Текст книги "Отважный муж в минуты страха"

Автор книги: Святослав Тараховский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Когда спускался с Анжелкой в лифте, решил, что куратору стоит рассказать.

«Так будет лучше, – сказал он себе. – Гэбэшные служки у дипдомовского шлагбаума стопроцентно засекли тебя и девушек в машине Аббаса, и Альберту наверняка доложат; так что, если ты их упредишь и оправдаешь необходимость такого загула разработкой иранца, то заработаешь в ГБ лишние очки».

Но, садясь в такси, подумал, что рассказывать все-таки не хочется.

Тебя начнут расспрашивать: что, как, когда, с кем, придется раскрывать детали, которые им по фигу или не по фигу, зато тебе точно не в кайф – зачем тебе это?

Расставшись с Анжелкой, он еще дважды менял свое решение, ни к чему окончательному не прибился и подошел к своей семиэтажке с большим вопросом в голове. Его крутило и вертело, словно флюгер на ветру, и в этом был весь он. «Выжди, наконец, – придумал он для себя, – не лезь к ним первым. Пусть они объявятся сами. Или не объявятся». Придумал, и стало ему легче; выжидание есть спасение слабых.

В квартире спали. В кухне на столе накрытая блюдцем стояла кружка с молоком. «Мама, – с нежностью подумал он, – родная моя. Мне двадцать семь, я жру водку, курю черт-те что, я сплю с какими-то бабами, я вру, предаю и пашу на ГБ, а ты все поишь меня жидкостью невинных младенцев, рассчитывая на то, что я вырасту порядочным мальчиком».

С коротким хрюком молоко скрылось в раковине.

Слил молоко и вдруг снова вспомнил о Светке, и удивился странной связи меж молоком и мыслью о невесте, возникшей в его голове.

Как, почему и откуда взялась эта связь, понять не смог, но следующие три недели, вплоть до самого своего отъезда, от Светки не отлеплялся. Был нежен и любил как в самый первый день, когда в скверике филфака увидел ее сдуваемую ветерком челку и с просверком светло-серые глаза. День за днем проходил для обоих будто общая песня; и однажды, до позднего вечера задержавшись в ее комнате, он, ее не предупредив, шагнул к уединившимся в гостиной у телевизора родителям и сказал, что просит у Полины Леопольдовны и Игоря Петровича разрешения остаться у Светланы на ночь. Академик растерялся и взглянул на супругу; мудрая мать вздохнула для порядка и без пошлых стенаний согласилась. На следующее утро молодые встали рано и отправились на стройку смотреть «свой» дом. Этажи росли как в сказке, их пятнадцатый вчерне был уже сложен; по холодной и голой бетонной лестнице они поднялись к своим небесам, откуда сумасшедший дальний вид на Москву и Московский университет открылся перед ними, словно необъятная панорама их будущей счастливой жизни. Он обнял свою Светку и негромко, как клятва, шепнул ей то, о чем думал все последнее время. «Вот увидишь, – сказал он, – я еще стану самым-самым. Ты увидишь, и все увидят». «Ты о чем, хвастунишка?» – не совсем поняла она. «Ни о чем, – сказал он. – Красиво здесь. На поэзию потянуло».

Альберт не объявлялся. Саша каждый тягостный день ждал звонка, но трель телефона так и не озвучила пространство неприятностью. «Радоваться мне или как? – осторожно сомневался он. – Может, меня отработали полностью, может, я, как пустая порода, более ГБ неинтересен? Может, дали, наконец, волю?»

За три дня до отъезда не выдержал, позвонил сам – телефон Альберта ответил длинными гудками, и он с радостью положил трубку.

И Аббас словно вымер, ни звонка, ни привета, ни приглашения на теннис. Даже странным показалось ему такое совпадение в повадке двух спецслужб. Впрочем, любое совпадение, подумал он, только на первый взгляд кажется странным. Но вдруг оно окажется вовсе не странным, когда внимательно подумаешь о нем еще раз? А что, очень даже может быть. Может или не может? Саша усмехнулся; допустить такую невероятную вероятность означало бы превысить собственную фантазию и ступить на территорию, в которой он ни черта не смыслил. Как будет, так и будет, жизнь покажет, сказал он себе, снова прибегнув к спасительному выжиданию.

