355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Сьюзан Таунсенд » Номер 10 » Текст книги (страница 2)
Номер 10
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 19:17

Текст книги "Номер 10"


Автор книги: Сьюзан Таунсенд



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава вторая

Адель Флорэ-Клэр родилась в Париже, она была внебрачной дочерью матери-англичанки с Фоли-Бержер и отца-француза, бухгалтера. Ее воспитала в Хокстоне бабушка, которая вставала в четыре утра и работала уборщицей, чтобы Адель могла посещать частную школу, где, как надеялась бабушка, другие ученицы не станут дразнить Адель из-за носа. Бабушка ошиблась: в школе ее внучку прозвали Le Nez[12]12
  Нос (франц.).


[Закрыть]
. Адель написала четыре книги по популярной философии. Первую она опубликовала в девятнадцать, и та сразу же стала международным бестселлером. Провокационное название книги «Бог – лесбиянка» обеспечило массовую поддержку прессы, радио и телевидения. Адель часто спрашивали, не лесбиянка ли она сама. Она всегда отвечала двусмысленно, дразня собеседника, – дабы ее имя и фотография регулярно появлялись не только на страницах книжных обзоров, но и в разделах сплетен и новостей.

В двадцать один Адель уже читала лекции в Сорбонне и опубликовала еще две книги: «Жены философов» и «Виттгенштейн: идиот за идеалом».

У нее имелись квартирка в лондонском районе Сент-Мартин-лейн и постоянный номер в парижском отеле «Риволи». Она была счастлива: молодая, здоровая, элегантная, умная, преуспевающая, уважаемая и знаменитая. Увы, Адель страдала галлюцинациями, с ней беседовали разные голоса, употреблявшие вульгарную и неприличную лексику. Она обращалась к психиатрам в Лондоне и Париже, но легче не стало. Психотропные средства не помогали, и голоса все так же бормотали на двух языках, обвиняя ее в разных гнусностях. Однажды, когда Адель давала интервью Мелвину Брэггу[13]13
  Мелвин Брэгг (р. 1939) – современный британский писатель, продюсер и ведущий интеллектуальных телепрограмм.


[Закрыть]
в программе «Шоу Южного берега», голоса обвинили ее в исчезновении скаковой лошади по кличке Шергар. Адель громко ответила: «Что за вздор!» – переполошив Мелвина, который как раз спросил, не влиял ли Платон умышленно на Александра Македонского, чтобы тот расширил греческую империю. Ее сердитый выкрик не вырезали из записи, потому что сочли эффектным.

Адель Флорэ встретила Эдварда Клэра, когда того только-только избрали в парламент от округа Фликуик-Ист. Они познакомились на приеме в честь Гора Видала[14]14
  Гор Видал (р. 1925) – американский писатель, известный своими неортодоксальными взглядами. Автор многих исторических и биографических романов.


[Закрыть]
и пережили подлинный катаклизм. Через несколько минут интенсивной болтовни – о гонке вооружений среди государств Персидского залива – оба поняли, что без ума друг от друга. Эдвард глаз не мог отвести от ее дивного носа.

Когда к ним подвели для беседы самого Гора, их вовсе не тронули его медлительные откровения о некой богине экрана, о главе ЦРУ и какой-то афганской борзой.

Эдвард выразил озабоченность по поводу собаки, потом они извинились и вскоре укатили в черном такси.

Едва такси свернуло за угол, они бросились друг другу в объятия. Эдвард крикнул шоферу, чтобы катался по городу, пока не велят остановиться. Столь романтический жест совершенно не растрогал водителя, он сообщил, что направляется домой в Голдерс-Грин, где его ждет обед. И Эдвард сказал:

– Ладно, везите в Голдерс-Грин.

Им здорово повезло: с пешеходного моста на Эджвер-роуд бросился молодой человек и упал прямо под колеса их такси.

Адель поразило, как ловко Эдвард справился с ситуацией – вывел из истерики водителя, снял пиджак и накрыл голову мертвеца.

Эдвард хотел, чтобы вечер не кончался. Адель оказалась волшебной женщиной – какой стиль, какое самообладание! Через несколько мгновений после того, как перед их ветровым стеклом упал человек, она под скрип тормозов заметила: «Ахиллес с Эджвер-роуд». Несчастный случай сократил им путь, который мог бы занять месяцы, если бы все пошло своим чередом.

