Текст книги "Голос сердца (СИ)"

Автор книги: Светлана Ключникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Ты что несешь?! – приходя в ужас от ее слов, заорал я и вскочил с места. Стул опрокинулся, Эмили отшатнулась, будто я собираюсь ее ударить, закрылась руками.

– Ты же понимаешь, что я права, – закричала она резким, сломанным голосом. – По-другому нам не выжить!

– Выжить! – ответил я грубо, сжимая кулаки. Моя ненависть к суровым испытаниям была настолько велика, что перед глазами заплясал огонь. Я не позволю жене и ребенку страдать, не позволю каким-то жалким техасцам уничтожить наш город.

– Ты не пойдешь на войну! – взревела Эми, испугавшись моей жесткой решимости. Ее губы задрожали, влажные глаза наполнились отчаянием. – Ты не бросишь меня одну.

Я мог бы многое сказать: и что у нас не осталось другого выхода, и что я давно собирался это сделать, просто тянул, ожидая подходящего случая, и что нет ничего важнее еще не родившегося ребенка, и что необходимо когда-то брать ситуацию в руки и формировать свое будущее, иначе его вообще не будет… но вместо тысячи слов я привлёк жену к груди, крепко обнял, чтобы она почувствовала себя хоть капельку защищённой. Так мы и стояли некоторое время, голодные, обречённые и отчаявшиеся.

– Я не хочу хоронить тебя, – плакала любимая, разрывая мне сердце. Сколько раз я ей уже клялся, что останусь в тылу? Десять? Двадцать? Не сдержал, получается, обещания.

– Этого не случится, – все, что мог теперь сказать. – Может, меня не отправят на передовую? Вторая и третья линия фронта не так опасны, – и тут же вспомнил, как теми же самыми словами отмахнулся от меня Джон Леон. И где он сейчас? Удалось ему осуществить задуманное?

– Себя не обманывай, – невольно повторила Эмили мой ответ Джону.

______________________________________________

Фронтовая граница где-то между Миссури и Иллинойсом, август 2570

Солнце нещадно палило в спину, и пучок высохшей травы, намотанный на голову, не спасал от адского пекла. Оставаясь на позиции, я периодически вытирал грязным рукавом пот с лица и шеи, мечтая о вечернем купании в бочке. Сжимая калаш, исступленно всматривался в дальний конец поля, но в мареве поднимающегося с потрескавшейся земли горячего воздуха не мог различить передвижение врага. А может техасские собаки, также как и мы разморённые беспощадной жарой, сделали перерыв?

Позади нас был город Эвансвилл, мы стояли насмерть. Причем в буквальном, к сожалению, смысле. Граница еще неделю назад находилась возле Провиденса, но наши линии обороны техасцы смели волна за волной. Будто беспомощные младенцы, солдаты наступательной армии Нью-Йорка, призванные освободить Провиденс и Мэдисонвилл, не только не добились поставленной цели, но бежали как трусы. Наша войсковая часть, последняя надежда Эвансвилла, встретила техасских собак массированным заградительным огнем, на время приостановив бойню. Увы, раненых не удалось спасти: поле, пролегающее между нашей линией обороны и техасской, обстреливалось слишком интенсивно. Ничего не сумев сделать, мы в отчаянии наблюдали, как не добравшиеся до родных окопов ньюйоркские солдаты медленно умирают от ран, потери крови и палящего солнца, как на вражеском конце поля живых забирают в плен, чтобы наверняка пытать. И знали, что тем временем техасские собаки группируют новые войска, чтобы смести последний защитный барьер и взять город.

Так мы сдавали города врагам. Ничего не могли поделать. Ввязавшись в войну, я стал со временем понимать страхи вернувшихся с передовой выживших солдат: техасцы в самом деле производили впечатление непобедимых воинов. И вскоре мне предстояло убедиться в этом лично, – первая и вторая линия фронта смяты, незаметно я оказался на передовой, и мне придется столкнуться лицом к лицу с неумолимо приближающейся смертью. Преодолеть слабость и страх, победить… или умереть, так и не увидев жену и ребенка.

