Текст книги "Туман в зеркале"

Автор книги: Сьюзен Хилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

17

Первое, что меня поразило, был запах – гнилостный, пронзительный запах холодного влажного камня и земли; сюда, в это строение, должно быть, столетиями не поникал свежий воздух.

Две неглубокие ступени вели вниз, в неф часовни, маленькой и прямоугольной, с высокими узкими окнами, в которые были вставлены простые стекла, и голым каменным алтарем в дальнем конце.

Я осторожно спустился по ступеням, и едва не упал, поскольку каменные плиты сместились и наклонились под углом друг к другу. Пол растрескался и провалился, тут и там разбегались широкие щели, и виднелась голая земля. Стены были покрыты пятнами влаги и плесени, церковные скамьи – шаткие настолько, что, когда я дотянулся рукой до ближайшей, она легонько качнулась. Маленькая стопка молитвенников и псалтырей была поражена грибком, перед алтарем лежали остатки почти полностью сгнившего престольного покрова. На стене выделялась доска со львом и единорогом, краски живописца потускнели, однако фигуры и позолота по-прежнему были четко различимы.

Это было жуткое место, тесное, душное и давящее, если говорить только о распаде и тлении. Я медленно шел по проходу, отмечая, что половицы под церковными скамьями сгнили и почернели, каменные оконные притворы обрушились, а на полу, где сквозь отверстие в крыше провалилось птичье гнездо, лежали высохшие веточки и пучки травы.

В дальнем конце я заметил низкий сводчатый каменный проход и осторожно шагнул туда, не успев понять, что ступени ведут вниз в темноту, – но тут же отпрянул, ибо исходившее оттуда зловоние было омерзительно, исполнено распадом и смертью, а еще – холодом и годами забвения.

И тут я увидел, что на камнях у меня под ногами в этой части часовни выбиты буквы.

Здесь покоится Джошуа Монмут

Родился в 1583 Умер в 1613

Здесь покоятся Дигби Монмут и его сыновья

Здесь покоится… Здесь покоится… Здесь покоится…

Я прочитал каждое имя. Мои предки лежали у меня под ногами, и сколько их было, я не мог сказать: многие камни были слишком сильно разрушены, а надписи стерлись так, что уже не разберешь.

Я дошел до последнего камня, у самых ступеней, и, наклонившись – поскольку уже начинало темнеть – провел пальцем по контуру слов.

Здесь покоится Джордж Эдвард Паллентайр Монмут

Я застыл. Все могилы, все Монмуты из Киттискара. Все мужчины – здесь не было похоронено ни единой женщины.

А потом мой взгляд привлекла памятная доска, вделанная в стену, совершено иного стиля – более вычурная и пышная. Я пошел поближе и прочитал:

 
 Этот памятник воздвигнут
Конраду Вейну из Киттискара
           Победителю
                18…
 

Пока я стоял, дрожа, перед этой плитой, испуганный, растерянный и все же каким-то образом наконец охваченный пониманием, я услышал звук и, обернувшись, увидел, что дверь часовни, которую я оставил открытой, начинает медленно, тихо закрываться. Я бросился к ней, потянулся и вцепился в ручку, споткнувшись о неровные ступени. Я дергал ее, крутил и вертел изо всех сил, но дверь не поддавалась. Она была не просто закрыта, но заперта, и я был заперт внутри, пойман в ловушку в темнеющей пустой часовне. Я упал и, ухватившись за ближайшую церковную скамью, держась за нее, сел, дрожащий и испуганный. На небе еще оставался последний слабый свет, я поднял взгляд и увидел его, прекрасный, темно-сине-серый, мучительно манящий, за высокими окнами, свет внешнего мира, недостижимого для меня. Я встал и в отчаянии оббежал все вокруг, взобрался на другую скамью посмотреть, не удастся ли найти точку опоры на камнях и как-нибудь вскарабкаться к окнам, но это, разумеется, было невозможно, ни единой зацепки, никакого выступа, да и в любом случае окна были зарешечены.

Я ждал, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок, но чувства, которые я испытывал, были сильнее обычных, неизбежных чувств, которые охватывают в подобной ситуации любого человека. Перед тем как войти сюда, за дверью я ощутил наблюдателя, присутствие за моей спиной. Теперь я чувствовал это снова. Я знал, что по мою сторону двери было присутствие, грозное, зловеще ухмыляющееся, торжествующее, злорадное присутствие, которое завлекло меня сюда, где мне предназначено оказаться в финале, Монмут среди других Монмутов, давно умерших, похороненных и обратившихся в прах.