Они были знакомы менее двух часов, а Эдвард уже признался Адель в своих политических амбициях. Собственно, до встречи с Адель он и сам не понимал, каковы они, эти амбиции. Но в ее объятиях он ощутил себя Суперменом и готов был спасать мир как Супермен – если ему позволят.

Когда полиция взяла показания, а кровь с дороги смыли, они поехали в квартирку Эдварда на первом этаже в Вестминстере. Пока он готовил в кухоньке горький кофе, Адель изучала книжные полки, занимавшие всю стену от пола до потолка.

Эдвард принес чашки и блюдца в гостиную и увидел, как Адель брызгает между грудей дезодорантом «Ив Сен-Лоран». Она нимало не смутилась, застегнула блузку из кремового шелка и сообщила:

– Я вся как-то невероятно возбуждена. Не пойму, то ли это из-за столкновения с насильственной смертью, то ли из-за тебя.

Она заметила гитару в углу и спросила, играет ли он. Вместо ответа Эдвард просто взял инструмент и сыграл первые аккорды «Коричневого сахара»[15]15
  Песня группы «Роллинг стоунз», впервые была исполнена в 1971 г.


[Закрыть]
. Адель рефлекторно вскочила на ноги и засеменила по комнатке по-джаггеровски, подняв одну руку в воздух. Они набросились друг на друга. Эйфория была так сильна, что Адель рискнула рассказать ему о голосах в голове. Эдвард порекомендовал ей своего приятеля в Кембридже, первоклассного психиатра, И заверил, что, когда лейбористы возьмут власть, услуги психиатров станут их важнейшим приоритетом.

Оба нашли свою вторую половину. Адель собралась замуж за будущего премьер-министра.

Где-то через месяц они побывали в суде и узнали, что молодого самоубийцу звали Мохаммед Карзай, а покончил он с собой из-за того, что его отличных оценок оказалось недостаточно, чтобы поступить в Шеффилдский университет и изучать фармацевтику, как мечтали его родители.

Выходя под руку с Эдвардом из суда, Адель заметила:

– Какая ужасная ирония судьбы: бедный тупица Мохаммед свалился на голову двум главным умникам Великобритании.

Констебль полиции Джек Шпрот часто задавал себе вопрос: как его вообще взяли в полицию? Если и существовала жесткая процедура контроля, Джек каким-то образом через нее просочился и оказался на лучшей, по его мнению, полицейской работе – на посту у двери дома Номер Десять по Даунинг-стрит.

Джек был белой вороной в своем многолюдном семействе. Ни один ее член ни разу не купил видеомагнитофона в магазине. Когда в тринадцать лет Джек объявил, что намерен сдать восемь экзаменов за среднюю школу, и потребовал «местечко потише для повторения материалов», семейство было заинтриговано. Ни брат, ни сестра не проявляли к экзаменам никакого интереса. Оба бросили школу при первой же законной возможности.

Тревор, его последний отчим, сделал средней руки уголовную карьеру. Кастрюль у них в доме теперь имелся целый набор. Тревор навел среди приятелей-преступников справки, нельзя ли где раздобыть письменный стол, но через несколько недель бесплодного ожидания щедро выписал по каталогу «Литтлвудс» уголок школьника, со столом и книжными полками. Уголок доставили через три недели, он состоял из семнадцати деталей, с ключом-шестигранником и 75 шурупами, деревянными шпонками и тюбиком клея, который был прикреплен к одному из ящиков стола клейкой лентой. Джек наблюдал, как отчим, матерясь, возится со сборкой стола, и сердце у него трепыхалось от радости. Он не в силах был дождаться, когда сможет расставить на полках книги и разложить на столе школьные тетради.

В комнате, которую Джек делил со своим вороватым братом Стюартом, места для стола не было, поэтому, с учетом его амбиций, в маленькой гостиной произвели перестановку. Из угла перетащили телевизор, для чего потребовалось протянуть удлинитель, нарастить антенный кабель и перепланировать трехкомнатную квартиру – то есть перенести собачью корзину на кухню, под стол, где она всем мешала семь лет, пока пес не помер.

На деньги, заработанные разноской газет, Джек купил в «Бутсе»[16]16
  Сеть британских аптек, торгующих также канцелярией и сопутствующими товарами.