Его провожали до последнего возможного мига. Отец, мать, дед и Светка. У любого живущего на земле не так уж много истинно близких, у него их было целых четыре. Крохотные и любимые, мультяшно махавшие ему вослед словно пластилиновыми руками. Становившиеся все меньше по мере того, как автобус уносил его по летному полю от аэровокзала к Ил-62. «Дед – мое великое прошлое, – с грустью подумал он, – отец и мать – бесславное настоящее, Светка – единственное будущее». Каким оно будет после всего, что с ним произошло? Альберт, Аббас, Анжелка. Три пустых «а». Пустые звуки для Светки, но не для него. Светка, по сути, ничего о нем не знает, зато он слишком многое знает о себе…

«Ты должен все забыть, – вдруг сказал он себе. – Теперь у тебя есть повод и есть возможность все начать с чистого листа – не с первого, но хотя бы с перевернутой страницы…»

Часть вторая

18

До Тегерана пять с лишним часов лёта, и все это время науке жить и выживать в посольстве, вообще в загранке, его, в перерывах меж коньяком и свежестью бакинских персиков, обучал худенький и верткий азербайджанец Тофик Султан-заде, оказавшийся сотрудником посольства по хозяйственной части.

«Посольство, ведь это что? – втолковывал он Саше. – Это есть та же самая наша страна за рубежом. Только свободы в ней – ноль. Посольство – тоталитарная держава во главе с диктатором-послом. Он царь и бог твоей зарубежной жизни. Правит, принимает последние решения, казнит и милует – три светские власти в его руках. Ты дипломат, второй, например, секретарь, прибыл в загранкомандировку, значит, первым делом ты должен прийти к нему. Приди, упади на колено, лучше на два, засвидетельствуй почтение, еще лучше безоговорочное послушание. Предоставь себя полностью в его руки, он, мудрый отец и правитель, тебя запомнит и скажет: „Иди, вкалывай на совесть“, и ты пойдешь и будешь вкалывать; но если ты напортачишь, скальп с тебя снимет только так, то есть вышлет на Родинку в двадцать четыре часа. Наш посол стар, из прежних еще, он суров, но справедлив. Ты еще, скажем, не скопил на „Волгу“, но, по мнению посла, успел провиниться, и прощай, машина, шмотки и загранка, здравствуй перестройка и пустые магазины. Ну, выпьем!»

Мужчины чокнулись и приложились к коньяку.

Саша млел, он даже слегка раздувался от гордости, когда слышал от завхоза непривычное, обращенное к нему с придыханием: «дипломат». Откуда было ему догадаться, что почтительное придыхание Тофика имело причиною то, что завхоз носом чуял тех, кого, как правило, поставляла Москва на место зав. Бюро АПН; Москва поставляла кагэбэшников, то есть людей, которых Тофик, как человек нормальный, остерегался и уважал, потому что остерегался.

И случилось же в природе так, что Сташевский впервые летел за границу, но уже имел в кармане, на молодом своем, еще комсомольском сердце серьезный документ: зеленого цвета паспорт, выданный ему, второму секретарю посольства СССР в Тегеране, Министерством иностранных дел Союза ССР в Москве. Инстанции-то какие, с какими звучными, важными названиями взяли его в свои ряды – поневоле загордишься! Было удивительно, что пальцем о палец Саша не ударил, чтобы стать этим самым дипломатом, но ему, как зав. Бюро АПН, хоть и врио, по положению был положен дипломатический ранг – ни полиция, ни таможенники на границе не имели права к нему прикасаться. Пропагандистское АПН не имело, не могло иметь официальной аккредитации в исламском Иране и действовало под крышей МИДа, то есть посольства.

Я второй секретарь, второй секретарь, второй секретарь!