Я не осмеливался повернуть голову или оглянуться через плечо. Вместо этого я посмотрел наверх и вперед.

Он стоял в открытом входе в склеп, я видел его, мрачного, сгорбленного, у самой каменный стены. Его тело было полускрыто темными, тяжелыми одеждами, которые он носил, лицо чуть повернуто в сторону.

Но я узнал его, узнал по исходящей от него обольстительной порочности и нежному коварству, узнал его – моего мучителя и предателя, убийцу моего юного невинного родственника и совратителя множества иных, узнал способ, каким он соблазнил и завлек меня, еще давно, сначала пылкого, готового следовать и невинного, позже – околдованного и упорствующего, полусопротивляющегося, полуиспуганного, но тем не менее плененного. Тот конец сырой разрушающейся часовни, казалось, источал присутствие Вейна, как стены источали его повсюду, где он преследовал меня.

Я был зол и исполнен ненависти, но больше всего я боялся, парализованный страхом перед этим ужасным, жутким присутствием среди теней.

Свет теперь мерк быстро, я едва мог что-либо различить. И тогда я услышал звук – то дыхание, которое уже слышал прежде; стены, казалось, вздымались и опадали, подобно кошмарной паре пористых легких, и испускали при этом наполненный зловонием воздух. Я вдруг поднялся, потянувшись к последнему умирающему свету неба в высоком окне, обвел диким взором часовню в поисках спасения, а потом выкрикнул:

– Чего вы хотите? Чего вы от меня хотите?

Мой голос пробежал вдоль каменных стен, и эхо насмешливо вернуло его обратно, а потом я затих, согнулся, рыдая, опустив голову на руки, в страхе и отчаянии.

Когда я вновь обрел контроль над собой и поднял голову, о ужас, вокруг царили непроглядная тьма и мертвая тишина. Я всматривался вперед и ничего не видел, сидел, не двигаясь, напрягая слух, и ничего не слышал… Он ушел.

И тогда издалека, из-за стен часовни, из-за запертой двери, откуда-то снаружи, из мрака ночи, из-под деревьев или из голого пустынного сада, или даже с вересковой пустоши, едва-едва, я услышал мальчика, рыдающего, рыдающего во всем его детском одиночестве, муке, и отчаянии, тех же самых, что испытывал теперь я, пойманный в ловушку, загнанный в угол и, возможно, обреченный, как был обречен он, ибо кто отыщет меня, кто может знать, что я пришел сюда? Меня завлекли в Киттискар, в мое наследственное владение, последнего выжившего мужчину в моей семье, и мне не суждено было выбраться на свободу, как и моему бледному замученному мальчику, как любому из тех, кто лежал под плитами у моих ног.

Та ночь была самой ужасной из всех, что были у меня прежде, и молю Бога, из всех, что будут потом. Волны зла и злорадства наползали на меня и вновь отступали подобно волнам какого-то зловещего тихого моря; запах, кошмарное зловоние распада, поднимался, как яд, выдуваемый в воздух, и, шипя, отражался от углов. Я почти задыхался. А потом снова все закончилось, и остались лишь холодные камни и земля. Я слышал позади себя звуки, шепоты и движения; ужасающий холод пробирал меня насквозь, холод, более глубокий и пронизывающий, чем обычный ночной холод в этом древнем неотапливаемом строении.

Казалось, я остановился во времени, ночь тянулась столетие, а времени всё не было, или, во всяком случае, не было никакого движения времени. Я пребывал в полуоцепенении-полубреду; сотрясаемый дрожью, я лег на церковную скамью и закрыл голову руками. Снова и снова я возвращался к двери, колотил в нее и в ярости дергал ручку, но дверь была неподвижна, словно стояла запертой и ржавела много столетий.

Как я цеплялся за жизнь, я не знаю. К рассвету – угрюмому, бледному, призрачному рассвету, озарившему холодные камни и мою истерзанную, забитую, истощенную оболочку, – я был фактически полумертв-полубезумен.

Если бы старик каноник, едва забрезжил свет, не выехал на велосипеде на мои поиски – потому что он полночи пролежал с открытыми глазами в ужасном страхе за меня, – то очень скоро меня было бы уже не спасти.