[Закрыть]
настольную лампу и каждый вечер сидел в круге желтого света под аккомпанемент «Улицы Коронации» и других телесериалов.

Иногда, в рекламную паузу, мать поворачивала голову, смотрела, как Джек горбится над столом, и бормотала Тревору:

– Нездорово для пацана в этом возрасте дома сидеть.

Иной раз, когда Джек был весь день в школе, Норма тайком брала какую-нибудь тетрадь, открывала и читала страницу-другую, шевеля губами. «Кровь на руках леди Макбет – символ ее вины в убийстве…» Она закрывала тетрадь с чувством гордости, слегка омраченной мыслью: где же она допустила ошибку? Ее другие дети вроде бы всем довольны, почему же Джека так заботят кровь и убийства? Однажды за воскресным обедом, сидя за кухонным столом и водрузив ноги на спину пса, Джек попытался объяснить семье, что экзамены помогут ему выбиться в другой мир и получить хорошую работу.

– Какую, например? – спросил отчим, взрезая йоркширский пудинг.

Джек помялся. Пес под ногами заерзал. Джек насадил на вилку пару горошин и поднес ко рту.

– Хочу стать полицейским, – промямлил он и проглотил горошины.

Наступила пауза, за которой последовал взрыв хохота. Сестра Ивонна фыркнула, чуть не подавившись куском баранины в мятном соусе.

А брат Стюарт заорал:

– Во прикол!

Стюарт недавно как раз отсидел пять месяцев в колонии для несовершеннолетних – охранники склада поймали его с сумкой, набитой шампунем «Хед-энд-Шолдерс».

В большой семье Джека воровали все. Это был семейный бизнес. Почти вся утварь в доме и большая часть одежды были либо украдены, либо незаконно куплены по фальшивым чекам. Ботинки Джека, которые лизал пес, своровал любящий дядюшка – из припаркованного грузовика.

Даже первая одежда Джека – приданое из распашонки, пеленок, подгузников, манишки и платка – была трофеем смелой вылазки тети Мэрилин в магазин «Мать и дитя».

По вечерам Джек большей частью сидел за столом и делал уроки. Иногда, когда смех публики за кадром переходил в истерику, он поворачивался и смотрел на экран. Матери нравились эти краткие мгновения, и она пыталась убедить его отложить ручку и перебраться к ней на диван – даже отодвигала пепельницу и гостеприимно хлопала ладонью по дивану, – но Джек знал: если забросить уроки, он навек пропадет и станет невидимым и бессмысленным, как большинство знакомых ему людей.

По пятницам вечером в дом приходила мрачная женщина по имени Джоан и укладывала волосы матери под серую сетку, которую та носила с ранней юности. Норма будто не замечала, что ее лицо совершенно изменилось и синие тени и бледно-розовая помада мало идут женщине, у которой давным-давно эстрогенные добавки вместо матки. А ее одежда? Чистый кошмар!

Джек решил стать полицейским отчасти и из-за материнской манеры одеваться. Он помнил все ежегодные родительские собрания в средней школе, в которую ходил без прогулов каждый день. Он пытался помешать матери прийти – убеждал, что ей надоест ждать своей очереди побеседовать с его скучными учителями, но она настаивала:

– Пускай мне хоть для разнообразия скажут что-нибудь хорошее о моих детях.

Старшие Шпроты опозорили свою фамилию, а Ивонна Шпрот как-то даже подожгла подсобку в кабинете домоводства, потому что забыла на полке зажженную сигарету.

Стоя на лестничной клетке, Джек с волнением следил, как Норма колыхается перед набитым гардеробом. Вот она сняла с проволочных плечиков жакет из искусственного леопарда, и у него сперло дыхание, но он снова смог дышать, когда она кинула жакет на кровать со словами:

– Теперь и не застегнешь, так титьки повырастали.

В итоге, после многих примерок, раздумий и консультаций с его сестрой, мать остановила выбор на белом кримпленовом приталенном жакете и короткой юбочке в тон – сбылись худшие опасения Джека.

Они вышли из дома вместе, однако Джек быстро ее обогнал. Поначалу мать кричала, чтобы он подождал, но Джек не мог заставить себя идти рядом с ней. Он стыдился ее варикозных ног на белых шпильках и шуршания белого кримплена.

