огромного количества проповедей, выпавших на ее долю.

– Ты должна вести себя как подобает! А что у вас с деньгами? Смотри, он – артист, обязательно останется без работы, так что деньги копи и не транжирь, поняла? И у меня не вздумай просить, все равно денег нет ни гроша…

И так далее, и тому подобное… А напоследок мамаша объявила:

– Каждый месяц будешь присылать мне 10 ООО иен, поняла?!

Конечно, с таким мужем, как у мамаши, это было естественно, но, видимо, она считала, что мужчинами всегда надо манипулировать. В голове у нее засела только одна мысль: женщина должна вертеть мужем, чтобы сохранить семью. Поэтому и мою жену она учила, как надо правильно мною управлять.

Мамаша постоянно твердила, что у меня масса женщин и сплошные проблемы, звонила жене и говорила:

– Ты уж прости меня, но этот дурень все время делает глупости. Но ты не вздумай просто так от него уходить. Все, что можешь взять, бери обязательно!

Конечно, если у жены такой «учитель», у мужа никаких шансов на победу. А уж женщины всегда заодно.

Но как только в газетах начали судачить о том, что я, похоже, развожусь, мамаша сразу же позвонила мне:

– Дурень ты этакий! Ты что, заставляешь жену плакать? Это тебе даром не пройдет! Прекрати ее мучить да поезжай за ней сейчас же! Знаешь ведь, один раз разведешься, потом только и станешь разводиться все время. Это уже будет привычным делом. Развлекайся лучше по-тихому, понял?

А как-то в другой раз позвонила жене со словами: «Не волнуйся, все что нужно, я с ним обсудила» и успокаивала ее как могла. И если мы ссорились, жена обязательно убегала к мамаше. И уж тогда вдвоем они ругали меня так, что на благополучный исход конфликта надеяться не стоило.

Когда брат перестраивал дом, я сказал ему, что не стоит поселять мамашу в проходной комнате, ей будет неудобно. Он решил проявить заботу и отвел для нее комнату на втором этаже, тихую и солнечную. И что, как вы думаете, сказала эта мерзкая старуха? «Сделали из меня отщепенку какую-то, поселили в самой дальней комнате!» И твердила это не останавливаясь. Поэтому выделили ей комнату на первом эталсе, прямо рядом с входной дверью. Так что когда кто-то приходил и здоровался, мамаша тут же появлялась с неизменным «добро пожаловать» и зеленым чаем для гостя.

Вроде бы все устроилось отлично, но очень скоро она мне позвонила:

– Ты не представляешь, Такэси! Масару, этот бездельник, засунул меня буквально в проходной двор, а не в комнату. Кто бы ни пришел, я и встречать должна, и чай подавать, и беседами развлекать, прямо с ума схожу!

Мне иногда даже кажется, что у мамаши стало плохо со зрением и слухом, и ноги плоховато ходят, но зато злословить она научилась еще более изощренно…

Сына старшего брата зовут Хидэ, так вот этому самому Хидэ мамаша заявила:

– Слушай, Хидэ, поступай-ка в институт. Поступишь, я тебе машину подарю. А деньги у того дурака выманю. Ты понял, какая я хорошая бабушка?!

«Тот дурак», о котором она так грубо говорила, это я, конечно.

С каждым годом мамаша становилась все более злобной, но, может, это от одиночества? И в больницу в Каруидзаве ее отправили для того, чтобы в доме для престарелых она завела себе друзей. Когда тебе столько лет, друзья молодости один за другим болеют и умирают, и ты остаешься совсем один.

Сестра рассказывала, что у мамаши появилась приятельница, с которой они хорошо ладили. И вроде новая подруга из Нагано, из какой-то известной семьи. Так что теперь каждому, кто приходит ее навестить, мамаша твердит:

– Она совсем из другой семьи. Очень приличная женщина. А с каким достоинством держится!

Или вот такое высказывание:

– Она очень приличная женщина, и нам есть о чем поговорить. Совсем не похожа на местных бабулек. Она из очень известной семьи.

Все это смешно, но она так воспринимает окружающих. С другой стороны, это значит, что у нее по-прежнему есть комплексы, но, может быть, в этом и кроется секрет долголетия.

* * *

Я так долго ждал на привокзальной площади, что устал и начал думать – еще чуть-чуть, и я превращусь в ледяную статую. Тут наконец и сестра появилась. Я начал ей выговаривать, а она мне: «Я и на пять минут не опоздала». Я ей говорю: «Как ты похожа на мать, совсем не обращаешь внимания на мелочи!» В общем, посмеялись вместе. Сестра сказала, что больница совсем не далеко, минут пять пешком, и мы пошли рядышком, разговаривая о матери:

– Она все твердит: мне, мол, недолго осталось.

– Да не может быть. Эта старушка всегда себе на уме.

– Но на этот раз она настроена серьезно, и тебя очень хотела повидать. А вот это мама просила тебе передать, когда ты будешь уходить. Что уж там, я не знаю…

И сестра отдала мне какую-то странную сумочку со словами:

– Просила передать тебе перед уходом, как будто сама не может отдать. Правда, странно?

– Может уже раздает вещи на память перед кончиной?

– Ты что, Такэси? Что ты за ерунду мелешь?! – И сестра заехала мне по лбу просто с нечеловеческой силой, словно дух мамаши в нее вселился.

В больнице о нас позаботились и приготовили отдельную комнату для свиданий. Сказали, мол, в палате лежат другие бабушки, они не дадут вам спокойно поговорить с матерью.

Сестра пояснила мне, что когда мамаше надо выйти из палаты, ее возит медсестра на коляске. Но сегодня перед самой дверью комнаты, в которой мы сидели, мамаша вдруг заявила, что может встать и идти сама. Как медсестра ее ни уговаривала – мол, не стоит, вы только после операции, лучше вам посидеть – все равно она встала и торопливо пошла в комнату.

Когда мамаша увидела нас, то сразу заулыбалась, но тут же протянула руку и спросила:

– Ты привез подарочные сертификаты, что я просила?

Делать нечего, я отсчитал наличные, сколько она сказала, и за портьерой передал ей. Правда, как потом оказалось, денег у нее не взяли. Вежливо отказались, мол, в больнице свои правила и все такое… А мамаша все твердила: «Могли бы и взять, что тут особенного! В следующий раз принесем фрукты, будем менять стратегию» – и озаботилась этим делом очень серьезно.

Потом попросила меня пойти поздороваться с соседками по палате, прямо за рукав потащила. Я сходил, и мы с сестрой снова вернулись в отведенную для нас комнату, а там она и вопрошает с таким радостным лицом:

– Ну как? Видел бабушку, мою соседку напротив. Ну такая дура, такая дура!

– Зачем же так обзываться?

– Но так и есть! Ей что ни скажешь, ничего не понимает. Та, что ближе к двери, хорошая, а эта – ну полная дура!

И говорит, и говорит, и настроение у нее все улучшается… В общем, полный парад злословия.

* * *

Мы собрались в больнице втроем – мамаша и мы с сестрой. Пожалуй, последний раз мы встречались, когда умер папаня. Он ушел из жизни после долгих лет болезни, последние годы был прикован к постели, и я помню, что нас тогда охватило какое-то странное оживление.

Папаня слег, когда я начал выступать в театре и после того, когда мы с мамашей заключили некое перемирие. И как-то так получилось, что я стал помогать ухаживать за отцом в больнице. Братья работали в фирмах, были заняты каждый день, поэтому мы дежурили в палате по очереди – мамаша, сестра, я и жена старшего брата. По правде говоря, я не хотел туда идти, но члены женской «команды» одна за другой заболевали, выбывали из строя, и потом это все-таки был мой родной отец… Мать мне приказала, и у меня не было другого выхода, кроме как подчиниться.

– Такэси, ты должен, ведь ты самый младший! – объявила она мне.

Я пытался сопротивляться, говорил, что у меня выступление в театре, но она говорила, мол, тогда приходи вечером. Делать было нечего, я приходил после восьми вечера и спал рядом с отцовской кроватью до утра. Но каким же холодным оказался больничный пол! Сколько ни стели на него одеял, выспаться невозможно. Потом наступало утро, и я уходил в театр. Все это повторялось бесконечно, и я просто начал сходить с ума. После бессонной ночи в больнице смешить публику становилось все труднее и труднее.

Когда мне вдруг подвернулась поездка в Нагоя, я вздохнул с облегчением. Ведь это был шанс избавиться от дежурств в больнице! Я сказал мамаше, что мне надо уехать на десять дней в Нагоя, а она с такой обидой говорит: «Ну езжай, чего уж там! Как-нибудь без тебя справимся!»

Они забрали папаню домой. Потом ему стало хуже, и он снова вернулся в больницу. А потом то выписывался, то опять проводил месяц за месяцем под присмотром врачей. Когда его состояние ухудшалось, он ложился в больницу, когда состояние как-то стабилизировалось, он возвращался домой. И так продолжалось до бесконечности.

В один из вечеров мамаша сказала как-то очень проникновенно:

– Знаешь, отец на самом деле может ходить. Вот ведь дурень старый! Он просто духом ослаб и слег. Просто сам так захотел.

Такая жизнь продолжалась долго, и в конце концов папани не стало. Мы были рядом с ним в последнюю минуту его жизни, а потом мамаша как-то сникла.

– Отцу было тяжело, наверное, – шептала она, вытирая его тело.

– Что же ты наделал? – говорила она тихонько, и я подумал, что на самом деле она очень опечалена.

Папаня был пьяницей, часто избивал мать, пинал ее ногами, и она каждый раз плакала. И все же они много лет прожили вместе, значит, между ними была та непонятная любовь, объяснить которую могли бы только они оба. Я много думал об этом, и меня всегда охватывало странное чувство.

После таких сцен мамаша всегда плакала, а бабушка извинялась.

«Прости меня за этого дурака. Мой сынок такой идиот. Может, мне его прикончить?!» – вот такие странные у нее были утешения.

Но при этом мамаша ни разу не пыталась уйти из дома. Хотя нет, один раз она убежала к десятнику красильщиков. Папаня ее избил, и она в слезах выскочила из дома. Спустя какое-то время пришел десятник и начал его нещадно ругать: «Кику, что ты творишь?!»

Десятник в те времена был человеком авторитетным. Он часто мирил людей, многим помогал решать их проблемы. Он даже мог приструнить якудза. После того случая папаша немного присмирел.

Такэси, что ты замолчал? Наверное, вспомнил отца-покойника? Он на самом деле был никудышным человеком…

Голос мамаши вернул меня к действительности. Я не собирался провести столько времени в больнице. Январские дни коротки, и за окном уже наступили сумерки. Мамаша, видимо, почувствовала, что я собрался уезжать, и решила, что мне нужно познакомиться со всеми медсестрами. Тут же отправила сиделку, чтобы она привела весь медперсонал.

Мамаша называла каждую по имени, а я слегка кланялся. Эта церемония привела меня в некоторое замешательство. Я с детства не любил такие дурацкие ситуации.

Потом мамаша захотела, чтобы я встретился с лечащим врачом, и я пошел в смотровой кабинет. К счастью, больных там в это время не было, и доктор рассказал мне о ходе ее болезни. По его словам, мамаша совсем не так тяжело больна, как ей кажется. И вообще, для ее возраста у нее прекрасно работает голова.

– Еще бы, если у нее язык так здорово работает, то с головой уж точно все в порядке! – пробормотал я себе под нос.

Врач еще сказал, что кости у мамаши стали очень хрупкими. Лечение, конечно, проводится в полном объеме, но возраст есть возраст, и с этим ничего не поделаешь.

Стоило мне сказать: «Я поехал», как мать схватила меня за руку и прошептала: «Такэ-тян!» – а глаза уже на мокром месте. Но когда я добавил, что обязательно приеду еще, думая этими словами подсластить пилюлю, она вдруг снова стала «железной леди» и заявила, что «вовсе не стоит себя утруждать». Достаточно, мол, появиться один раз, последний.

Да еще добавила:

– Когда ты приедешь в следующий раз, я уже буду называться по-друго-му. У меня будет уже посмертное имя. Похороны пусть будут в Нагано, а ты можешь приехать, только чтобы зажечь ароматические палочки.

В каждом слове чувствовался ее обычный сильный характер.

Когда мы вместе с сестрой медленно шли под горку, спускаясь к станции, она мне сказала про мамашу:

– Знаешь, это она так перед тобой храбрится, а на самом деле была рада до слез. Вчера вообще был какой-то ужас. Так разволновалась, что не могла заснуть.

Я кивнул в ответ. И сестра продолжила:

– Просто, когда она тебя видит, то всегда становится суровой. А на самом деле она была очень-очень рада.

Мне повезло: когда мы пришли на станцию, как раз подходил поезд.

– Как-нибудь еще приеду. Мамаше передавай привет, – я помахал сестре на прощание.

Купил в киоске пива и быстренько запрыгнул в вагон, который стоял на путях прямо передо мной. На этот раз пассажиров почти не было.

Проехали тоннель, проехали станцию с «камамэси», вдалеке показались огни города Такасаки. И тут я вспомнил: «Постой-ка! А что же в том свертке, который мне отдала сестра по дороге в больницу. Что это за прощальный подарок?»

Врач в больнице говорил, что у нее с головой все в порядке, но я, размышляя о том, какой же подарок на память может содержаться в маленькой грязноватой сумочке, решил: может, мамаша все же потеряла ясность ума? И раздумывая, не может ли там быть набедренная повязка «фундоси», которую носил Кикудзиро, вытащил наружу содержимое.

Бог ты мой! Я просто онемел от изумления. Это была сберкнижка на мое имя. Я начал переворачивать страницы, и перед глазами замелькали цифры, которые показались мне смутно знакомыми.

… апреля 1976 года – 300 ООО… июля 1976 года – 200 ООО Все деньги, что я ей отдавал, не тратя ни одной иены, она откладывала на мой счет! Триста тысяч, двести тысяч… Последняя дата – всего месяц назад. Сбоку от даты стоял штамп отделения банка на почте в Каруидзаве. На моем счету было почти десять миллионов.

Огни за стеклом поезда начали двоиться у меня в глазах. Девять шансов из десяти – я должен был выиграть наше сражение с мамашей… но последний ее поступок все окончательно перевернул.

Я вспомнил, что говорили мне братья:

– Мамаша все время беспокоится о тебе, Такэси. Она часто говорит, что никогда не знаешь, когда слава покинет артиста. И вспоминает, как трудно было жить, когда у мужа не стало работы. Если бы не было скопленных денег, то вообще, мол, хоть по миру иди. А Такэси-то, дурак, все деньги, что зарабатывает, тут же и тратит.