До тех пор скороговорил он эти простые слова, пока, под гул самолета, они не зазвучали для него как припев. Припев песни о том, как Родина ему доверяет, как он, молодой и талантливый, для Родины расстарается, и как Родина старания его оценит. Будущая жизнь представлялась ему такой же грандиозной и необозримой, как то, что он видел под крылом самолета. В эти торжественные минуты он чувствовал себя деятелем весомым и государственным, он понимал, что в одиночку не может изменить страну, но быть ближе к тому, что менялось в Союзе, и вносить в перемены свой дипломатический вклад – это-то он мог! Подвиг, впервые пришло ему на ум, он обязан, он должен совершить какой-то подвиг!

Немного смущало лишь то, что Саша толком не представлял себе всей посольской табели о рангах: кто над ним, кто под ним и кто кому подчиняется. Догадывался, что субординация в мидовской системе сродни армейской, но прямо спросить об этом завхоза было неловко. Он прибегнул к вопросам обиняком, непрямым и косвенным и вскоре кое-что для себя уяснил. Низший ранг – переводчики. Чуть выше следовали третьи секретари, над ними располагались вторые, которые, в свою очередь, подчинялись секретарям первым, еще выше – советник-посланник, заменявший посла в непредвиденных ситуациях; на вершине же пирамиды восседал сам товарищ Владимир Яковлевич Капышин – посол, жрец, судья и правитель. «А неплохо быть вторым секретарем! – сделал для себя вывод Саша. – Я посередке, у меня есть возможности, есть полномочия, но я далеко от начальника посла. Совсем неплохо!»

На четвертом часу торжественного своего полета Саша особо возбудился, когда расслышал по самолетному радио невнятное объявление, что «борт Аэрофлота 22142 пересек государственную границу Советского Союза».

Завхоз Султан-заде, утомившись, кемарил.

Коньяк крохотной волной плескался в бокале – Саша отодвинул его в сторону и вжался в иллюминатор. Иран!

Бурые желваки гор и пустынь казались брошенными, не жилыми; жизнь людей хранилась и продолжалась лишь там, где горы были глубоко изрезаны пронзительно синими жилами рек и освежены зелеными пятнами оазисов. Древний лик Ирана вызывал у него не только восторг, но более всего изумление и любопытство.

Саша разглядывал страну, которую изучал шесть лет, о которой столько знал по книгам и рассказам, и понимал, что ни черта не стоят рассказы и книги, пока все не увидишь своими глазами.

С жадностью внезапно прозревшего пожирал он открывавшиеся пейзажи и вдруг поймал себя на том, что этот стремительный серебристый самолет, это сверкающее радостью солнце, невероятный Иран под крылом и вся, вообще, его новая, блестящая жизнь затеняет, затирает ту, что была у него раньше. Жизнь прежняя с каждой минутой отлетала в прошлое, тускнела, казалась уже далекой и не очень интересной.

Он с некоторым удивлением вспомнил, что еще недавно был простым редактором редакции Ближнего и Среднего Востока и каждое утро на метро и в троллейбусе нехотя и тупо тащился в АПН. Вспомнил курилку и фатальное развлечение после работы – шахматы; когда в подвале того же агентства, в крошечных мастерских фотокорреспондентов, в табачном удушье часами, в удовольствие и до одури гонял в блиц с Орлом, Перехватовым и дружками из разных редакций. Вспомнил парк культуры им. Горького, злосчастную «Метелицу», Аббаса, Анжелку и Альберта. Но с каждой минутой словно уменьшались они в размерах, темнели и отходили на задний план и дружки, и Москва, и Аббас, и Анжелка, и таинственный, так и не открывшийся ему Альберт. Но больше всего его удивило то, что, казалось, блекли даже те, кого он недавно обнимал в Шереметьеве: и могучий дед, и родители, и даже навечно любимая, со всей ее невыразимой нежностью Светка. Последнее было особенно странно, и, наверное, это было плохо, но это было так, и что это значило, он понять не мог.

Объявили посадку, и мысли, взяв тайм-аут, побежали в другом, более конкретном направлении.

Проснулся Тофик, выпили по последней, пожелали друг другу удачи и коснулись земли.

Саша ступил на трап самолета и почувствовал, что попал в Сандуны. «Нет, не совсем, – поправил он себя, – в Сандунах влажно, здесь сухо, но жар точно как в парной». А еще его носа коснулся далекий, разлитый над лётным полем и, наверное, над всем городом щекочущий аромат. «Жареная баранина, – определил он. – Сандуны в шашлычной, шашлычная в Сандунах – ну и город Тегеран – чудо!» Он вспомнил последний визит в московскую шашлычную, давно забывшую о баранине, и подумал о том, что, по крайней мере, одна его проблема уже не проблема.

Встретили почтительно; Тофик с рук на руки, словно ценную бандероль, сдал его невысокому, малозаметному, с виду даже робкому пресс-атташе Алексею Борисовичу Кузьмину. Заглядывая Саше в глаза, тот долго и мягко утюжил его руку; он был в одном со Сташевским ранге, но, похоже, тоже знал, каких молодцов присылает Москва на место зав. Бюро АПН.

А потом, сев за руль «Волги», он повез Сташевского по городу, по новым для Александра улицам и миру.

Пестрые от рекламы и разноцветных светящихся лампочек приземистые дома, тротуары, окаймленные мутными арыками, чинары вдоль них; горы ярких фруктов на асфальте, крики зазывал, коловорот мужчин и машин, но вот неторопливо шагает ишак, а вот стайка женщин в черных накидках с головы до самых пят. Здравствуй, вечный Иран! Я протягиваю тебе руку!

Саша вполуха слушал Кузьмина, то, что он видел вокруг, гораздо больше занимало его жадное внимание. Оказалось, что обитать он будет не в посольстве, не под защитой охраны и стен, а в неказистом городском переулке неподалеку, в доме, где этажом выше уже жил представитель «Совэкспортфильма», в квартире, где ранее обитал человек, представлявший АПН. «Звали его Вадим Щенников, – сказал Кузьмин и усмехнулся. – А кто он и откуда, этого я, извините, не знал. В один день его отозвали в Союз, и всё, был человек, и нет его, канул». «Такой же он, наверное, Щенников, как я Шестернев», – с сочувствием к предшественнику подумал Саша, и в его память снова влез незабвенный Альберт.

Кузьмин сунул ключ в простой врезной замок.

Повернул, открыл, вытащил, вручил его Саше.

«Новая квартира, как новая судьба», – подумал Саша.

Трехкомнатная, большая, после родительской клетушки просто огромная, с белым телефоном в гостиной, резным ушастым диваном, телевизором, посудой в серванте, двумя кроватями в спальне, из которых одна была застелена – для него, другая оскорбляла пространство голой панцирной сеткой, живо напомнившей Саше любимый пионерский лагерь. Квартира как квартира, точнее, помещение с неуловимо странным видом и запахом. Какие бывают у жилья после дезинфекции, ночного ареста или насильственной в нем смерти. «Ничего, – снова сказал себе Саша. – Квартира как квартира. Обживемся. Щенников жил и совершал подвиги. И я смогу».

Все ему было сегодня в масть. А что он имел в виду, упоминая подвиги, он и сам пока толком не знал. Но сказалось тогда, как сказалось, и на беду оказалось вещим.

Кузьмин предложил сопроводить его к послу. «Может, сначала в Бюро?» – спросил Саша. «Вообще-то сначала принято к послу», – деликатно сказал Кузьмин, и Саша согласился. «Пиджак и галстук – обязательно», – сказал Кузьмин. «В такую жару?» – удивился Саша. «Железное требование посла, – сказал Кузьмин. – Все страдают, что поделаешь? Привыкайте». «Может, посол – самодур?» – подумал Саша.

У белых ворот с гербом и флагом позвонили в решетчатую калитку – Кузьмину открыли.

По дорожкам старинного парка, мимо высоких деревьев, птичьего пения и фонтанчиков, окроплявших плотные газоны и кусты роз, направились к главному зданию посольства, возвышавшемуся над парком, будто корабль над волнами.

Всем встречавшимся по пути Кузьмин представлял Сташевского. «Очень приятно», «С приездом», «Удачи» – отзывались старожилы, жали Саше руку, и Саша каждому был рад.

19

– Тихо! Тсс! – воскликнул посол, едва Кузьмин и Саша ступили на порог кабинета, и Саша представился. – Понял я, кто ты такой. Чего орать-то? Вот так.

Старикан с белой головой ловко выметнул себя из-за стола – был с палкой, но двигался непринужденно и плавно, как совсем молодой. Поправив и без того плотные занавески на окнах, включил какую-то бестолковую восточную музыку в доисторической советской радиоле; только после этого снова обернулся к Сташевскому с выражением наивного извинения на лице.

– Американцы кругом. Просматривают, мерзавцы, прослушивают – вот мы им и… – и он выставил наружу сухой стариковский кукиш, который больше походил на готовый к бою член. – Привет тебе, Сташевский. Теперь можно и поговорить… – член распустился пятерней, крепко охватившей Сашины пальцы. – Лицо у тебя хорошее и галстук тоже ничего, и пиджак. Значит, ты из АПН? Молодчага, очень мило, а то мы здесь без ваших совсем заскучали. Вот так. Тассовец, конечно, у нас есть, но что с него толку? Информацией в десять строк крапать? Слушай, Сташевский, к тебе сразу дело. Приготовишь мне справку о китайском влиянии на местную молодежь. Подробненько, пожалуйста, желательно с цифирью. Сделаешь?

– Владимир Яковлевич, я только приехал, еще не в курсе, но постараюсь…

– Попробуй только не постараться. Кузьмин поможет. Поможешь, Кузьмин?

– Конечно, Владимир Яковлевич. Всем, чем смогу.

– Я мог бы и к тебе, Кузьмин, обратиться, но какой ты, на хрен, журналист, так по-русски наковыряешь – с переводчиком не разберешь. А Сташевский он фарси знает и журналист, у дружка моего работает, Юрки Волкова, знакомого еще по Афгану; хорошее было время, Захир-шах толковый был король. Вот так… – Посол задумался, унесся мыслями в туманную афганскую даль, но вдруг встрепенулся: – Все, ребятки, мешаете, быстро ушли, у меня связь с Москвой…

Выйдя из кабинета, Кузьмин и Сташевский бок о бок миновали коридор; остановились на лестничной площадке у заваленной окурками урны-пепельницы и закурили. Кузьмин оперативно предложил свое «Мальборо», Саша не отказался.

– Ну и как вам наш оригинал? – спросил Кузьмин и тотчас спрятал глаза, но Саша успел разглядеть в них сонливую усталость и подумал, что у Кузьмина, вероятно, очень много работы, но что теперь он, Саша, ему поможет и часть его работы возьмет на себя. По поводу посла ответил искренне, сразу:

– Нормальный, по-моему, мужик. Живой, современный.

– Абсолютно правы. Дитя перестройки, так сказать. А насчет китайцев – не волнуйтесь, он уже о них забыл. Вспомнит месяца через два. Если вообще вспомнит.

– Я понял, – кивнул Саша. Работяга Кузьмин ему нравился.

Как в этот самый первый день нравилось и удивляло его все вокруг. Они снова оказались в прохладном парке и двинулись в обратный путь к воротам. «Надо бы вести себя солидней», – подумал Саша, но поделать с собой ничего не мог; улыбался до ушей высоченным деревьям, журчащим под ногами ручьям, гомону птиц, белесому от жара тегеранскому небу и шедшему рядом молчуну Кузьмину. Ничего нельзя было выразить словами, но все вокруг казалось Саше таким прекрасным, сказочным и добрым, будто прилетел он не на новое место работы, а на детский праздник, где одаривают гостинцами.

Вышли из посольских ворот, пересекли неширокую улицу, на которой гнездился табачный киоск – наблюдательный пункт иранцев за воротами посольства, сообразил Сташевский; скосив на киоск глаза, подмигнул Кузьмину, и Кузьмин согласно и без эмоций кивнул в ответ. «Знаем, привыкли, пусть наблюдают», – означал его кивок.

Пригибаясь невольно от жары, миновали еще метров, наверное, пятьдесят, и вот он, по правую руку открылся клуб посольства – массивное, двухэтажное, царское еще здание с бильярдной, столовой, зрительным залом, где на первом этаже несколько огромных комнат занимало Бюро АПН.

Молчун Кузьмин, безо всяких эмоций оттянув на себя щербатую дубовую дверь, пропустил вперед Сташевского. «Невероятно, – мелькнуло у Саши, – возможно, сам Грибоедов переступал сей порог?» Саша ступил в вестибюль и…

Предупредили их, что ли? Наверняка предупредили. Кто?

Встречая нового шефа, в неровную нервную линию выстроились восемь человек. Иранцы. Переводчики, экспедиторы, шоферы. Мужчины и женщины. И хорошенькая девушка, державшаяся рядом со стариком, отцом или, возможно, дедом. Все они смотрели на Сашу со смирением, но больше с надеждой – он заметил в них и первое, и, конечно, второе и подумал о том, что подвиги, наверное, придется совершать с этими людьми, но годятся ли они для подвига, было большим вопросом с заранее готовым ответом.

– Так и хочется крикнуть: равняйсь! – сказал Кузьмин.

– Равняйсь! – тотчас подхватил вылетевший из строя самый раскованный, нагловатый иранец лет тридцати пяти.

Все засмеялись.

– Господин Казарян, народ не считает вас командиром, – сказал ему Кузьмин и обернулся к Саше. – Вот вам командир, знакомьтесь. Александр Григорьевич Сташевский, ваш новый зав. Бюро.

Саше жиденько похлопали, он отозвался сдержанным кивком.

– Раис, возьмите меня заместителем! – выкрикнул Казарян.

– С удовольствием, – сказал Саша. – С понижением в зарплате – согласны?

– Остаюсь рядовым сотрудником, – среагировал Казарян.

Подходили по очереди, жали Саше руку. Скромный шофер Рустем, молодые экспедиторы Али и Хосейн, уборщица Сара и переводчики: Алик Казарян, почтенный господин Саид Гахремани и следом его дочь. Мехрибан, назвалась она Саше и тотчас отвела от него, уронила в сторону зеленые глаза. «Любимая, – перевел про себя Саша ее имя. – Красивая девушка, очень», – подумал он, но тотчас об этом забыл.

Осмотрел ныне свой, бывший Щенникова, кабинет.

Обстановка изумила. Письменный стол – корабль, лампа – кремлевка с плоским зеленым абажуром, два массивных кожаных кресла, диван, сейф. Типичная, едва ли не сталинских времен мебель. Музей, декорация для исторического фильма. «Дедово время, его бы сюда самого, – мелькнуло у Саши, но тотчас им самим и было оспорено: – А зачем, чтоб еще раз пережить прежний ужас?» Повсюду кричали следы образцового чекиста Щенникова. Клочья бумаги, распотрошенные ящики стола, открытый сейф, на столе и на полу – пустые бутылки из-под «Столичной», как свидетели напряженных разведывательных раздумий, ответственных решений и финального бегства. «Как много хаоса способен произвести всего один хороший разведчик», – подумал Саша. «Я уберу, раис, не беспокойся», – сказала Сара, и он согласно кивнул.

Потом Кузьмин провожал его до дома. «Этот Казарян, не веваковец ли случайно?» – спросил Саша. «Весьма возможно», – согласился Кузьмин. «Они повсюду как тараканы, но вашей работе, я думаю, Казарян не помешает. Хотите проверить, не следят ли за вами? Натяните с утра, перед уходом в Бюро, длинный волос на двери квартиры – вечером все станет ясно». – «Хороший совет. Вопрос: где взять волос?» – «Этого добра я вам достану. У жены попрошу». «Спасибо вам, спасибо, – ответил Саша и внезапно подумал: Любопытно, знает ли Казарян Макки?»

От клуба спустились по улочке вниз, мимо армянского продуктового магазина «Арзуманян» и уличного торговца фруктами, заклинавшего покупателей нещадным битьем в ладоши и истошными криками о скидках, пересекли забитый машинами проспект, и вот он, рядом с кинотеатром исламского кино, дом, на втором этаже которого отныне проживает зав. бюро. Было еще не поздно, и Саша с благодарным и горячим желанием пригласил пресс-атташе к себе на рюмку чая.

«Извините, – сказал Кузьмин. – Вам надо выспаться. Первый день он всегда самый такой, по себе помню. Так что, спокойной вам ночи. Кстати, вам привет от Альберта. Костромин Андрей Иваныч просил передать, наш генконсул, уж очень он жаждет вас повидать». Саша вспыхнул, сердце в нем дернулось, но устояло, вида он не подал. «Спасибо, – сказал он. – Повидаемся. Спокойной ночи».

Поднявшись на свой второй, не сразу справился с простым замком.

Справился и первым делом плеснул себе виски.

«Достали, – подумал он, – теперь еще возник какой-то Костромин. А сам-то Кузьмин? Сначала понравился. Скучный он, пресный, живет, наверное, неинтересно, но жить хочется хорошо и весело. Хорош, чувачок. Значит, тоже „с горы“? Теперь понятно, как он относится к послу, перестройке, к любому свежему сквозняку вообще. Второй он секретарь и чистый дипломат? Как же, разбежались! Есть ли они в посольстве вообще, чистые дипломаты? Разве что сами послы, все остальные – вряд ли. Потому что, кроме ГБ, наверное, существуют под крышей посольства еще и нелегалы из внешней разведки и из разведки военной. Но если это так, то как может нормально жить страна, в которой все посты за границей принадлежат разведчикам? А, может, именно поэтому она еще и живет?»

«Достали, перебросили новому куратору и теперь по-новому запрягут, – снова услышал он себя. – А ты как хотел? У них длинные руки, своих они из объятий не выпускают. Они делают свое дело, их надо понять и нечего тебе возмущаться. Бумагу подписал? Подписал. Значит, ты такой же чувачок, как Кузьмин. Секретный сотрудник, сокращенно сексот. Звучит противно? Агент КГБ тебе нравится больше? Возьми, пусть будет так. Чего ты задергался? Ну, передали тебе привет, ну и что? Благодаря им твоя мечта сбылась, ты в Иране, работай, делай свое журналистское дело, Санек. С ними тебе даже спокойней будет – какая-никакая, а защита. Вперед, Санек, и пошло б оно всё. Двойная жизнь для приличного современного человека – это норма. Для человека же выдающегося норма – жизнь тройная. Будь выдающимся».

Он выпил еще полстакана и рухнул на панцирную кровать. Качнуло и подбросило – забытое и приятное ощущение детства. Сон прилетел сразу, одолел тело, но не сразу одолел память.

«Сегодня самый долгий день, – подумал Саша, – чувачок Кузьмин был прав».

Он вспомнил утреннюю Москву, Шереметьево, лица и глаза родных, вспомнил Светку и почувствовал, что уже скучает по ней; смазанным галопом пронеслись перед ним Султан-заде, Кузьмин, посол и снова Кузьмин, и снова Светка, и Казарян, и Сара, и красавица Мехрибан, и почему-то рвущий служебные бумаги разведчик Щенников, и снова Мехрибан, нежданно заговорившая голосом Анжелки. Почему именно Мехрибан приходит ему на ум так часто, с какого такого перепугу? Он успел подумать о том, как любопытна и непредсказуема жизнь, успел обрадоваться потрясающей свежести своего открытия и отключился.