Он сгорал от стыда, когда они вошли в школу и их приветствовал директор:

– Вы ведь миссис Шпрот, да? Какой у вас отличный парень, мы все на Джека рассчитываем.

Джек заметил веселую искру в глазах директора, пока этот надутый гад разглядывал его мать. Длинные серьги в виде фламинго, комки туши на щетинистых ресницах, оранжевые румяна на скулах, усталые груди, обвисшие под цветастой блузкой. Когда они вошли в актовый зал, где учителя сидели за столами, к которым тянулись очереди из родителей, Джек был уверен, что все в зале повернули головы и уставились на его мать, потешаясь над ней. Джеку хотелось, чтобы его уважали и чтобы ее тоже уважали.

Услышав, как толстяк, ждавший в очереди, сказал стоящей рядом женщине: «Боже, вы только взгляните!» – Джек ощутил прилив гнева и положил руку на белое кримпленовое плечо матери. А почему бы ей и не надеть серьги с фламинго – ведь красивая птичка!

Глава третья

На дорогу, которая обычно занимала два с половиной часа, Джек потратил пять часов. Фургон с прицепом, везший картофель из Венгрии в район Милтоп-Кейнз, на развилке сложился пополам, картошка рассыпалась, и образовалась пробка сразу на двух магистралях – на М1, ведущей на север, и М25, идущей с востока на запад.

Джек позвонил матери из машины, но та не отвечала. Она очень нервничала из-за телефонных звонков – с тех пор, как всевозможные торговые представители стали названивать ей день и ночь, умоляя приобретать электричество у газовой компании и платить за телефон через сеть водоснабжения. Мать решила, что над ней издеваются.

Когда Джек подъехал к родительскому дому, было без одной минуты полночь, но все окна оказались залиты светом. Мать пользовалась стоваттными лампочками – не удивительно, что у нее вечная задолженность перед электросетью, подумал Джек. Норма еще не легла, дожидалась его. Шагая по дорожке, Джек видел через тонкие занавески ее силуэт: она сидела на диване и смотрела «Ночной конкурс». Мать смотрела все без разбора. Весь экран заполняла большая голова Тома Полина[17]17
  Том Полин (р. 1949) – современный англо-ирландский поэт.


[Закрыть]
.

Джек постучал в дверь и крикнул в щель для почты. Через несколько секунд он услышал, как мать сказала Питеру, своему престарелому волнистому попугайчику:

– А вот и Джек к нам, Пит.

Дверь отворилась, и Джек поначалу не узнал мать. Он ни разу в жизни не видел ее без макияжа. Норма ухитрялась краситься даже в больнице, когда ее избили (один глаз был нарядный, с голубыми тенями, а другой заплыл). Из больницы мать выписалась неделю назад, но выглядела ужасно: надеть вставные зубы она не позаботилась, а волосы, потерявшие блеск и пышность, старыми веревками печально свисали вдоль запавших щек. Это была не его мать, а скелет его матери. Она походила на страницу, вырванную из «Анатомии» Грэя. Молодой человек, напавший на Норму, вместе с сумочкой и кошельком прихватил ее плоть и кровь.

– Привет, мама. Хорошо выглядишь, – вырвалось у Джека автоматически. Норма придавала очень большое значение внешности.

– Я оставила тебе ужин, – ответила она и повела его через узкую гостиную в кухню.

В семье Шпротов поцелуи и прочие нежности были не в ходу.

Попугайчик Питер безутешно топтался на полу клетки, по щиколотку в шелухе от семян и собственном помете. Его голубые перышки были тусклыми и потрепанными.

Джек сунул палец между прутьев.

– Держи хвост пистолетом, Пит, мамуля идет на поправку, только надо прическу сделать. – Пит частенько становился для Джека каналом общения с матерью.

– Слишком уж я боюсь идти в парикмахерскую, Пит, – сказала Норма.

Пит запрыгнул на перекладину и угрюмо уставился в маленькое зеркальце, которое болталось перед ним.

– Выпендривается он последнее время. – Мать открыла духовку и вынула тарелку, накрытую другой. Потом сняла верхнюю тарелку, явив блюдо, от которого шел пар. – Твое любимое.

Джек взглянул на синеватые обрезки бараньей грудинки, сморщенный горошек и картофельное пюре, прилипшее к тарелке, и сказал попугаю:

– Найти бы того мерзавца, который обидел нашу маму, на месте убил бы.