Он нашел меня в то свежее, холодное, влажное утро, скорчившегося на полу часовни, закрывавшего руками голову, как перепуганный зверек, после того как он повернул ручку двери часовни и, обнаружив ее незапертой и открывающейся при малейшем прикосновении, осторожно зашел внутрь.

Меня завернули в грубое одеяло и отнесли через вересковые пустоши в сельскую больницу, где умело и с искренней заботой выхаживали, пока хотя бы мое тело не оказалось вне опасности. Но это было за много недель до того, как начал исцеляться мой разум, и все это время старый каноник ежедневно навещал меня, сидел со мной и молился обо мне с несгибаемым терпением и упорством, и, наконец, я начал выплывать из ужасов и кошмаров и снова обратился лицом к миру.

Но теперь я был сломленным, необратимо травмированным и искалеченным в самых дальних глубинах моего существа, и даже сейчас, когда я пишу это сорок лет спустя, я знаю, насколько непрочно мое душевное равновесие и здоровье.

Я узнал совсем немногое о Киттискаре и моей семье и о проклятии, наложенном на них столетия назад предком Конрада Вейна, столь же злым, как и он сам, которого он, видимо, взял себе за образец для подражания, и я только благодарил Бога за то, что остался жив по великой благодати или по милости фортуны. Киттискар-Холл, деревня и окрестные земли были отняты у моей семьи; коварством и дьявольскими уловками Вейны одержали победу – царство после царства утонченного террора, они преследовали, развращали и сживали со свету каждого мужского потомка Монмутов, включая и моего отца, пока, наконец, Конрад Вейн не отыскал, соблазнил и заманил в ловушку меня, даже из могилы.

Все это я выяснил и сложил воедино очень нескоро, шаг за шагом, в течение многих месяцев – поскольку сначала я вообще не мог ни говорить, ни думать об этих вещах, а позже каноник отказывался рассказывать то немногое, что знал сам, опасаясь, что это вновь расстроит мой рассудок и разрушит мое здоровье навеки.

Такой добрый, мужественный и простой, он был мне верным другом и настоящим спасителем. Теми силами и душевным спокойствием, которые ко мне вернулись и остаются по сей день, я обязан ему и его бескорыстным, искренним молитвам. Я выжил. Все призраки, преследовавшие меня, исчезли и никогда не возвращались.

И лишь время от времени я тревожился о мальчике, чье отчаяние и горе, я чувствовал, я не утишил, однако, несмотря ни на что, он ушел окончательно и больше не появлялся. Но очень постепенно даже он начал тускнеть в моих мыслях, и в конце концов я перестал думать о нем.

Сэр Лайонел и леди Куинсбридж несколько раз ездили на север навестить меня, а в самом конце года увезли меня с собой в Пайр, где я оставался, выздоравливающий и слабый, много месяцев, всецело положившись на их добросердечие и глубоко, смиренно осознавая, как мне повезло.

В конце концов я занялся под руководством сэра Лайонела изучением права, и это стало для меня в дальнейшем хорошей профессией. Я так никогда и не женился, не нашел в себе уверенности и сил, чтобы обрести ту счастливую семью, которая являлась мне в воображении в Киттискаре, и таким образом, я – последний из Монмутов, с моей смертью род угаснет, как угасли и Вейны; не будет ни выживших, ни победителей, проклятие, зло и преследования завершатся окончательно, и мир без всех нас станет лучше.

Я никогда не возвращался в Киттискар и не знал о нем ничего с того самого рассвета, когда меня, полумертвого, вынесли из часовни. Что случилось с Холлом, кто забрал его себе и забрал ли вообще кто-нибудь, – у меня нет никакого желания это выяснять.

Сэр Лайонел и леди Куинсбридж из-за болезни сэра Лайонела уехали за границу к Средиземному морю, и Пайр был продан. Время от времени я навещал их, пока они были живы. Сначала умер он, а потом, совсем недавно, и она. Возможно, если бы я когда-нибудь и мог на ком-то жениться, то это была бы Виола Куинсбридж, но она была всецело предана памяти покойного мужа, и между нами никогда ничего не было сказано.

Теперь я совсем один. Минувшие сорок лет я прожил в страхе и никогда не говорил об этом. Только теперь наконец я сподвигнулся написать это и снять таким образом бремя с моих плеч.

Но я, разумеется, не рассчитывал ни на ту долгую жизнь, ни на те относительные безопасность и довольство, которые были мне дарованы и за которые я всем сердцем возношу благодарение Богу.

Джеймс Монмут

Постскриптум

История сэра Джеймса Монмута ярко запечатлелась у меня в памяти. На следующий день после того, как я ее прочел, я едва мог сосредоточиться на работе и несколько раз ловил себя на том, что, застыв неподвижно, смотрю в никуда, а перед моим мысленным взором разворачиваются в подробностях ее события.

Я поклялся, что, когда верну ему рукопись в клубе, посижу со стариком и составлю ему компанию, лишь теперь осознав, как он, должно быть, одинок, и даже строил смутные планы пригласить его в Норфолк, чтобы побаловать на уик-энд обществом Энн.

Мне так и не довелось это сделать.

Дела призвали меня в Шотландию на большую часть следующей недели, и, вернувшись, я в конце изнурительного дня отправился в клуб расслабиться за рюмочкой чего-нибудь.

Почти сразу же меня встретили новости, которые здесь все обсуждали со вчерашнего вечера – сэр Джеймс Монмут умер. Сайдхем обнаружил его сидящим в кресле, в углу библиотеки, в час перед самым рассветом, и на лице его, как говорили, отражалось изумление. Он глубоко погрузился в большое кресло с подголовником и остался незамеченным, когда швейцар заглянул в комнату напоследок перед уходом.

Была еще и другая история, об этом говорили в баре, когда я присоединился к ним, остро нуждаясь в чьем-нибудь обществе. В клубе произошло своего рода нарушение порядка, возможно, это был злоумышленник; он потревожил ночного сторожа, дремавшего в кресле у себя в швейцарской, и тот пошел на разведку. Ничего не было украдено или повреждено. Но сторож был поражен, увидев мальчика, оборванного постреленка лет двенадцати, и погнался за ним, сочтя его мелким воришкой или вандалом.

Однако, выскочив на улицу и даже пробежав немного туда и обратно, он был вынужден возвратиться в клуб. Мальчик исчез бесследно.

После смерти Монмута и прочтения той истории, что он мне передал, я, признаюсь, был глубоко потрясен как этим, так и событиями в клубе. Но моей жизни это близко не касалось, а потому, неизбежно, по мере того, как проходили месяцы и годы, все эти вещи отступили куда-то далеко, и я больше не думал о них.

До самого недавнего времени.

Мой бизнес процветал, я твердо стоял на ногах. Мы оставались в Норфолке, пока дети росли, и хотя мы приобрели таунхаус в Челси, но в последнее время присматривали большое поместье в графствах близ Лондона, и, когда я получил от одного из агентов по недвижимости подробные сведения о Пайре, Хисли-Бичес, Беркс, меня это слегка заинтересовало. И действительно, после некоторых поисков мне удалось найти рукопись сэра Джеймса среди старья на антресолях, и, перечитав в ней описание дома, я понял, что мы непременно должны его посетить.

Я испытывал странную грусть, ведя машину по аллее в тот субботний день, и старик сильно занимал мои мысли: я видел его перед собой, как живого, в его привычном кресле в углу библиотеки клуба.

Внешне Пайр выглядел в точности так, как его описал сэр Джеймс, парк остался таким же, каким он, должно быть, был тогда и предыдущие сотни лет, и сердце мое забилось сильнее при мысли – быть может, это была сентиментальная мысль, – о том, что мы могли бы жить здесь – я чувствовал уверенность, что ему это было бы приятно.

Внутри, однако, все было полностью переделано, и немыслимая вычурность мебели и декора ужасала своей вульгарностью. Мы обошли весь дом, некогда выдержанный в столь прекрасном сдержанном вкусе, и, глядя на весь этот вандализм, понимали, что здесь нам явно не будет легко и уютно, а вернуть все к исходному состоянию – задача для нас непосильная. Но мы честно поднялись по лестнице и с возрастающим ужасом заглядывали в комнаты, все сильнее режущие глаз.

Это случилось, когда мы дошли до конца коридора в западном крыле. Я увидел зеркало. Оно было большое, в солидной золоченой раме, куда более изящное и классическое, чем вся остальная мебель, – а потому я в некотором удивлении задержался, чтобы полюбоваться им поближе.

И пока я вглядывался в чуть потускневшее, покрытое мелкими рябинками стекло, поверхность словно бы стала размываться и расплываться, как если бы она запотела и покрылась тонким слоем белого пара. Я смотрел, и во мне пробуждались воспоминания и ужас, ибо лицо, которое я видел, отразившееся сквозь туман, было не мое, но чужое.