После моей гибели ей будут выплачивать пособие еще пару месяцев… а затем она вновь начнет высыхать от голода. Так что мне нельзя умирать. Я должен выжить, чего бы мне это ни стоило.

Откинувшись на спину, я глотнул из фляги теплой вонючей воды, прищурился в бинокль, разглядывая нашу тыловую кухню, возле которой суетились рядовые бойцы. Втянул носом воздух, стараясь абстрагироваться от горького привкуса тлеющей после взрывов земли и тошнотворного запаха гниющих трупов, разбросанных на нейтральном (пока) поле. Слабый ветерок приносил аромат овсянки с синтетическим мясом. Каждодневный рацион не отличался разнообразием, но количественно кормили на фронте лучше, чем на заводе.

Невольно я вспомнил Эмили: как она там сейчас? Последнее ее письмо я получил еще в апреле, в нем она рассказала, что переехала в Индианаполис, и что все хорошо: продуктов хватает, поставили на медицинский учёт, относятся со вниманием. Я заскрипел зубами, вспомнив еще раз слова врача: если родится мальчик, материнское пособие будет платиться до его совершеннолетия, вне зависимости от того, погибнет ли отец. Они что, планируют вести войну вечно? И мой еще даже не рожденный сын уже сейчас отмечается в табеле как будущий солдат. Мне хотелось увезти семью на необитаемые земли, найти для нас тихое место за полярным кругом. Увы, мирного острова не существовало на обезумевшей Земле, а в космос человечество уже давным-давно не летало.

Я сжал калаш, качая головой: этот русский автомат – лучшее наследие, которое осталось нам от цивилизованного прошлого. Калаш да примитивные винтовки с пушками, танки-коробки времен почти доисторических – остальное сгинуло вместе с высокотехнологичными заводами, да вместе с умами, которые могли тот опыт повторить. Человечество систематически занималось пропагандой мирного образа жизни и десятилетиями уничтожало оружие и знания о его производстве, в итоге к началу новой мировой войны людям оказалось нечем воевать. Кто знает, а не было ли это сделано специально, чтобы сокращение численности населения прошло без вреда для окружающей среды, в которой еще хотелось жить просвещённым потомкам? Если это так, то тому, что это задумал и организовал, все удалось…

Я вяло проверил затвор: все было в порядке. Хотел попросить сигарету у лежащего в трех метрах от меня Ленни, молодого паренька из Буффало с такими светлыми волосами и ресницами, что он казался седым, но передумал, не желая помереть от рака. Я еще ребенка увидеть хотел.

– Ничего? – спросил я у Ленни, засовывая в рот травинку, чтобы отвлечься от навязчивой никотиновой зависимости.

– Третий день пошёл, – буркнул парень.

– Не надо было дожидаться, пока они соберутся с силами, – проворчал я, недоброжелательно косясь в сторону полевого командира. – Надо было идти в контратаку, а теперь что… теперь они уже подлечились и наверняка свежих бойцов подтянули.

– Перебьют нас всех, – Ленни сказал это очень тихо, но в полуденной тишине, когда даже насекомые попрятались от пекла, я хорошо его расслышал.

– Отставить унылые мысли, – я выплюнул раздражённо травинку, и Ленни заглох, послушно уткнувшись в бинокль.

Я, в свою очередь, вновь посмотрел в сторону тыла. Стояла пыль столбом, от грязной старой машины отделился человек с сумкой через плечо и бегом направился в нашу сторону.

– Почта! – возликовал я, и неподвижные фигуры солдат, лежавших через каждые три-четыре метра друг от друга и слившиеся со степным фоном, беспокойно зашевелились, завертели головами.

– Почта… почта! – раздавались радостные возгласы тех, кто ожидал писем из дома. В этом месяце я должен был стать отцом, так что мое волнение трудно было переоценить. Я даже привстал, рискуя получить пулю в затылок, и не сводил глаз с храброго почтальона, спешащего к простреливаемой насквозь передовой.