Он заставил себя съесть почти весь отвратительный ужин. Он знал, что мать ненавидит стряпать и никогда не умела готовить. Джек простил ей забывчивость: он уже больше тридцати лет вегетарианец, а жирную баранину обожал его покойный брат Стюарт.

Норма сидела и смотрела, как Джек ест. Она заметила морщинки вокруг его глаз и две глубокие борозды, которые пролегли от носа к уголкам рта.

Перед сном, в качестве прелюдии, Норма накрыла клетку Питера отрезом ткани из полиэстера с узором в виде подсолнухов. Питер продолжал бродить по темной клетке. Джек строго приказал невидимой птице:

– Угомонись!

Он выключил свет в кухне и, поднимаясь по лестнице в тесную комнатку, где предстояло ночевать, спросил себя, зачем прикрикнул на птицу.

На дешевой сосновой кровати с тощим матрасом спалось плохо, мозоль на ноге все цеплялась за нейлоновые простыни, которые мать предпочитала из-за того, что их не надо гладить.

Где-то в середине ночи Джек вытянул руку, чтобы проверить походный будильник, и сшиб с тумбочки фаянсового ослика. Он услышал, как ослик раскололся, ударившись о голый пол.

Когда Джек проснулся в следующий раз, было уже утро; он полежал, разглядывая миниатюрных осликов вокруг. Животные были на любой вкус расписанные цветочками и вполне реалистичные – с корзинками, запряженные в тележки. На каких-то осликах красовались шляпы, два уродца были даже обряжены в пончо. Один ослик нес плакатик (Подарок из магазина «Лавандовые Поля» в Норфолке», а из отверстия в его спине торчало несколько сухих стебельков.

Покупать матери подарки на Рождество и дни рождения было просто: в магазинах всегда отыщется очередной осел по доступной ребенку цене.

Джек встал и быстро влез в костюм из «Маркс и Спенсер», в котором в последнее время ему было как-то не по себе.

Он все не мог перебороть ощущение, что он самозванец – просто притворяется таким, как все.

Прежде чем выйти из комнаты, Джек подобрал осколки и увидел, что это тот самый ослик, которого Стюарт сделал в керамической мастерской в колонии для несовершеннолетних преступников, куда попал за хранение марихуаны. Джек сложил осколки в носовой платок и спустился на кухню за клеем. Придется склеить: тюремный ослик – единственный подарок Стюарта, и мать часто повторяла, что если бы случился пожар, она бы в первую очередь спасла Питера и ослика Стюарта.

Ожидая, пока закипит чайник в виде небоскреба, Джек очистил кухонную раковину ржавой щеткой. Заваривая чай, он слышал, как Питер шаркает по затемненной клетке. Когда чай был готов, Джек отнес чашку в гостиную, окна которой выходили на улицу. В доме напротив, куда его когда-то посылали за кастрюлей, все окна были заколочены, а в палисаднике гнил разбитый автофургон. Мимо шли школьники, пихая друг друга и радостно выкрикивая непристойности. Дети горбились под тяжестью огромных ранцев и походили на солдат, бредущих по руинам сдавшегося города.

Наверху в туалете зашумел бачок, но ободряющего плеска воды одно раковины не последовало – мать считала, что микробы полезны, и утверждала, что люди стали чаще болеть с тех пор, как завели моду ежедневно принимать ванну и душ. Она смеялась Джеку в лицо, когда он обнаруживал в ее холодильнике давно просроченные продукты и рассказывал жуткие истории о том, как в сыре копошатся черви.

Дети свернули за угол, и улица снова опустела. Проехало несколько автомобилей, но им не удалось развеять неестественную тишину.

Много лет назад, на этой самой улице, в день, когда он уехал из дома в Хэндонский полицейский колледж, Джек минут десять стоял на крыльце в ожидании такси, которое должно было отвезти его на станцию, и его поразило, сколько народу пришло пожелать ему доброго пути. В палисадниках тогда копошились малыши, а у бордюров чинили машины. В те дни, вспомнил Джек, старухи, кутаясь в пальто, обменивались у калиток новостями.

Когда мать вошла в комнату, Джек спросил, куда подевались люди.

– Теперь никто не выходит, – ответила она, встав рядом с ним у окна. – Я уже и к соседям-то не заглядываю и белье вывешивать на улице перестала. Один хулиган на прошлой неделе перелез через забор и украл кресло-качалку, ту, что ты купил.

