355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Тахар Бенджеллун » Священная ночь » Текст книги (страница 1)
Священная ночь
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 03:39

Текст книги "Священная ночь"


Автор книги: Тахар Бенджеллун



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Тахар Бенджеллун
Священная ночь

Предисловие

Слегка запоздалое знакомство русского читателя с творчеством знаменитого марокканца Тахара Бенджеллуна (род. в 1944 г.), чьи двадцать с лишним книг переведены почти на все европейские и несколько восточных языков, естественно, должно начаться с романа, получившего Гонкуровскую премию (1987). Хотя «Священная ночь» не самое, быть может, главное творение писателя – прозаика и поэта, создавшего много прекрасных произведений, посвященных родной стране.

В Марокко Тахар Бенджеллун стал широко известен после публикации сборника стихов «Люди под саваном молчания» (1971). В нем смело и одновременно «горько» создан образ древней и прекрасной земли, на которой не «избывает народное горе», «царит нищета», «зарыта мечта о свободе», болят «шрамы памяти» о «гордом времени» борьбы с угнетателями… Правда, молодого писателя, прочно связанного с антимонархическим движением и «революционным» дыханием новой культуры, не постигла участь его не менее знаменитого предшественника – Дриса Шрайби, чей роман «Простое прошедшее», разоблачавший еще в 50-е годы чудовищные контрасты жизни Марокко, был запрещен, изъят из всех библиотек страны, а сам писатель практически в течение двадцати пяти лет был «персоной нон грата» на родине. Судьба Тахара Бенджеллуна сложилась более счастливо. Он продолжал писать и публиковать одно за другим произведения, где, по словам его соотечественника и современника – писателя и поэта Мохаммеда Хайреддина, «звучит голос самой марокканской земли – высшей точки человеческой драмы».

Роман-поэма «Харруда» (1973), роман-сказка «Моха-безумец, Моха-мудрец» (1978), роман-путешествие «Молитва об отсутствующем» (1981), сборник стихов «Миндальные деревья умерли от ран» (1976), роман-притча «Писарь» (1983) и многие другие книги Т. Бенджеллуна– произведения, в которых дышит современная история Марокко, оживают картины его прошлого, открывают свои «тайны» прекрасные города, каждый из которых (Фес, Марракеш, Танжер, Тетуан, Рабат, Касабланка) – своеобразный лик родной и любимой писателем земли. О ее былом величии и о пережитой ей трагедии – «отнятой у народа свободе» – Тахар Бенджеллун свидетельствует ярко, пристрастно, в традиции народных легенд и преданий, которые и сегодня еще звучат из уст бродячих рассказчиков на площадях и у стен мечетей.

Но Тахар Бенджеллун как подлинный патриот не только досконально знает свою родину и вдохновенно пишет ее портрет, но и как гражданин мира дарит читателям удивительные образы Палестины, Ливана, Италии и, конечно же, Франции. Он внимательно следит за судьбой своих соотечественников, рабочих-эмигрантов, оказавшихся на Западе людьми «второго сорта», униженными и отброшенными на обочину жизни.

После зашиты докторской диссертации по социопсихологии Тахар Бенджеллун руководил в Париже Центром психологической помощи иммигрантам-магрибиниам, и этот печальный опыт общения с «потерявшими родные корни» людьми лег в основу повести-притчи «Одиночное заключение» (1976), эссе «Самое глубокое одиночество» (1977) и социально-политического памфлета «Французское гостеприимство» (1984), многократно переиздававшегося (как, впрочем, и другие произведения) во Франции. Романы Тахара Бенджеллуна, написанные на «западном» материале, но о проблемах своего мира, о судьбах иммигрантов, такие, как «Опустив глаза» (1991), «Горечь винограда» (1996), сборник новелл «Слепой ангел» (1992), еще раз подтверждают, что и по сей день необходимо анализировать и показывать проблемы отчуждения человека на чужбине, где его жизнь превращается в ощущение своей «выброшенности на холодный берег», своего «изгойства» и «окраинности», что становится признаком «человека, затерянного между двумя мирами», исполненного горечи, а порой и желания мести за сломанную западной цивилизацией жизнь. Благодаря глубокому психологическому анализу, социальному реализму и мастерству рассказчика писателю удается тепло, просто и, как это ни парадоксально, по-доброму показать самые болевые точки жизни соотечественников. Несмотря на все политические перипетии жизни своей родины, Т. Бенджеллун в силу общественного темперамента всегда находит способы выявить молодые таланты, издать антологии начинающих поэтов и прозаиков, систематически выступает с публичными лекциями о состоянии культуры в Марокко и Магрибе в целом. Его знают и как корреспондента газеты «Монд» – он присылает статьи из самых «горячих точек» планеты, в которых высказывает зачастую резкие суждения по вопросам современной мировой политики. А его книга «Что такое современный расизм» (1998), написанная в форме диалога с дочерью, во многих учебных заведениях успела стать своего рода учебным пособием.

Пожалуй, никто из марокканцев так много, ярко и талантливо не писал о самой главной «боли» своей родины – о положении женщины в мусульманском обществе, о власти традиции, патриархальной семье, оковах религиозной догмы, засилье суеверий и предрассудков. В своих произведениях («Харруда», 1973; «Песчаное дитя», 1985; «Священная ночь», 1987; «Ночь ошибки», 1997) Тахар Бенджеллун размышляет о судьбе мусульманки в современном мире, о трагедии человека, «обреченного на молчание» в стране, где на исходе XX в. сохраняются средневековые нормы социальных и семейных отношений.

Надо отметить, что стилистика писателя – воссоздавать реальный срез реальной исторической эпохи в образах метафорических, поэтически «сгущенных», часто аллегорических, сказочных, а также использовать синтетические литературные формы, такие, как роман-поэма, роман-сказка и т. д. Это делается не для того, чтобы лишний раз подтвердить свою приверженность традиции народного повествования или привлечь внимание западного читателя экзотическим ориентализмом. Писатель пробует все, чтобы усилить мелодику мотивов, вызвать общественный резонанс, и художественный мир его произведений, несмотря на их внешнюю традиционность, оказывается чрезвычайно актуальным и волнующим.

Романы «Песчаное дитя» и «Священная ночь» тоже написаны в сказовом ключе: наряду с приемами метафоризации, фольклорными, религиозно-мистическими мотивами используются и исторические параллели, и документальные вкрапления. Все это, с нашей точки зрения, лишь усиливает экспрессию повествования, а порой и «вуалирует» прямой протест автора против многих явлений национальной реальности.

Возможно, именно поэтому дилогия, особенно ее второй роман, и стала событием литературной жизни конца 80-х годов и была отмечена одной из самых престижных премий Европы – Гонкуровской.

Но поскольку оба входящих в дилогию произведения связаны между собой общим истоком, скажем несколько слов о романе «Призрачное (или, как называет его автор, «песчаное») дитя». Это произведение, хотя и искусно стилизованное под занимательные рассказы бродячих сказителей, собирающих в мавританских кофейнях и на базарных площадях марокканских городов огромные толпы народа, – современная притча, но со свойственным народным историям разнообразием концовок: каждый слушатель припоминает что-то похожее либо случавшееся с ним, а заодно сообщает новые подробности, которые рассказчик в другом месте уже естественно вводит в сюжет. Таким образом создается легенда о седьмой девочке, родившейся в несчастливой семье, которой Бог так и не послал мальчика. Отец, потерявший рассудок от очередной «неудачи» с рождением сына, называет ее Ахмедом. Под пером современного писателя занимательная история превращается в трагическую повесть о социальном мираже, фантоме, существе, имеющем плоть, но ставшем бесплотным призраком, имеющим лик, но обезличенным религиозным и социальным бесправием, рожденным в богатом доме, но ставшим бездомным бродягой, сумевшим отомстить своим насильникам, но так и оставшимся неотмщенным за вековое насилие, творимое над женщиной в этой стране… История человека, избавившего себя от диктата патриархальной семьи, но умершего в звериной клетке, выставленным напоказ толпе, – вот вкратце коллизия романа «Песчаное дитя».

Но повествование со скорбным концом не устраивает, как водится в народных романах, всех слушателей, и некоторые начинают уверять рассказчика, что Ахмед, поняв, что он женщина, не разделил трагическую судьбу героини, но ушел из жизни «потихоньку», обратив свой взор к небу… Другие припоминали героические сюжеты, в которых под именем легендарного арабского рыцаря, защитника простых людей – Антары, скрывалась женщина, да так и погибла с оружием в руках, и, только сняв с нее доспехи, люди узнали, кто был их спасителем, державшим в страхе армию врага…

Вводя в текст романа разные параллели – легендарные, реальные, фантастические, писатель уплотняет и развивает сюжет, насыщая традиционное для народного повествования нравоучение современным социальным и политическим смыслом. И хотя воссозданное сказание о «призрачном» ребенке так и не обрело в книге Бенджеллуна определенного конца, рассказанная история сама уходила в «песок», а различные версии завершения необыкновенной жизни героини лишний раз свидетельствовали о том, что ее дальнейшая судьба не столько туманна, неопределенна, сколько еще недосказана самой реальностью. Поэтому стадия «предшествования жизни», показанная в первой книге дилогии, логически переходит в «Священной ночи» в стадию «овладения жизнью», показанную писателем лишь как одна из возможных попыток преодоления судьбы. Эту историю, «подлинную» версию своего «воскресения» и «преображения», рассказывает сама героиня. Причем преднамеренность сообщения правды и только правды, мотивируемая тяжестью всего невысказанного ранее, утаенного или скрытого, и невозможность дальнейшего существования, продвижения героини к будущему без устранения груза прошлого – немаловажная деталь в структуре романа.

В священную для мусульман ночь – на двадцать седьмое число месяца рамадан, именуемую «ночь судьбы» (или «могущества»), когда должны исполняться все надежды на милость Всемогущего, умирающий отец героини, все еще считавшей себя сыном, поведал ей правду о ее рождении, правду об украденной у нее женской жизни. И постепенно женщина освобождается от долгих лет обмана, от призрачности бытия, обретает новое дыхание и надежду на возрождение.

Слабый огонек свечи у изголовья умиравшего отца – символа Прошлого – постепенно замешается разгорающимся пламенем зари, и сама ночь, даровавшая героине Знание, становится источником вспыхнувшего Света Прозрения.

К этому образу, особо значимому в поэтике романа, и стянут весь пучок сюжетных «лучей». Невиданной силы свет прольется на героиню у могилы отца, где перед ее взором возникнут видения и сияющих «белых всадников», увлекающих ее вдаль, от «пропасти» прежних лет.

Посланница «ночи судьбы» понесет очищение в душный и мрачный мир обретенной реальности и вновь переживет новые муки и страдания, подвергнется пыткам и издевательствам над телом и душой. Ее религией станет Свет – не только Знания, Прозрения, Любви, но и человеческой солидарности, свет, способный «преодолеть мрак» невежества, отсталости, косности. И ее «предназначение Свету», которое в романе решается в соответствии с суфийской традицией как восхождение на священную гору, с вершины которой и льется свет истины, становится метафорой будущего очищения, избавления от мрака самого общества, униженного ханжеством, мифами извращенной обыденным сознанием религии и опустошенного бездуховностью.

Обыгрывая или по-своему интерпретируя мистический мотив восхождения человека к свету Абсолюта, Бенджеллун наделяет его аллегорической функцией вытеснения Мрака из жизни, где женщина, рождающая жизнь, лишена права распоряжаться своей судьбой.

Превращая Свет Истины в особого рода Маяк, стоящий на дороге Знания и Правды, писатель по-своему десакрализует традиционный мотив, возвращая ему земную сущность извечного стремления человека к свободе и счастью. Способность Бенджеллуна-художника удерживать смысл изображаемого на земных основах, возвращать унесенную романной фантазией мысль читателя к окружающей реальности, по-своему осуществлять «нисхождение» небесного Света и освещать им волнующие писателя проблемы национальной реальности и сделала «Священную ночь» событием литературной жизни.

Свет – лейтмотив всего творчества Тахара Бенджеллуна – от стихов 70-х годов до романа «Приют бедняков», написанного в 1999 г. Он присутствует в масштабном полотне художественного пространства всех произведений Бенджеллуна, протянувшемся от Марокко до Франции, в огромной галерее человеческих судеб, запечатленных и в таких масштабных романах, как «Опустив глаза», «Ночь ошибки», «Приют бедняков», и в более камерных – «День молчания в Танжере» (1990), «Человек сломавшийся» (1994), в его повестях и рассказах, пьесах и эссе, художественной и политической публицистике. Объяснение этому можно, конечно, искать в особой эстетической ориентации художника, стремящегося «согреть» Светом Надежды свое творчество. Но произведения Тахара Бенджеллуна лучше читать и в контексте истории его страны и его народа. И тогда будет понятно то страстное ожидание рассвета жизни, о котором сказал писатель устами героя романа «Писарь»: «Повсюду, где бы я ни был, мне не хватало моей земли… И все время я ищу к ней дорогу, ищу выход из лабиринта, ищу дверь, открыв которую я увижу светлый простор…»

С.В.Прожогина

Пролог

Нет ничего важнее истины. Теперь я стала старой и могу наконец жить спокойно. Могу говорить, не страшась ни слов, ни времени. Хотя и чувствую тягостное бремя. Но давит на меня не груз лет, а все, что не было высказано, все, что я скрывала, о чем умалчивала. Не ведала я доселе, что память, вобравшая в себя молчание и застывшие взгляды, может превратиться в тяжкую ношу, которая навалилась на плечи, мешая идти.

Мне понадобилось немало времени, чтобы добраться до вас. Друзья Добра! Площадь осталась таким же замкнутым кругом. Словно безумие. Ничего не изменилось. Ни небо, ни люди.

Я рада, что теперь я с вами. Вы – мое спасение, свет моих очей. Морщин у меня много, и все они прекрасны. Те, что на лбу, – это следы и отпечаток истины. Они – сама гармония времени. А на ладонях – линии судьбы. Видите, как они перекрещиваются, указывая пути рока, рисуя звезду, упавшую в воды озера.

Они отражают историю моей жизни: каждая морщина – это целая вечность, дорога зимней ночью, чистый родник туманным утром, встреча в лесу, разлука, кладбище, палящее солнце… Вот тут на левой ладони – не линия, а шрам; однажды рядом остановилась смерть и протянула мне руку помощи. Быть может, она хотела спасти меня. Но я оттолкнула ее, повернувшись к ней спиной. Все очень просто, если не пытаться обратить течение реки вспять. В истории моей жизни нет ни величия, ни трагичности. Она просто странная. Я устояла перед жестокостью и насилием и удостоилась истинной страсти, став для всех загадкой. Долгое время я шла через пустыню; я преодолела ночь и приручила боль. Мне ведома «трезвая беспощадность лучших дней», тех самых дней, когда все кажется безмятежно спокойным.

Друзья Добра! То, что я собираюсь доверить вам, похоже на истину. Я обманывала. Я любила и предала. Я исколесила страну и прошла сквозь века. Не раз обрекала себя на изгнание, была одинока средь одиноких. И вот однажды, осенним днем, я почувствовала, что состарилась, но лицу моему возвращено было детство или, вернее, та самая невинность, которой меня лишили. Вспомните! Ведь я была ребенком с неясной и неустойчивой природой. Я была дочерью, скрытой от мира по воле отца, ибо, не имея сына, он чувствовал себя ущемленным, униженным. Вам, должно быть, известно, что я стала тем самым сыном, о котором он мечтал. Об остальном кому-то из вас ведомо, а кто-то слышал обрывки разговоров. На долю тех, кто отважился рассказать о жизни придуманного ребенка, созданного из песка и ветра, выпали невзгоды: одни потеряли вдруг память, другие чуть было не отдали Богу душу. Вам плели небылицы. Нельзя сказать, что они и впрямь отражали мою жизнь. Я жила взаперти, от всех в отдалении, и все-таки до меня доходили слухи. Но я ничему не удивлялась и ничем не тревожилась. Я знала: мое исчезновение породит самые невероятные толки, похожие на сказку. Но так как жизнь моя не сказка, мне хотелось бы восстановить истину и доверить вам тайну, хранимую под черным камнем, за семью замками в доме с высокими стенами в самом конце улочки.

Положение дел

После своей исповеди рассказчик снова исчез. Никто и не пытался его удерживать или вступать с ним в спор. Он встал, подобрал пожелтевший от времени манускрипт и, ни разу не обернувшись, растворился в толпе.

Те, кто слушал его, были поражены. Они не знали, что и думать об этом человеке, прославленном сказителе, любимце города. Он начинал рассказывать какую-нибудь историю, потом вдруг исчезал и возвращался вовсе не для того, чтобы продолжить ее, а чтобы признаться, что ее не следовало и начинать, ибо несчастье преследует его.

Некоторые уже не поддавались чарам. В их души закралось сомнение. Им не нравилось это внезапно наступавшее молчание, наполненное отсутствием и ожиданием. Они уже не верили человеку, словам которого внимали некогда с упоением. Они не сомневались, что он потерял память, только не решался признаться в этом. Возможно, сказитель и утратил память, но не воображение. И вот вам доказательство: он явился из пустыни с почерневшим от солнца лицом, с губами, растрескавшимися от зноя и жажды, с руками, огрубевшими от соприкосновения с камнями, с охрипшим голосом, словно в горле его застряли после песчаной бури мелкие кристаллики песка, со взором, устремленным куда-то ввысь и вдаль. Он разговаривал с кем-то невидимым, кто, верно, забрался на трон, установленный в поднебесье. И обращался к нему, словно призывая в свидетели. Публика следила за его жестами и его взглядом. Но ничего не видела. Некоторым мерещился некий старец на верблюде, не желающий ничего слушать и отмахивающийся от сказителя.

А тот бормотал непонятные фразы. В этом не было ничего удивительного. Очень часто он вставлял в свой рассказ слова неведомого языка. Но делал это так естественно, и люди понимали, что он хотел сказать. И даже смеялись, внимая с трудом пробивавшимся, скомканным фразам. Язык его то развязывался, то вдруг немел. Стыдясь кого, сказитель краснел. Он прекрасно сознавал, что теряет не разум – впрочем, не это его занимало, – а своих слушателей. Какая-то пара встала и молча удалилась. Ее примеру с недовольным ворчанием последовали двое мужчин. То был скверный знак. Из тех, кто собирался послушать Бушаиба, обычно никто не уходил. Никогда еще слушатели не чувствовали себя неудовлетворенными и не покидали кружок. Взгляд его оторвался от далекой точки в недосягаемой выси и с грустью устремился вослед уходящим; он не понимал, почему люди не хотят его больше слушать. Ему уже не верили. С этим он не мог примириться. Если человек был знаменитым сказителем, истинным властелином огромной площади, гостем королей и принцев, если он воспитал целое поколение трубадуров, провел год в Мекке, то не станет удерживать или звать назад тех, кто покидает его кружок. Нет, Бушаиб не опустится до этого, позабыв о достоинстве и чести. «Пускай эти люди уходят, – думал он, – печаль моя отныне неизбывна; она превратилась в мешок с камнями, который мне суждено нести до самой могилы!»

Я была там, закутанная в джеллабу[1]1
  Плащ из плотной шерстяной материи с капюшоном (примеч. пер.).


[Закрыть]
; я наблюдала за ним и ничего не говорила. Да и что я могла сказать, чтобы выразить свою любовь? Малейший неосторожный жест выдал бы хранимый им секрет, воплощением которого была я сама. Я слишком много всего знала, и мое присутствие здесь было не случайно. Я вернулась издалека. Наши взгляды встретились. Глаза его светились умом, который внушает страх. Но взор казался безумным, в нем отражалось что-то непостижимое. Он замер, узнав во мне призрак злосчастной поры. Заложив руки за спину, он кружил на месте. Я хранила спокойствие; ждала, вооружившись терпением мудрецов. Глаза его с нарастающей тревогой снова и снова обращались ко мне. Неужели он и впрямь узнал меня, хотя прежде никогда не видел? Ведь это он создал мой облик, наделил меня чертами характера и темпераментом. То было время, когда воображение его не знало удержу. А я была его мятежным, неуловимым творением. Но в памяти сказителя уже тогда наметились пробелы. Виной тому было безумие либо обман.

С тех пор прошло немало времени, и после всего, что мне довелось пережить, меня уже ничто не удивляло и не оскорбляло.

В Марракеш я приехала накануне, решив во что бы то ни стало встретиться со сказителем, которого моя история разорила. По какому-то наитию я знала, где его место, и сразу же распознала его слушателей. Я дожидалась его: так ждут друга, который предал, или изменившего возлюбленного. Ночь я провела в комнате, расположенной над торговыми рядами, где продают зерно. Где пахнет пылью и мочой мулов. Я проснулась с первыми лучами солнца и привела себя в порядок у фонтана мечети. Ничего не изменилось. Все осталось как было. Автовокзал по-прежнему был черен, словно печь, где выпекают хлеб. Кофейня так и стояла без дверей. Официант – плохо выбритый, с напомаженными волосами и съехавшей набок бабочкой, облаченный в одеяние, похожее на глаженый-переглаженый смокинг, лоснившийся от жирных пятен, – делал вид, будто знает меня. Такая уж у него была манера: называть посетителей по имени. Шагнув ко мне, он сказал без малейшего колебания, будто мы с ним были знакомы много лет:

– Как всегда, кофе с корицей погорячее и маисовую лепешку, матушка Фадила…

И ушел. Я даже не успела возразить ему: «Меня зовут не Фадила, я терпеть не могу корицы в кофе и предпочитаю твоей маисовой лепешке ячменный хлеб…»

Завтракала я по соседству с водителем грузовика из Шауи, который съел сваренную на пару баранью голову, выпил целый чайник чая с мятой, потом, рыгнув несколько раз, поблагодарил Всевышнего и Марракеш за то, что ему довелось так хорошо поесть с утра. Он взглянул на меня, словно желая разделить со мной свою радость. Я улыбнулась и помахала рукой, отгоняя дым кифа[2]2
  Смесь табака и гашиша (примеч. пер.).


[Закрыть]
, которым он дохнул мне в лицо. Увидев проехавшую на мопеде девушку, он погладил усы, всем своим видом давая понять, что после сытного завтрака для полного счастья не хватает такой вот крошки, причем предпочтительнее, конечно, девственницы.

Почистив зубы, он отдал объедки маленьким нищим, которые примостились в углу и мигом проглотили все, что оставалось на костях. Затем, сев за руль своего грузовика, развернулся и, притормозив возле кофейни, бросил в сторону официанта:

– До следующей недели, Чарли!

Уходя, я спросила официанта, что это за человек.

– Отъявленный грубиян! Думает, что ему все позволено. Зовет меня Чарли из-за того, что костюм мне велик, не по росту, пачкает стол и плюет на пол. Да еще считает себя неотразимым красавцем. А все потому, что одна немецкая туристка подсела однажды к нему в грузовик. Занимались там всякой пакостью, а потом целый год он этим хвастался. С тех пор по дороге и туда и обратно он обязательно останавливается, чтобы съесть баранью голову. Видите ли, матушка Фадила, этаким типам лучше бы никогда не вылезать из грузовика…

На площади было пустынно. Но мало-помалу она заполнялась, словно подмостки в театре. Первыми расположились сахрауи, жители Сахары, торговавшие всевозможными порошками: специями, хной, дикой мятой, а также другими измельченными и истолченными волшебными снадобьями. За ними следовали букинисты. Они разложили свои пожелтевшие манускрипты и стали жечь ладан.

Были и такие, кто ничего не продавал. Те садились на землю, скрестив ноги, и ждали. Сказители являлись последними. Причем каждый со своим ритуалом. Высокий, сухопарый мужчина начал с того, что развязал тюрбан и стал вытряхивать его: из него посыпался мелкий песок. Человек этот пришел с Юга. Он уселся на маленький чемоданчик из фанеры и в полном одиночестве, без единого слушателя, начал свое повествование. Я издалека видела, как он говорил и жестикулировал, словно находился в центре тесного круга. Я подошла к нему посреди фразы: «…вкус времени, которым лакомится свора собак. Оборачиваюсь, и кого я вижу? Скажите мне, верные спутники, отгадайте, друзья Добра, кого я увидел пред собою, величаво восседавшим на серебряной кобылице, не сломленного несчетными испытаниями, горделивого и прекрасного? Вкус у времени пресный. Хлеб черствый. Мясо отдает гнилью. Масло из верблюжьего молока прогоркло… прогоркло, как наше время, о друзья, идущие мимо… Стоит только вымолвить: жизнь – и одинокая хищная птица тут как тут…» Я была его единственной слушательницей. Он умолк, затем подошел ко мне и сказал доверительно:

– Если вы кого-то ищете, я помогу вам. Впрочем, я, быть может, и есть тот, кто вам нужен. Моя история красива. Сейчас еще рано ее рассказывать. Я подожду. Так кого же вы ищете: сына или мужа? Если это сын, он, должно быть, в Индии или в Китае. С мужем гораздо проще. Он, верно, стар, а старики имеют обыкновение проводить время в мечети или в кофейне. Однако я вижу, что это ни тот ни другой. Ваше молчание говорит… Так о чем же оно говорит? А говорит оно о том, что вы носите в своем сердце тайну и что не следует понапрасну докучать вам. Вы принадлежите к почетному, кругу людей. И не любите пустой болтовни. Счастливого вам пути, и позвольте мне вернуться к моим слушателям…

Я отошла и больше не оглядывалась, меня привлекли плавные, широкие жесты молодого человека, разбиравшего чемодан. Он вытаскивал самые разнообразные вещи и сопровождал появление каждой из них пояснениями, ставя перед собой целью восстановить чью-то жизнь, чье-то прошлое, целую эпоху:

– Тут собраны обломки судеб. Чемодан этот – все равно что дом. В нем нашли пристанище несколько жизней. Вот эта трость не может свидетельствовать о времени. У нее нет возраста, она происходит от орехового дерева, у которого не осталось никаких воспоминаний. А служила, верно, поводырем старым и слепым. Она тяжелая, и у нее нет тайн. А теперь взгляните на эти часы. Римские цифры поблекли. Маленькая стрелка застряла на полудне или полуночи. Большая разгуливает сама по себе. Циферблат пожелтел. Кому они принадлежали: купцу, завоевателю или ученому? А эти туфли? Видать, английские. Они водили своего хозяина в такие места, где нет ни грязи, ни пыли. Ну а это вот – посеребренный медный кран. Он, должно быть, из красивого жилища. Чемодан безмолвствует. Один только я могу спросить его кое о чем. Так, так, фотография. Время сделало свое дело. Семейное фото, и на нем надпись «Лазар, 1922». Посредине – отец, а может, и дед. На нем великолепный редингот. А руки покоятся на серебряной трости. Он смотрит ни фотографа. Жена у него довольно бесцветная. Ее трудно разглядеть. Платье на ней длинное. У ног матери сидит маленький мальчик с бабочкой на старенькой рубашонке. Сбоку пес. Он, наверное, устал. Немного в стороне стоит молодая женщина. Очень красивая. Сразу видно: она влюблена. И думает о своем избраннике. Его нет, он во Франции или где-нибудь на Антильских островах. Воображаю себе любовную историю, которая связывает эту молодую женщину с ее возлюбленным. Они живут в Гуелизе. Отец работает инспектором в колониальной администрации. Он ходит в гости к городскому паше знаменитому Глауи. Это видно по его лицу. На обратной стороне фотографии что-то написано. «После полудня, прекрасным… апрель 1922». А теперь посмотрите на эти четки… кораллы, янтарь, серебро… Должно быть, они принадлежали имаму. А может, какая-нибудь женщина носила их как ожерелье… Монеты… продырявленный реал… сантим… марокканский франк… Вышедшие из обращения банкноты… Вставная челюсть… Щетка… Фарфоровая чашка… Альбом с почтовыми открытками… Пожалуй, хватит, на этом я заканчиваю… Много чего можно положить в чемодан… беру все, что обременяет вас, но особенно – монеты!

Я вытащила из кармана кольцо и бросила в чемодан. Внимательно осмотрев кольцо, сказитель вернул его мне.

– Возьми назад свое кольцо! Это редкостная вещь, из Стамбула. К тому же я кое-что угадал, но предпочитаю молчать, будто ничего не знаю. Этому кольцу цены нет; оно несет в себе тяжкий груз воспоминаний и странствий. Зачем ты хочешь от него избавиться? Оно связано с каким-либо несчастьем? Послушай, если уж собираешься давать что-нибудь, открой свой кошелек, а нет – так ничего не давай. Но лучше, если ты уйдешь.

Ничего не ответив ему, я покинула кружок слушателей, с тревогой глядевших мне вслед. Время от времени мне доводилось встречать на своем пути людей, которые бурно реагировали на мое присутствие, на то или иное слово, а то и жест. Тогда я говорила себе, что мы, должно быть, одного склада характера, что наша чувствительность соткана из одних и тех же нервных волокон. Я на них не сердилась. И молча уходила, не сомневаясь в том, что когда-нибудь нам суждено снова встретиться и испытать те же чувства.

Все еще раздумывая над судьбой семейства французских колонистов, воплотившейся в разрозненных вещах из чемодана, я заметила женщину, которая кружила на месте, пытаясь размотать огромное белое покрывало, заменявшее ей джеллабу. То, как она, пританцовывая, снимала традиционное покрывало, таило в себе что-то эротическое. Я сразу почувствовала это, уловив едва заметное ритмичное покачивание бедер. Женщина медленно поднимала руки, и от этого грудь ее слегка колыхалась. Вскоре около нее образовался кружок любопытных. Она была еще молода, а главное, очень красива. Большие карие глаза, темная матовая кожа, изящные ноги и лукавая улыбка. Зачем пришла она сюда, на площадь, предназначенную для мужчин да нескольких старых нищенок? Мы все задавались таким вопросом, когда она вдруг вставила и магнитофон кассету с берберской музыкой, а потом, сделав несколько танцевальных движений, достала микрофон и обратилась к нам:

– Я иду с Юга, иду из тьмы, спускаюсь с горы; я странствовала, я спала в колодцах, прошла сквозь пески и ночи; я явилась из предсказанных книгой времен, я сама эта книга, которую никто ни разу не открыл и не прочел, книга, написанная предками – слава им, предкам! – пославшими меня сказать вам, предупредить вас, повторять все снова и снова. Не подходите слишком близко. Пускай ветер прочтет первые буквы книги. Да вы ничего не слышите… Пусть смолкнет все вокруг, прислушайтесь к моим словам: жил да был народ бедуинов, караванщиков и поэтов, суровый и гордый народ, питавшийся молоком верблюдиц и финиками; впав в заблуждение, он придумал своих богов… Некоторые, страшась бесчестья и позора, старались избавиться от женского потомства; в раннем детстве выдавали они девочек замуж или хоронили их заживо. Таким был уготован вечный ад. Ислам изобличил их. Всевышний изрек: «Среди бедуинов, которые вас окружают, и среди обитателей Медины есть лицемерные упрямцы. Вы их не знаете, но Мы, Мы их знаем. И ниспошлем им двойное наказание, а потом их ждет еще более страшная кара». Если сегодня я говорю стихами и притчами, то потому, что мне долгое время приходилось слушать слова, идущие не от сердца, их не было ни в одной книге, они исходили из мрака, увековечивавшего заблуждение…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю