Текст книги "Личность"
Автор книги: Тадеуш Голуй
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Интервью с Яном Добрым
(«Польский еженедельник», Краков, № 3, март 1972)
Находясь с телегруппой в Гурниках, я узнала, что там живет ставший довольно известным в последнее время художник-любитель Ян Добрый, о котором один из наших ведущих критиков, «открывший» его, опубликовал недавно несколько интересных статей. Добрый живет со старушкой матерью в маленьком домике, окруженном садом, возле Замка. Этот седой плечистый мужчина с синими, очень круглыми глазами и тонкими седыми бровями легко согласился дать интервью.
– Вы, видимо, начали рисовать совсем недавно? Что побудило вас заняться живописью? – спросила я.
– Мое неумение писать. Если бы я владел пером, то занялся бы мемуарами. Речь идет не о том, что я не смог бы описать факты или события. Мне казалось, что самое важное, если так можно выразиться, это не проза, а поэзия. О том, что чувствовалось, о чем мечталось. Стихов я не пишу, вот и попробовал заняться живописью.
– Я понимаю, вам хотелось передать внутренний мир человека, а не ход истории, но все, что вы рисуете, очень тесно связано с историей, и, не зная ее, никто ничего не поймет. Наши читатели хотели бы знать именно исторические факты.
– В самом деле? Читатели – или вы? Сколько вам лет?
– Двадцать один год.
Добрый иронически посмотрел на меня. Я знаю, о чем он подумал: для меня история – это мертвый предмет, а для него – вся жизнь, поэтому я и пойму немногое. Он говорил спокойно, с усмешкой.
– Ничего особенного. Я родился здесь, в Гурниках. Очень красивый город, не правда ли? Нас было семеро детей, но выжили только двое – я и брат Войтек, он прожил до сорок третьего года. Отец всю жизнь проработал в каменоломне, мать шила, по-теперешнему, была надомницей. Здесь, в Гурийках, я получил «государственное» образование, то есть окончил четыре класса, и, как только исполнилось тринадцать лет, пошел в каменоломню. Да, тринадцать. Конечно, профессии у меня еще не было, за несколько центов в день я подметал, был посыльным, и только через пять лет меня определили на должность настоящего рабочего. В каменоломнях я работал учеником электрика, немного подучился, потом отец послал меня на вечерние курсы, а там я попал к одному инженеру-электрику, инвалиду, который оказался одержимым электротехникой, он обратил на меня внимание, давал мне популярные и специальные книги, показывал у себя дома разные приборы, я много занимался и через год уже смог работать электриком, но не здесь в Гурниках, а на шахте в Заглембе,[1]1
Угольный бассейн на юге Польши. – Здесь и далее примечания переводчиков
[Закрыть] меня туда брат Войтек устроил. Мне повезло, даже квартиру, дали, зарабатывал неплохо, на самое необходимое хватало, невеста у меня была, хотел жениться… Ни в какой партии я тогда не состоял, а брат Войтек был коммунистом, меня же считал несознательным, совершенно непригодным для работы в партии. Тут началась забастовка. Лично у меня причин бастовать не было. Вы поймите, ведь казалось – нужда позади, а тут забастовка. Я не хотел бастовать, сопротивлялся, но в конце концов принял участие. Забастовку мы проиграли. Меня вышвырнули на мостовую, и пришлось в поисках работы бродить по Польше.
Ян Добрый задумался, долго смотрел на меня, желая, видимо, убедиться в том, что сказанное доходит до меня.
– Тогда я познакомился с Вацлавом Потурецким, – сказал он и сделал паузу, как бы проверяя, известна ли мне эта фамилия.
Мне она была неизвестна, и я отрицательно покачала головой, молча ожидая объяснения. Добрый продолжал несколько изменившимся голосом, с нотками раздражения:
– Вам, молодым, всего этого не понять, даже и старики не все понимали. Возможно, и сам я не понимал.
Итак, Вацлав Потурецкий был учителем гимназии в Гурниках, преподавал польский язык и историю. Часто приезжал в Заглембе читать лекции в рабочем университете, и вот на одной из таких лекций я с ним познакомился.
Лицо моего собеседника прояснилось, выцветшие синие глаза затеплились. Меня это страшно заинтересовало, я готовилась услышать необыкновенно фантастическую историю, Добрый же тем временем несколькими фразами рассказал об этих лекциях, упомянул, что Потурецкий был уроженцем Заглембе и считался «красным», второй раз он с ним встретился в Гурниках, когда приехал туда к матери.
– В то время я уже был в партии, – добавил он. – Брат Войтек меня вовлек. В Гурники же я приехал искать работу по специальности. Да, прекрасный, большой человек был товарищ «Штерн».
– Кто? – Я надеялась, что разговор пойдет о живописи, а не о незнакомых мне людях, тут я вспомнила, что мне говорили о трудовых успехах Яна Доброго, а потом о его снятии со всех постов, я боялась этих воспоминаний, они мне были ни к чему.
– «Штерн». Эту подпольную кличку Потурецкий взял после сентября тридцать девятого года, точнее в декабре, когда мы организовывали партию.
Он смеется надо мной, подумала я, я ведь хорошо помню со школы, что в декабре 1939 года Польской рабочей партии – ППР, еще не было, он что, издевается над моей молодостью? Я разозлилась, хотя мне нельзя этого было делать, так как я должна была выполнить задание, несмотря на недоброжелательное отношение художника! Ведь я хотела рассказать о сути его живописи, а она, как не крути, крылась в его биографии. Добрый рассказывал вялым голосом. О Потурецком говорил как о хорошо известной личности. Я поняла лишь то, что этот учитель гимназии в Гурниках до войны был тесно связан с коммунистическими организациями, но в коммунистической партии Польши не состоял. Вскоре после сентябрьской кампании, в которой он принимал участие как офицер запаса, он основал партию – Добрый называл ее «Союзом польской революции» и хвалился, что с момента организации входил в состав руководства. Добрый в армии не был. В 1937 году сидел, выпустили его в конце 1938 года, о событиях сентября 1939 года сказал, что это было «ужасно».
– Когда вы начали рисовать? – попыталась я перевести разговор на более близкую мне тему.
– После того, как меня сняли с высокого поста. То есть довольно давно. С октября пятьдесят шестого до декабря семидесятого, почти пятнадцать лет. Вот все эти пятнадцать лет я и рисовал дома, для себя.
Он весело рассмеялся, его лицо прояснилось, как будто бы эта фраза прогнала все призраки прошлого. Я даже не знала, что он столько времени занимается живописью, вроде говорили, что только с декабря 1970 года. Как в тумане, всплыл передо мной старый плакат отца: на нем лицо Доброго, вот такое же, смеющееся.
– Моя биография, как вы видите, краткая. Десять с лишним последних лет я работал только по специальности, электриком, ну и немного занимался этими… крыльями. Как раз перед декабрем семидесятого года ушел на пенсию, и это все.
– Эти крылья вы рисуете довольно часто? Навязчивая идея?
– В тридцать девятом – сорок третьем годах действительно они у меня были, в «Союзе польской революции» «Штерна», здесь, в Гурниках.
Он вновь вернулся к Потурецкому, поделился со мной, что хочет написать портрет этого человека, и здесь, в Гурниках, где «Штерн» жил и погиб, это ему будет сделать легче.
– Я должна признаться, что ничего не слышала об этом «Союзе» и о Потурецком.
– Потурецкий? Так сложилось, что о нем мало писали. Вы знаете, по-разному у нас бывает, даже с умершими.
Он вынул старый большой бумажник и из него фотографию. Должно быть, Вацлав Потурецкий был красивым мужчиной. С фотографии на меня смотрел тридцатилетний учитель гимназии. Короткие темные волосы придавали рельефно очерченной голове выражение молодцеватости, а широко поставленные глаза – несколько удивленный вид.
– Вот вы в своих мыслях все возвращаетесь к одному из труднейших периодов истории, – сказала я. – Это и отражено в вашем творчестве?
– В то время зарождалось – понимаете, зарождалось – нечто прекрасное, и никто не в состоянии отобрать этого у меня. По-разному складывались судьбы, были удачи и поражения, но если бы те годы не были прожиты именно так, как они были прожиты, то не стоило бы жить вообще. (…)
Янина Торговская
Письмо моего отца
Дорогой сын!
Я не ожидал, что ты отзовешься да еще в связи с таким делом. След, на который ты напал, интересен, но не безопасен, и я лично предпочел бы, чтобы ты занялся чем-нибудь более определенным. Это говорит тебе, надеюсь, ты понимаешь, человек опытный, и уж коль скоро ты обратился ко мне, поверь моему опыту. И вообще так не делается; у тебя, как ты сам пишешь, были на выбор другие темы, которые интересовали тебя. Так зачем же влезать в какую-то не совсем ясную историю. Извини меня, но это смешно, что какая-то рецензия о живописи художника-самоучки наталкивает на столь романтическую идею о «порывах человеческих», когда надо просто старательно изучать факты и писать нужные вещи. Мне трудно в одном письме стереть довольно длительный период нашей разлуки, я имею в виду и духовной. Ты осудил меня со свойственной молодости резкостью, а теперь ищешь вслепую в этой истории с Потурецким какие-то «контрпредложения»? Откуда ты знаешь, кем бы он был сегодня, и хорошо ли ты знаешь, кем был я в его возрасте в те годы? Я считаю, что ты умышленно обратился ко мне, чтобы показать, что ты не изменился, ты хочешь досадить мне, порадоваться своей победе надо мной. Хорошо, но радоваться тебе пока еще рано. Ты берешься за историю, а ее тебе не одолеть.
В конце этого письма я сообщу кое-какие данные, но сомневаюсь, что ты сможешь отыскать нужный материал, как известно, время не ждет. Сам я почти ничего не знаю об этом «Союзе польской революции» Потурецкого и о нем. Когда-то им интересовались «Веслав» и Радкевич, каждый по своим собственным мотивам и в разное время.
Желаю успеха и обнимаю
Отец.
Краткий биографический очерк
(Большая энциклопедия польской культуры, том VI, Варшава, 1970, Польский институт культуры)
Потурецкий Вацлав, род. 17.XII.1900 г. в Соляве, около Заверче, в рабочей семье, умер 25.III. 1943 г., в тюрьме в Гурниках, окончил Ягеллонский университет, учитель гимназии, участник польско-немецкой войны 1939 года, поручик запаса. В 1939 г. основал «Союз польской революции», левопатриотического направления, в 1942 г. эта группа влилась в ППР. Общественный деятель, лектор в рабочих и народных университетах, публицист.
Очерки о литературе и истории в журналах «Кузница» (1933), «Искры» (1934), «Утро села» pi в нелегальном «Красном фронте» (1934–1935), небольшие статьи в журналах «Сигналы», «Черное на белом», «Нива»; (1933–1937). Брошюра «Культура пролетариата», издательство Э. Базяк, в 1937 г. – конфискована. Соавтор книги: Е. Рыгер, В. Штерн, Леон Вжос «Культура – революция – будущее», «Народная книга», Варшава, 1937 (его очерк: В. Штерн «Маски европейской культуры»). Посмертно вышел сборник поэзии периода оккупации «Живу» («Книжка», Варшава, 1946), а также очерки: «О революции и культуре» («Польское издательство», Люблин, 1946).
Литература:
Ян Рыбиньский «Вацлав Потурецкий и народные университеты», Педагогический институт, Варшава, 1948; «Пять лет ППР», «Книга и знание», Варшава, 1958; а также роман Владислава Цены «Звезды и винтовки», Издательство Министерства национальной обороны, Варшава, 1958. Упоминается в «Летописи Гурницкой земли», «Товарищество гурничан», Гурники, 1961.
Конец сентября
(Владислав Цена «Звезды и винтовки», роман, издательство Министерства национальной обороны, Варшава, 1958)
Пехота затерялась в лесу. Мы бежали по просеке сквозь мрак, рассеиваемый заревом пожара, горела деревня, которую всего лишь десять минут назад подожгла вражеская авиация, в четвертый раз атакуя расположение дивизии. Солдаты, оглушенные взрывами, обожженные пожаром, преследуемые огнем немецкой артиллерии, мчались вслепую в глубь леса, беспорядочные группки вперемежку с конными упряжками противотанковых орудий, а далее за ними – одиночки. Бежал и я, от бега перехватило дыхание, глаза заливал пот, бежал до поворота, куда уже не долетали артиллерийские снаряды, их задерживали толстые стволы деревьев. Здесь я увидел небольшой вооруженный отряд пехотинцев, в полной амуниции, марширующий в боевом порядке по обочине лесной дороги; все в касках, штыки примкнуты, противотанковые ружья, ранцы. Я замедлил бег и пристроился к ним. Через минуту я пришел в себя. Спокойствие этих людей подействовало и на меня. Я услышал знакомый голос гурничанина Потурецкого, поручика запаса.
– Не растягиваться! Держать ряды! Скоро дойдем до места.
Мы находились недалеко от Гурников, в лесах, тянущихся от города до самой границы воеводства. Учитель гурницкой гимназии Потурецкий хорошо знал эти леса и в надвигавшейся темноте безошибочно вел своих людей все более узкими тропками. Вскоре мы вышли на поляну, полого уходящую вниз. Я узнал ее по часовне, стоящей на могиле польских повстанцев 1863 года.
– Стой! Отдых! – приказал Потурецкий, и солдаты рухнули на землю в том месте, где их застал приказ.
Долетали отзвуки артиллерийской канонады, обстрел перенесли куда-то дальше, храпели заснувшие солдаты. Не спали только поручик и я. Он подошел ко мне, снял каску, сел на нее и осторожно закурил, пряча сигарету в сложенных ладонях.
– Пан поручик, – сказал я. – Это я, Владислав Цена, сын переплетчика Яна Цены. Вы его знаете. Из Гурников. Мы вам книжки переплетали. Владислав Цена, из третьей роты.
– Откуда ты здесь взялся? Третья шла в тыловом охранении.
– Меня послали в деревню, и как раз началась бомбежка. Я совсем растерялся.
– Об этом никому ни слова, понятно? Сиди и отдыхай. Еще до наступления дня мы должны выбраться из этого леса, утром соберется полк, наш полк, обязательно соберется, а может, и вся дивизия.
Я спросил, знает ли он, что происходит в нашем городе. Он сказал, что немцы утром заняли город, вошли без боя, разрушений не было. Меня удивляло, что никто не подумал об обороне, ведь Гурники находились на важной переправе через реку, а новый мост имел большое стратегическое значение. Хотя утешила мысль, что город уцелел. Сквозь дремоту я думал о нем как о близком и любимом существе, представлял себе нашу Замковую гору и сам Замок, глубокие рвы, места детских игр и встреч в годы юности, маленькие домики в садах на склоне горы, старую городскую площадь, красный готический костел. Из близких, кроме отца, у меня там никого не было, и все же я обо всем этом тосковал, видимо еще и потому, что город был совсем рядом.
Потурецкий заснул, громко всхрапывая во сне. Ему что-то снилось, он вскрикивал, сползал на землю и, очнувшись на секунду, засыпал вновь. Не считая редко выпадавших коротких дремок, полк не спал уже несколько дней. Мысль о том, что город близко, не давала мне заснуть. Я не думал о поражении, о вчерашней неудавшейся концентрации наших войск, которые выследила немецкая авиация и разбомбила, не вспоминал о затяжном марше, боевых стычках и голоде. Что снилось поручику запаса Потурецкому? Я встречал его в мастерской отца, ходил на его лекции в народный университет. Он жил в доме у подножья Замковой горы. В воскресенье и по праздникам я часто встречал его у реки. Приятно было посмотреть, как он плавает, а плавал он прекрасно и один из немногих переплывал реку два раза в самом широком месте. Он был силен, хорошо сложен, хорошо играл в волейбол, организовывал в гимназии далекие туристские походы по окрестным местам. Мундир офицера запаса сильно изменил его. Глядя на спящего, сгорбившегося Потурецкого, не верилось, что это известный во всем городе преподаватель, которым ксендзы пугали своих прихожан, называя его большевиком, а господа из «Стронництво народове»[2]2
«Стронництво народове» («Народова демокрация») – крайне правая буржуазно-националистическая партия в довоенной Польше.
[Закрыть] показывали на него как на «коммунистического агитатора», стремясь выжить этого человека из гимназии и вообще из города. Я знал и его жену Ванду, также учительницу то ли биологии, то ли природоведения, и еще у них была двухлетняя дочка.
Мои размышления прервал голос Потурецкого, энергичный, спокойный. Он будил солдат.
– Мы должны отсюда выбраться. Немцы совсем рядом, – объяснял он. – Возможно, это лишь небольшой заслон, хотя, если у них артиллерия… Все равно. Проверить боеприпасы!
Солдаты пересчитывали патроны. Поручик поровну распределил их.
– Вы еще не понимаете, с кем мы имеем дело, – сказал он. – Это смертельный враг, фашисты, они убийцы. Что бы ни случилось, помните, что, пока мы их не уничтожим, для нас нет жизни.
Он дал знак рукой и пошел первым. Спустя час ходьбы, следуя его примеру, мы буквально попадали на землю. Трава была сухой, без росы, теплой, вновь приходилось бороться с сонливостью, особенно еще и потому, что где-то совсем рядом гудели телефонные провода, в следующий момент от страшных звуков у нас широко пооткрывались глаза – будто кто-то сыпал железки на камни. Наверное, танки, сообразил я, хотя до этого за все время нашего отступления мы еще ни разу не встретились с ними.
– Вперед! – крикнул поручик и сам устремился первым.
Прямо перед нами лежала дорога, мы пересекали ее поодиночке, углубляясь в молодой лесок, за которым сразу же простиралось голое поле. Мы припали к земле, ожидая приказа командира. Он понимал, что теперь судьба отряда зависела только от него, пополз вперед, но быстро вернулся и проговорил шепотом:
– Пройти не удастся, там обозы, кухня и немецкая автоколонна. И наши. Пленные. Завтракают. Значит, основные немецкие силы пошли дальше, а танки – это второй эшелон, возможно, подкрепление. Кажется, неприятельский клин отрезал нас от дивизии.
Вдалеке шел бой. В десяти – пятнадцати километрах отсюда массированным огнем гитлеровцы добивали остатки нашей дивизии. Мы лежали молча, сбившись тесной кучкой, вслушиваясь в гул канонады.
– Надо идти туда, – сказал Потурецкий.
– На верную смерть?! – вырвалось у меня. – Как? Куда? – пробовал я исправить свою оплошность.
Поручик не ответил, и я замолчал. Действовал военный закон подчинения. Я был лишь рядовым стрелком. Я ничего не должен знать. Знать должен только он, командир. Он отдавал себе отчет в этом, и хотя не привык к выполнению командирских обязанностей, теперь, когда надо решать чужие судьбы, вел нас, не спрашивая мнения других. Я должен признать, что никогда не был связан с армией, со своим полком и дивизией, они были для меня лишь отдаленным понятием. Я никогда не видел всего полка целиком и всей дивизии, я не был с ними связан в такой степени, чтобы самому решить, что надо прорываться в котел, в котором, быть может, погибали остатки родной части, и не знаю, что бы я предпринял, если бы не встретил отряд Потурецкого, его самого, а очутился бы в лесу совсем один. Потурецкий решил быть вместе с теми, кто сражается насмерть. Он пополз назад, мы за ним, снова пересек дорогу, мы следом за ним. В лесу я держался поближе к поручику, чтобы не потеряться. Я не знал, куда шел, не знал, где мы находимся, хотя лес начал зеленеть от проблесков света. Где-то за холмами с неослабевающим напряжением шел бой. Оттуда летели птицы, наполнив лес криком. Мы остановились на краю поляны, до нашего слуха донеслись опять непонятные звуки – треск деревьев и скрежет железа.
Совсем неожиданно перед нами предстала группа солдат и офицеров, окруживших небольшой, только что выкопанный ров. Одни разбивали винтовки о камни и бросали в яму, другие заворачивали в одеяла и шинели оружие и снаряжение. В мрачном молчании бросали каски и противогазы, штыки и боеприпасы.
Потурецкий остановился, опустив голову. Внезапно он встряхнулся, выхватил из кобуры пистолет и ворвался в ряды могильщиков.
– Стойте! – истерически закричал он хриплым голосом. – Стойте! Что вы делаете, сукины дети?!
Но никто из солдат и офицеров не обратил внимания на его команду. Кто-то взглянул на высокого поручика покрасневшими глазами, кто-то пробормотал ругательство, продолжая делать свое дело. С оружием, готовым к бою, мы вышли из-за деревьев. И только тогда один из офицеров заговорил:
– Пан поручик, уберите пистолет. Нам дан приказ: оружие уничтожить или закопать, расходиться группами или поодиночке, избегать плена. Мы проиграли.
– Поручик, – сказал красивый капитан со споротыми звездочками на погонах. – Я из штаба. Дивизия перестала существовать, армии нет, главнокомандующий сбежал. Это поражение.
Вот как… Из-за холмов доносились лишь пулеметные очереди, затем послышались взрывы гранат и наступила тишина.
– Добили, – сказал капитан и внезапно, отойдя на несколько шагов, выстрелил себе в сердце.
Потурецкий снял каску, мы тоже обнажили головы. Не знаю почему, но в тот момент я подумал, что поручик тоже застрелится. Он держал пистолет в руке, но я не нашел в себе сил подойти к нему, что-то сделать, сказать. Этот ожидаемый выстрел звучал в моих ушах громче канонады, я чувствовал обезоруживающую усталость, ничего более, никакого страха или жалости.
Кто-то сказал, что капитана надо похоронить. У него вынули документы, быстро выкопали неглубокую могилу и опустили в нее тело. Смешанная с хвоей мягкая земля легко поддавалась под саперными лопатами, быстро насыпали холмик, воткнули в него толстый сук, повесили каску, а молодой офицер на оторванном клочке карты написал фамилию и имя. Мы не дали почетного залпа, не вытянулись по стойке «смирно», все спешили: мы и те, кого мы здесь застали.
Потурецкий бросил свою каску в ров, беспомощно развел руками, и тут я увидел, что он плачет. Слезы оставляли след на грязных, заросших щеках. Я понял, что дальше мы не пойдем.
– Не уничтожать оружия, – сказал Потурецкий, – оно еще пригодится.
В то время как солдаты клали в яму кое-как завернутые винтовки, он бросил туда лишь кобуру и планшет. Оружие спрятал, снял офицерский френч, бросил его в ров, засучил рукава рубашки. Было тепло. Наступил ясный и тихий день. Не было слышно ни одного выстрела. Солдаты постояли еще с минуту и начали расходиться в разные стороны.
– Пан поручик, – сказал я, – нам здесь недалеко, по пути, лишь бы в плен не попасть.
Он так засмеялся, что напугал меня. Лицо его, со следами слез, искаженное смехом, было страшно. Я спросил, что теперь будет.
– Борьба, пан Цена, – сказал он, становясь серьезным.