– Я тебе надстрою забор повыше и куплю новую качалку, – сказал Джек.

– Не надо, бог с ней, с качалкой, – раздраженно отмахнулась Норма. – Все равно сопрут, да и солнце в Англии теперь уже не то.

Они прошли в кухню, и Норма ойкнула, обнаружив, что клетка Питера все еще закрыта синтетическим подсолнухом.

В доме не было продуктов, которые Джек мог бы заставить себя съесть. За чайной коробкой в углу посудной полки были свалены неоплаченные счета. Весь дом следовало прибрать, проветрить и сменить предметы первой необходимости; даже в кормушке Питера не осталось семян, а пустой пакетик «Трилл» лежал в серванте рядом с банками заплесневелого джема и прокисших солений. Джек надеялся вернуться в тот вечер в Лондон и нормально провести второй выходной – он планировал посетить галерею Тэйт[18]18
  Национальная художественная галерея Тэйт.


[Закрыть]
, своими глазами посмотреть на то, о чем все говорят, – но теперь понял, что придется остаться еще на одну ночь и решить проблемы матери. Он расчистил место на кухонном столе и принялся составлять список:

Позвонить слесарю.

Вычистить клетку.

АСДА[19]19
  Сеть магазинов потребительских товаров.


[Закрыть]
– продукты.

Найти уборщицу/пылесос.

Почта – забрать пенсию.

Банк – договориться о задолженности.

Найти Ивонну?

Потом вынул чековую книжку и выписал чек в уплату долгов.

– Ненавижу сидеть без денег, – сказала Норма. – Ну зачем Трев умер?

– Не надо было в потемках по церковной крыше лазить, – ответил Джек.

О смерти отчима Джек узнал с тайным облегчением. Одним преступником в семье меньше. Кроме того, судимости Тревора были для него постоянным источником неприятностей. Несколько раз на протяжении своей карьеры он подозревал, что живой Тревор мешает продвижению по службе.

Норма погрузилась в воспоминания о похоронах Тревора:

– Ни разу не видала, чтобы в церкви столько народу собралось, а на кладбище прямо сотни пришли. Людей прижимали к надгробиям, помнишь, Джек? А викарий о Треве так хорошо говорил.

Джеку запомнилось, как он сидел в церкви буквально в метре от роскошного гроба и гадал, как стажер-викарий справится с печально известной уголовной славой Тревора и странными обстоятельствами его гибели. Но этот осел в ошейнике провозгласил Тревора «ярким характером», восславил его паханскую деятельность и назвал Тревора «первопроходцем, который взялся за утилизацию мусора задолго до того, как это стало нормой».

Норма продолжала:

– Теперь вот жалею, что Трева не кремировали. Не нравится мне, что он там в земле, один совсем.

– Ты мне так и не сказала, мам, сколько Трев тебе оставил, – сменил тему Джек.

Норма принялась рыться в карманах пальто и курток, которые грудой висели на единственном крючке за кухонной дверью. Джек знал, что она ищет сигареты. Казалось, все его детство прошло в чаду сигаретного дыма.

Наконец она вытащила смятый бычок «Ламберт и Батлер", который сначала триумфально подняла вверх, а уж потом воткнула в губы. Джек напряженно ждал, пока она открывала ящики и шарила в сумках. Коробок спичек нашелся в ящике под грязной мойкой.

Норма села и пустила дым поверх стола.

– Не люблю я о деньгах говорить, – упрямо пробормотала она.

– Надо, мама, – возразил Джек. – Ты у Ивонны деньги забрала?

Норма мотнула головой.

Джек не советовал матери инвестировать в финансовую пирамиду его сестры Ивонны «Женщины, быстрее богатейте», которую та основала под девизом защиты прав женщин. Но мать все-таки вложила три тысячи фунтов, загипнотизированная россказнями Ивонны о том, как простые женщины уходят с ее собраний, унося за раз по двадцать четыре тысячи наличными.

Теперь Ивонна и мать друг с другом не разговаривают. Вообще-то они ни разу не виделись с тех пор, как Ивонна защитила свои права и исчезла, бросив озадаченного мужа, с которым прожила двадцать лет. Ее не сумел найти даже компьютер Главного управления полиции. Джеку здорово не хватало Ивонны. Прежде сестра заботилась о матери, а теперь, похоже, все заботы легли на его плечи.