– Уинстон, Джордж! – перечислял курьер, ввалившись в неглубокий окоп, по которому можно было передвигаться максимум на четвереньках – глубже в иссохшей степи было не вырыть.

– Здесь! – К нему тянулись руки, передавали мятые белые квадратики через головы.

– Роджерс, Мэт!

– Я!

– Хэнсон, Бенджамин!

– Тут он, давайте сюда!

– Ричардсон, Стив!

– Нету…

Повисла тяжёлая пауза.

– Погиб две недели назад…

– Дальше, – кивнув, продолжил почтальон, убирая белый квадратик обратно в сумку. – Уайт, Тони.

Я выхватил конверт, почти приплясывая, не сразу даже заметив, что письмо не одно, их целая пачка, – долго же они шли, родные. Два, три… четыре письма написала мне Эмили, по одному каждый месяц. И они только сейчас добрались до адресата.

Не обращая более внимания на радостные восклицания солдат, я уединился к тем счастливчикам, которые уже читали послания. Перебрал письма по датам, открыл самое первое…

«Тони, дорогой, как же давно мы с тобой не виделись, мне кажется, целую вечность! Как ты там, надежда есть на то, что ты вернёшься хотя бы в августе, к рождению малышки? Вроде, говорят, что у нас будет девочка, но это еще не точно.

Надеюсь, ты не ранен?! Хотя, был бы ранен, мы бы уже увиделись… Молюсь каждый день, чтобы война закончилась, и ты вернулся живым и здоровым, но новости пугают. Вскоре больше не будет Америки, только Техас останется. Пленных они не берут, чтобы местные жители не устраивали нападений в спину. Ох, Тони, это все настолько страшно! Ричмонд пал, нашего прежнего дома больше нет… Мне так жаль, любимый…»

Я пропустил переживания Эмили, зная, что позже перечитаю письмо подробнее, и не единожды. Сейчас меня интересовало не мрачное будущее, которое жене мерещилось из-за вполне объективного страха, а состояние здоровья ее и малышки. Поэтому я обратился сразу в последний абзац:

«Мой живот уже заметный, стало неудобно наклоняться, так что соседка по квартире помогает мне с готовкой. Она тоже беременна, и пока мужей нет, мы решили жить вместе, чтобы поддерживать друг друга, и чтобы легче было ждать, – знаешь, вдвоем не так трудно справляться, да еще и есть с кем поговорить. Ее квартира рядом с моей.

Чувствую себя хорошо, познакомилась в родильной клинике с замечательными санитарками, которые проводили мне обследования и процедуры. Приглашают работать. Я озадачена: устроиться прямо сейчас или после родов…»

Я заскрипел зубами от невозможности ответить жене немедленно: нет, нет и нет. Незачем тратить силы на работе, тем более недостатка ни в чем она не имеет. Успеет еще наработаться за всю жизнь!

Открыл следующее письмо:

«Тони, дорогой, не пришло от тебя ответной весточки, это так страшно! Говорят, вас почти взяли в окружение?! Пожалуйста, только не это! Откажись воевать, сбеги, но не допусти плена, – я твоей смерти не переживу, тем более знания, что тебя наверняка долго пытали! Недавно в больницу, рядом с которой я живу, привезли двух раненых техасских солдат, хотели допросить, когда те придут в сознание. Буквально через несколько минут в больнице прогремел взрыв. Говорят, техасцы сами себя подорвали, не оставив ни клочка. А ведь был такой шанс раскрыть секрет их непобедимости!

Моя соседка узнала одного из них, – говорит, этот парень жил от нас через два дома. Теперь гадаем, то ли сам дезертировал (но почему?!)… то ли его принудили стрелять в своих? Это возможно? Часто такое у вас случается? Не хочу представлять, что подобное может произойти с тобой, не могу поверить, что я тебя отпустила…»

Я вновь перемахнул в конец письма, беспокойство Эми, как всегда, было преувеличенным.

«Безумно соскучилась… Так хочется, чтобы ты увидел, какой я стала, – ты бы меня не узнал! Прибавила двадцать три килограмма, круглощекая неуклюжая толстушка с огромным животом, но на тоненьких ножках. Даже интересно, понравилась бы я тебе такой?»

Я счастливо улыбнулся: конечно, она бы мне понравилась! Знание того, что мое самопожертвование во всем идет Эмили на пользу, доставляло радость сердцу. В груди стало тепло, когда, на секунду прикрыв глаза, я представил жену пополневшей и физически здоровой. Круги под ее глазами, которые я помнил, исчезли без следа. На улыбающемся лице светится румянец.

«Уже точно известно, что у нас будет девочка. Неделю назад пришлось полежать на сохранении. Ты только не пугайся, все будет нормально!»

Не выдержав, я прервал чтение и вскрыл четвертое письмо, пропустив третье, – мне необходимо было знать, нетерпеливо, срочно, что с ребенком все в порядке. На ладонь вывалилась крошечная фотография, которую делают в автомате. На ней я, чувствуя обжигающие слезы в иссохших от солнца, песка и пороха глазах, увидел Эмили, а в ее руках завернутую во много слоев ткани как будто бы куклу со сморщенным личиком. В первую секунду я был даже немного разочарован: почему-то ожидал сразу увидеть улыбающуюся малышку с широко раскрытыми глазами, тепло-зелеными, как у жены. Мне пришлось напомнить себе, что девочке не более дня от роду, и тут же я проникся к ней горячей симпатией, как к крошечной моей частичке, ради которой я здесь воюю за то, чтобы ее настоящее и будущее стало светлее. Теперь, когда моя семья увеличилась на одного человечка, я тем более себе поклялся выжить и победить.

Я был так очарован, что не сразу понял, отчего звуки внезапно оборвались, а на мою голову, руки и фотографию падают комья. Перед глазами резко поплыло, заколебалось поле, в горле застрял песок, не давая вздохнуть. Бен кричал что-то, поднявшись во весь рост и показывая в сторону врага пальцем, но я не слышал ни единого слова. Будто во всем мире отключили звук. И тут же земля с опозданием содрогнулась.

Резко обернувшись и вытянувшись в окопе, я, не успев понять, сильно ли контужен, ладонями и всем телом почувствовал новые взрывы. Они раздались на нейтральном поле, а также позади нас. Я сорвал калаш с предохранителя, испытывая растущую внутри ярость. Звуки возвращались, слава Богу, я не оглох, не ранен. Не чувствовал нигде боли. Только злость. Ненависть к врагу. Желание сражаться за жизнь и свободу.

Они выступили плотной шеренгой на той стороне поля: черная форма, одинаково высокий рост, как будто их подбирали по определенной схеме. Слева Стив кричал «Не высовываться! Не отступать! Готовьтесь!», справа верещал впавший в панику Ленни, лежа на спине, зажмурив глаза и прикрывшись сверху автоматом. Совсем молодой, неопытный, не ожидал, что окажется на передовой. Не закаленный боями мальчишка. Я, в отличие от него, в разведку ходил, участвовал в партизанских вылазках и нескольких боевых столкновениях.

Еще один взрыв сотряс землю, окатил бойцов мелким удушливым песком. Фотография мешала, и я, коротко поцеловав оба крошечных лица, засунул драгоценность в нагрудный карман, поближе к бешено стучащему сердцу. Письма в суматохе потерялись, рассыпались белыми лепесточками по изъеденной бомбежками земле.

Было страшно, чего скрывать. Я боялся смерти, как любой нормальный человек. Не хотел пыток. Или медленно умирать от ран. Мечтал увидеть свою малышку, обнять еще хотя бы раз жену, но этого, увы, могло никогда теперь не случиться. Схватив бинокль, я остервенело прижал его к глазам, наблюдая за устрашающей процессией: десятки, нет, сотни неистребимых бойцов, с одинаково искаженными злобой лицами, с минометами наперевес, которые они держали словно пушинки. Отборные убийцы шли на нас, точными попаданиями поднимая перед нашим окопом стены песка и пыли. И всякий раз, когда завеса оседала, расстояние сокращалось.

– Не стрелять! – вопил Стив, рукой подавая условный сигнал тем, кто издали не слышит. – Подпустить ближе!

– Готовьтесь! – приказал он, когда страшные фигуры уже можно было разглядеть без бинокля.

Еще два взрыва прогремели совсем рядом, меня окатило горячими брызгами, залепило правый глаз. Я вытер, увидел на рукаве кровь. Повернулся: Ленни, бездумно хлопая неосмысленными глазами, не мог вдохнуть. Из его слабеющих рук выпал калаш, обнажая длинную, прорезанную осколком рану, рассекающую ребра. Кровь вытекала и тут же загустевала, пузырясь.

И это стало толчком к атаке, я больше не смог выжидать. Заревев, как дикий гризли, выбросил над окопом руки с автоматом, нажал на спусковой крючок. Будто б дополняя мой звериный рык, свирепо застрочила очередь, такие же раздались слева и справа.

– Пли! – запоздало крикнул Стив и тоже прицелился.

Наступил ад. Мины рвались тут и там, но не думаю, что для кого-то сейчас это имело значение, – адреналин стёр страх, оставив лишь испепеляющую ненависть. И единственное стремление: уничтожить врага, не подпустить близко.

– Справа заходят! – Я видел равномерно бегущие фигуры, в их синхронности было нечто зловещее. И направил туда автомат.

– Ложи-ись!!! – И мы дружно опустили головы, прячась от минометного огня. Мой окоп внезапно покачнулся, земля осела и стала рыхлой под руками, но я был не задет.

Перекатившись чуть правее, я с новыми силами открыл огонь. Фигуры не падали, как мы ни старались, размеренно бежали вперед широкими слаженными шагами. Иногда останавливались, чтобы одновременно, как по сигналу пальнуть. У меня возникло странное ощущение сюрреализма происходящего, и я дернул к глазам бинокль.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал, отчетливо увидев изодранную в клочья форму техасского солдата. На его груди и руках зияли отверстия от пуль, но на здоровье это никак не сказалось. – Бронежилеты?! Броня! У них на всем теле броня! – заорал я, пытаясь перекричать грохот сражения.

– В голову стреляйте, в голову! – подхватил Стив, передавая команду бойцам.

Я прижал к глазам бинокль, с удовлетворением увидев, как один из техасских собак рухнул с пулей во лбу.

– Снайпер! Нам нужны снайперские винтовки! – вопил Стив в переговорное устройство, пока мы из калашей отчаянно пытались прицелиться в головы врагам. Нашли их слабое место, да толку никакого, цель для автомата мала. На них ведь еще и шлемы были, пробить которые не с первого раза получалось.

Они побежали зигзагами, уворачиваясь от пуль, – ага, испугались, бестии! Кто-то всунул мне в руку ствол, и я обнаружил снайперскую винтовку, доставленную из тыла. Нашел мишень, приблизил цель, нажал на гашетку… уничтожил противника. Перезарядил. Снова. И снова. Пыль выедала глаза, жгуче-солёные слезы мешали видеть. Взрыв оторвал меня от земли, отбросил в сторону. Не чувствуя боли, перевернулся. Не выпуская винтовку из рук, продолжил стрелять по прыгающим фигурам, которых не становилось меньше. Рядом со мной заработал миномет, но не причинил видимого вреда ни одной «собаке», они в самом деле были будто заговорены, надвигались, а если кто-то и падал, сраженный в голову, его место тут же занимал другой, такой же высокий и бессмертный. Жуткое зрелище, и я начал понимать, что живым из этого боя никому из нас не выйти, – солдаты были обречены уступить превосходящему нас в количестве, вооружении и защите противнику.

Конец оказался не такой болезненный, как я представлял: удар поддых, будто земля грубо стряхнула меня с поверхности. Действительность изменилась: надо мной было небо, в глазах колючая пыль, в ушах звон. Дыхание прерывалось клокочущими хрипами, в легкие будто вонзились тысячи игл. Приподняв голову, я завыл, увидев вместо ног месиво из крови и костей. Хотел двинуть рукой, ползти в сторону тыла – вдруг успеют спасти? – но не смог даже пошевелиться, рук не ощущал, или их тоже не было. От шока не понимал, где находится боль – просто не мог дышать, как выброшенная на берег рыбина. Медленно уплывал в иной мир. Сознание потемнело, жизнь стала казаться неважной. Неизбежность смерти мягко тащила в ад…

– Вон еще один, – голоса были мне не знакомы.

– Живой…

– В мясо…

Повернул голову с трудом, острыми колючками шею пронзила судорога. Между дымящимися телами бродили чужие солдаты. Или свои? Один из них наклонился надо мной: знакомые черты загорелого лица, светлые рыжеватые вьющиеся волосы…

– Лев? – выдохнул я, теряя силы.

Его глаза на мгновение недобро сверкнули.

– Айрон?

– Вот ты и пришел в мой дом… – выдавил я слабеющим голосом.

– Прости, – извинился он без сожаления. Уголки его губ дёрнулись в грустной полуулыбке, слишком короткой, чтобы быть искренней. Джон присел, придерживая мою голову рукой.

Сознание таяло – последние мгновения моей стремительно кончающейся жизни.

– Эмили… – прошептал я, угасая.

– Все будет хорошо, – пообещал Джон и крикнул кому-то в сторону: – Эй, сюда! Еще один живой!

Словно в кошмарном сне, вспомнились строчки из письма Эми: «Недавно в больницу, рядом с которой я живу, привезли двух раненых техасских солдат… Моя соседка узнала одного из них, – говорит, этот парень жил от нас через два дома… Его принудили стрелять в своих?..»

Только не в плен!

– Не надо, Лев. Не надо…

Показалось, будто Джон дружески треплет меня за плечо.

– Выживешь. Подлатаем.

Без ног? Я покачал головой, – или попытался, ничего уже не чувствовал. Лишь невесомость и покой.

Убежать в смерть не получилось: в реальность вернула волна боли. Я заорал так, что почувствовал, как сосуды полопались в глазах. Мне показалось, я горю живьем: запах паленой человеческой плоти, аж затошнило. Не понимал, где нахожусь: знакомые палаточные стены, цветы на полках, которые видел не раз. Только не мог вспомнить, где именно. Рванулся вперед и, к моему удивлению, это получилось – спина оторвалась от поверхности. Вращая глазами, я сидел на длинном железном столе, вокруг люди. Кричат. Что-то требуют. Незнакомцы.

Рука одного мощно пригвоздила меня обратно:

– Лежать!

– Реакция есть!

– Давление поднимайте.

– Подключай!

Ничего не понимал. Тела не чувствовал, боли тоже. Словно плыл в засасывающем водовороте, потеряв ориентир. Повернул голову, выкинул вперед руку – это получилось столь легко и мощно, что чуть не упал со стола. Металлическая опора подо мной заходила ходуном.

Не чувствуя пальцев, схватил самого ближайшего докторишку за халат и дернул к себе. Его глаза дико вытаращились:

– Отпусти… больно… – прохрипел он.

– Где я?! – прорычал свирепо.

– В Эвансвилле. – Властный голос за спиной, рука этого человека держала меня в лежачем положении. – В полевом военном госпитале.

Точно, в госпитале. Теперь я узнал цветы и стены, не раз навещал здесь бойцов.

Выпустил рыпающегося доктора, посмотрел вверх, встретившись со стальными глазами. Рыжеватые локоны, смутно знакомый загар…

– Город наш? – уточнил, как в кошмаре вспоминая бегущие черные фигуры неистребимых техасских солдат.

– Наш, наш, – невозмутимо ответил человек, военный, судя по форме, виднеющейся из-под белого халата.

– Мы отбили атаку? – Не мог поверить в успех, мысли были сумбурны, как при тяжёлом болезненном бреде.

– Отбили, Айрон. – Он назвал мое имя, и я вспомнил лицо. Это Джон, друг не станет мне лгать. Конечно, отбили. Я в тылу, вокруг знакомые лица, все хорошо. И расслабился. Позволил себе погрузиться в покой.

________________________________________________

Фронтовая граница между Иллинойсом и Индианой, ноябрь 2570

– Заживление: сто процентов.

– Нервные окончания активированы.

– Двусторонняя нейросвязь установлена.

– Усилить мозговое кровообращение.

– Проверим сцепление! Можешь пошевелить рукой?

Сегодня большой день: я был взволнован тем, что смогу подняться с постели. Много недель без движения, когда не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой, порядком достали.

– Только медленно.

Я поднял руку – она подчинилась беспрекословно.

– Вторую? – предложил врач. В его пальцах находился сложный пульт управления, с помощью которого он корректировал работу моего нового тела. И, черт возьми, хотя я еще ни разу не видел его, но был рад, что оно у меня снова есть. Последнее воспоминание, сохранившееся в поврежденной во время сражения памяти – мои раздробленные ноги.

Я легко и непринужденно поднял вторую руку, да так, что инерция даже сдвинула кровать. Движения мышц, трения кожи об одежду не ощущалось, но руки охотно действовали по приказу мозга.

– Полегче… – пробормотал врач, фиксируя мои показатели. Терпения не хватало, чтобы дождаться полной свободы действий. Сердце горело надеждой, что снова буду ходить.

Перед лицом висела опорная перекладина, и доктор Хэнсон предложил мне опробовать ее. Молниеносно обхватив шест и подтянувшись, я впервые увидел биопротезы, заменившие ноги. Пошевелил пальцами, подвигал коленями – превосходно! Мне не терпелось вернуться в строй, – доктор Хэнсон сказал, что если быстро освоюсь, осуществить это можно будет на этой неделе. Как раз формировался новый батальон из таких же калек, как я, способных, благодаря металлическому каркасу на теле, заменить десяток обычных бойцов. Четыре месяца больничного заточения, во время которых происходило «сращивание» моего тела и искусственных частей, не прошли даром: накопленная внутренняя энергия искала выход.

– Айрон, ты сможешь, – подбадривал меня Джон, хотя поддержка мне явно не требовалась, все работало безупречно. Я легко спустил ноги с кровати, не заметил, как встал. Протезы были феноменальным достижением человеческого гения. Грохот, сопровождающий шаг, подсказал, что благодаря большой доле металла тело стало в два раза тяжелее, но веса я совершенно не ощутил. Я вообще мало что чувствовал – мозг передавал команды напрямую конечностям, при этом к отсутствию тактильных ощущений мне еще придется привыкнуть.

Занятия длились несколько часов, пока я не научился идеально управлять новым телом. Джон все время находился рядом, подсказывал, давал советы, хотя многие не одобряли нашей дружбы, – считали, что чрезмерно близкое общение плохо скажется на моем боевом духе и будущей службе. Я должен был думать лишь о войне, не забивая голову ненужными вещами.

Это было легко: ведь ничего, кроме сражений, я не помнил. Война началась еще до появления на свет моего деда, продолжалась до моего рождения и сейчас не закончилась. Я знал, что был рожден бойцом, и то, что не погиб, потеряв руки и ноги, значило очень многое. Мог пожалеть об утрате, если б остался на всю жизнь инвалидом, ненужным балластом стране, себе и близким, но судьба распорядилась иначе, и я был счастлив остаться в строю, пусть в новом, не совсем полноценном обличии. Последние месяцы я прожил в убеждении, что создан для большего и переживу теперь любых врагов. На мониторе, украшающем стену моей больничной палаты, круглосуточно показывали вести с фронтов, и головокружительный успех нашей великолепной техасской армии лишь укреплял в каждом солдате уверенность в собственной непобедимости и силе. Всем, кто волею судьбы оказался временно недееспособен, не терпелось вернуться на фронт, отомстить за нанесенные раны, за уничтожение наших городов, полей и людей.

У меня к оркам – так уничижительно мы называли противника, чуть переделав изначальное, не менее унизительное «йорки», – была еще и личная вендетта. В голове при пробуждении застряло имя Эмили, но я не знал, кто она такая, не помнил, как выглядит. Джон просветил меня в детали трагедии.

– Вы жили в Ричмонде, – сказал он, опуская глаза под гнетом тяжких воспоминаний. Это было еще тогда, когда я лежал беспомощный и неспособный двигаться. – Орки оттеснили нас в Сомерсет, а когда мы отбили их наступление и вернулись в Ричмонд, там не осталось никого живого. Даже женщин и детей не пощадили… оставили лишь пепелища и развалины. Боюсь, Эмили уже нет в живых.

Ярость накрыла меня с головой, – хотя я не помнил лица Эмили и не знал, сколь многое нас связывает, не мог простить врагам ее смерти.

– Ты в этом уверен? – Ведь оставался еще шанс, что жители могли спрятаться в старой шахте метро или вообще эвакуироваться из города заранее.

– Я видел руины своими глазами, – шепотом поведал Леон, покачивая головой, – там не мог выжить никто, Айрон.

– Ты был там?

– Да, был, – коротко ответил Лев, стыдясь смотреть на меня, хотя я не мог винить его за жестокость вражеской армии.

С тех пор я поклялся, что отомщу за смерть девушки, и отныне жил одной этой надеждой. Даже если представить, что Эмили была бы жива, уже не было смысла в моем к ней возвращении, я больше не был полноценным мужчиной… Я стал смертоносной машиной, непобедимым солдатом, в создание которого вложена огромная сумма денег и в памяти которого нет любви, только война. Мое место – на поле боя. Цель – уничтожение врага. Любой, кто встанет на пути у армии стилфайтеров – мертвец. Неисчислимые полчища стальных солдат, неукротимыми волнами движущиеся на север, юг, восток и запад, не остановятся, пока не встретятся на другой стороне земного шара, и только тогда, когда не останется тех, кто в состоянии им сопротивляться, закончится война. Это наша святая миссия.

____________________________________________

Огайо, Индианаполис, сентябрь 2571

– Напра-во!

– Расступиться на три метра!

– Неплотной шеренгой, движения рав-ны!

– Цель – город Индианаполис! – Эти голоса звучали в голове, команды подавались напрямую мозгу, телом управлял сейчас не я. От дисциплины зависели наши жизни. Батальон должен действовать как единый механизм, слаженно и быстро. Этого можно достигнуть только руководством извне.

Батальон двигался синхронно, в едином ритме: раз-два, раз-два, раз-два, раз-два. Неустанно работали могучие ноги, толкая вперед две сотни послушных бойцов, безжалостных карателей. Незачем думать – в операторской подумают за нас. Мы контролировали лишь длину прыжка, находили оптимальное место приземления: некоторая свобода действий. Остальное – конечную цель, время и место нападения – выбирал оператор, военный с большим опытом в тактике и стратегии боя. В длящейся десятилетиями войне перелом наступил именно благодаря таким, как я, практически неуязвимым солдатам. Кроме силы, выносливости и защиты, от других бойцов нас отличала абсолютная преданность, произрастающая из благодарности за продленную жизнь, за подаренный шанс еще послужить стране. Нас не выкинули на обочину истории, не оставили медленно умирать от ран и голода, как происходило с солдатами в других частях света. Нам вновь дали в руки оружие, и мы мстили противнику за все.

Никто не мог встать на пути стилфайтера, любой, кто не сложит оружие, погибал. Но даже и тогда мы никого не щадили, ведь враг, оставленный за спиной, мог оказаться поопаснее врага на противоположной стороне боевого поля. Не допустить диверсантов в тыл, сохранить секрет наших побед – одна из главнейших составляющих успеха. В мире, где превосходство вооружения одного противника над другим давно утрачено, крайне важно было не допустить утечки информации. Иначе мы могли потерять все, чего достигли за десять последних кровопролитных лет – уверенности в полной тоталитарной победе над всем миром. Так что любой, кто становился свидетелем нашей тайны и мог передать знания потенциальным противникам, автоматически уничтожался. Мужчины и женщины, старики и подростки. Лишь маленькие дети, еще неспособные анализировать и запоминать, имели шанс. Их отправляли в специальные лагеря, где растили из них новых солдат, воинственных и непримиримых.