Джек занялся делами. Он отвез мать в супермаркет «АСДА». На щите объявлений оставил записку: «Требуется уборщица. Три часа в неделю».

Пока они выгружали из машины замороженные полуфабрикаты, в гостиной зазвонил телефон. Джек снял трубку, и молодой мужской голос произнес:

– Я звоню насчет вакансии уборщицы. Джек с сомнением слушал.

– Я хорошо прибираю, – продолжал молодой человек. – Раньше в больнице работал.

– А теперь почему не работаете? – с подозрением спросил Джек.

– А теперь я студент. Приходится подрабатывать, чтобы платить за учебники.

Джек попросил молодого человека, Джеймса Гамильтона, прийти часов в пять.

Морган Клэр писал эссе о толпуддлских мучениках. Почерк у него был разборчивый и четкий:

«Толпуддлские мученики – это шесть сельскохозяйственных рабочих, образовавшие „Общество друзей“ в 1833 году, когда хозяин урезал им зарплату с девяти до шести шиллингов в неделю".

С чувством неловкости Морган сознавал, что его сестра Эстель манкирует уроками, и позже наверняка выйдет скандал, когда мама с папой поднимутся к ним на полчаса – пообщаться как следует.

– Эстель, ты бы хоть вид сделала, что уроками занимаешься, ну хоть начни! – сказал Морган.

– А мне плевать, что будет, когда вырасту, – отозвалась Эстель. – Хочу быть необразованной.

Морган засмеялся.

– А ты уже образованная. Не можешь же ты всему разучиться.

– Тогда не буду экзамены сдавать, – сказала Эстель.

Морган продолжал писать:

«На мой взгляд, эти люди, Джеймс Брайн, Томас Стэнфилд, Джон Стэнфилд, Джеймс Хэмметт, Джордж Лавлесс и Джеймс Лавлесс, явились пионерами рабочего движения и не заслуживали столь жестокого и бессердечного отношения".

Он положил ручку.

– Ну и какие у тебя цели в жизни?

– Целей куча, – ответила Эстель. – Я хочу быть жутко красивой, и чтобы шкаф был набит дорогим шмотьем, и я хочу выйти замуж за симпатичного мужчину, который будет меня смешить, и еще хочу завести ребенка.

Служба МИ-5 слушала, как премьер-министр с женой занимаются любовью. В передней спинке bateau lit[20]20
  Водяная кровать (франц.)


[Закрыть]
был спрятан крошечный микрофон, не больше ноготка новорожденного младенца.

– Пыхтят, будто уже на полпути в Сноудон[21]21
  Национальный парк на севере Уэльса.


[Закрыть]
, – заметил агент Роберт Палмер.

– Лучше бы уж ехали на свой хренов саммит, – буркнул агент Алан Кларк.

– Стыдоба… Слава богу, хоть аудио только.

Изменившийся тон в страстных ласках премьер-министра подсказал агентам, что скоро тот кончит и потянется за туалетной бумагой.

Морган Клэр не ожидал застать родителей в постели в шесть вечера. Когда четыре месяца назад родилась Поппи, он был вынужден признать, что его родители все еще занимаются этим, несмотря на возраст. Это и без того жуткая пошлятина, но заниматься этим при свете дня – просто извращение или что-то типа того. Они что, животные? Конечно, не надо было входить без стука, но ведь так хотелось рассказать папе о толпуддлских мучениках.

– Папа, ты знаешь о толпуддлских мучениках? Агент Кларк хихикнул:

– Вот вам и прерванный половой акт.

– Конечно, знаю.

– И что ты о них думаешь?

– По-моему, это были мужественные люди, но они заблуждались.

– Заблуждались? В чем? – В голосе Моргана звучало огорчение.

– Ну, по-моему, они избавили бы и себя и свои семьи от массы неприятностей, если бы согласились вести с хозяином переговоры о повышении зарплаты, а не вышли на улицы подстрекать.

Краска залила лицо Моргана. Он всем сердцем любил толпуддлских мучеников, их жен и детей и готов был умереть за их правое дело.

– Папа, они же никого не подстрекали, наоборот, вызвались охранять здания от бунтарей и поджигателей. И потом, папа, они не требовали повысить зарплату, наоборот, им ее урезали с девяти до шести шиллингов в неделю.

Эдвард улыбнулся:

– Возможно, хороший компромисс помог бы сговориться на семи с половиной шиллингах.

– Но, папа, они ведь и на девять шиллингов не могли своих детей нормально…

– Они подписали противозаконный договор, Морган.

– Они образовали «Общество друзей», папа. И только! И были правы на все сто!

– Не бывает только черного и белого, Морган! Они стали врагами государства.

– Нет, НЕ СТАЛИ! Это были славные ребята, и они восстали против жестокой и, значит, несправедливой системы, а их за это сослали в Австралию на семь лет! На чьей ты стороне, папа?

Адель вопросила приглушенно из-под одеяла:

– Что значит «на чьей-то стороне»? Морган заорал:

– Сама знаешь, какого хрена это значит! Адель выскочила из-под одеяла и заорала:

– Забудь о кроссовках «Найк»! И еще – неделю без прогулок! А теперь вон, мне нужно встать, а я раздета.

Морган спросил:

– Папа, у тебя есть дело, за которое ты готов умереть?

Премьер-министр ответил:

– Только не сейчас, сынок.

Агенты услышали, как хлопнула дверь. Потом Адель сказала:

– У тебя ведь сегодня прямой эфир? После душа не жалей дезодоранта. Ты жутко потеешь под софитами, Эд.

Ближе к пяти Норма поднялась на второй этаж. Когда она снова спустилась, Джек увидел, что мать надела одно из своих длинных летних платьев, заколола волосы и накрасила губы.

Джеймс Гамильтон обезоружил их обоих своим удивительным рвением в домашней работе. Джек провел его по домику, извинился за его состояние и объяснил, что мать недавно избили и она запустила хозяйство. Только одно было не совсем правдой: Норма никогда не отличалась хозяйственностью. Но в ответ на каждое его оправдание Джеймс просто улыбался и говорил:

– Нет проблем. Джеймсу понравился Питер.

– У моего отца дома в саду раньше были попугайчики, – сказал он.

– В клетке? – спросил Джек.

– Нет, дикие. Он на Тринидаде жил.

– А я думал, волнистые попугайчики есть только в Австралии, – удивился Джек.

– Не-а, на Тринидаде их навалом, – ответил Джеймс.

– А ваша мать с Тринидада? – спросила Норма.

– Нет, маманя была отсюдова, только померла. Когда приступать?

Даже не посоветовавшись с Джеком, Норма распорядилась:

– Можешь начать сейчас, почисти клетку. Джеймс, однако, посмотрел на Джека:

– Скажем, семь фунтов в час? Джек ответил:

– Нет, скажем, шесть.

В половине восьмого Джеймс покинул дом с двенадцатью фунтами в кармане. За два часа он преобразил кухню и даже вычистил и отполировал зеркальце в клетке Питера. Он обещал вернуться на следующее утро в десять, перед занятиями.

Когда Джеймс ушел, Джек засунул в сверкающую духовку две порции картофельной запеканки с мясом.

– Какой симпатичный паренек, – сказала Норма. – Джек, а тебе по карману, чтобы он приходил два раза в неделю?

– По карману, конечно, а то как же, Пит? – отозвался Джек.

Они отнесли еду в гостиную, потому что по телевизору шла передача, которую оба хотели посмотреть. Сегодня начинался новый цикл программ «Лицом к прессе» – живой эфир перед аудиторией, полной звезд. Первым гостем согласился стать премьер-министр.

Джек хотел посмотреть передачу из-за своих все более тесных отношений с премьер-министром. Интерес Нормы целиком сводился к звездам. Она надеялась увидеть сэра Клиффа Ричарда[22]22
  Клифф Ричард (р. 1940) считается самым популярным певцом Великобритании – более 60 раз попадал в первую десятку хитов.


[Закрыть]
и выяснить по его лицу, не девственник ли он.

Джек устроился ужинать за своим старым письменным столом. Норма села на диване, пристроив тарелку на коленях.

Премьер-министр сидел и комнате ожидания и голодными глазами следил, как Донна Флак, продюсер «Лицом к прессе», снимает полиэтилен с овальной тарелки с бутербродами. Врожденные хорошие манеры не позволяли ему вскочить и наброситься на угощение.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю