Текст книги "Голос сердца (СИ)"

Автор книги: Светлана Ключникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Это могло показаться жестоким и даже безнравственным, но не после того, что враги сделали с нами, с нашими домами. Никогда не забуду хроники сожженных городов, пустые оконные квадраты разрушенных зданий. Больницы, переполненные ранеными, нарвавшимися на мины. Все это требовало обязательного возмездия, и мы не церемонились с захватчиками и убийцами. Такова цена войны, она не терпит ни слабости, ни сострадания.

– Скорректировать движение! Два градуса северо-северо-запад. – Властный приказ, и все две сотни стилфайтеров одновременно изменили направление. Впереди уже показались первые дома некогда красивого и величественного города. Предрассветная тишина была обманчиво безмятежной, – скорее всего, на подступах к стенам нас ждет беспощадный минометный обстрел.

Я на бегу проверил крепления одежды: шейный хомут, пояс, манжеты. Да, издали мы, должно быть, выглядели, как обычные солдаты, но это было не так. Высокопрочный материал, используемый при пошиве, создавал лишь видимость военной формы. На самом деле это был особый скафандр, предохраняющий, – нет, не от пули, от зоркого глаза. Враг не должен был узнать, что прячется под ним. Голову прикрывали пуленепробиваемые шлемы, уязвимые части: лицо, защищенное прочным, хоть и пробиваемым пулями крупного калибра пластиком, и мозг, который ничем невозможно уберечь от сотрясений. Но прежде, чем враг понимал, куда нужно целиться, он уже был мертв.

По команде батальон сгруппировался и бросился в бой, стремительно преодолевая оставшееся до города расстояние. Грохот разрывающихся снарядов возвестил о начале ответного огня. Свист пуль наполнил пространство, разрушил мирное утро. Слева от меня отбросило взрывной волной бойца, но он молниеносно вскочил на ноги и вновь кинулся в атаку, невредимый. Я даже имени его не знал – некогда было познакомиться и подружиться. Не было привалов, походных кухонь, вечерних песен, – стилфайтеры были идеальными солдатами, не нуждающимися в общении, еде и отдыхе. Одна капсула, принятая внутрь, заменяла пищу и давала на сутки энергию. Это существенно облегчало обеспечение ежедневного военного быта, – если нет потребностей, то нет и проблем. Удобства и вовсе были излишни: мы не чувствовали твердости земли, даже если на нее приходилось ложиться. Переброска из одного места дислокации в другое происходила молниеносно: мы могли развивать скорость автомобиля, нам не нужны были «крылья» или «колеса». Некогда было остановиться и поразмышлять о своей судьбе, узнать истории тех, с кем бился бок о бок, – мы были созданы для войны, а не для дружеских вечеринок. Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два, – стелющиеся двухметровые шаги приближали нас к цели для короткого победоносного сражения.

Удар потряс мою грудь, но остановил всего на долю секунды, – затем я открыл огонь по укрепленному рву, за которым прятались стрелки.

– За Эмили!!! – рычал, выпуская снаряд за снарядом и яростно наблюдая, как земля взлетает вместе с телами врагов. Стрельба прервалась, но жалости не было, только стремление убрать с пути противника. Подталкиваемый приказом, я, не колеблясь, бежал вперед. Ожесточенное сопротивление вскоре было сломлено, враг уничтожен.

Войдя в город, мы разбрелись по улицам для финальной зачистки. Я переключил оружие на огневой залп и стал поливать ближайшие здания. Старая обтрескавшаяся краска тут же занялась, теперь из горящих окон проблематично будет нас обстреливать. Таким образом продвигаясь вперед, я расчищал дорогу следующему за нами батальону медиков – они займутся ранеными и пленными. Позже на месте развалин мы построим новый город… а может и нет. Мне было все равно, думать об этом – не моя задача.

Город затих в преддверии своего падения, только слышен был позади треск голодного огня, поедающего здания вместе с попрятавшимися партизанами. Справа от меня дом был капитально разрушен, из горы бетонно-кирпичного мусора торчал лишь остов первого этажа. Я решил не доламывать развалины и прошел дальше, но напрасно: в спину прозвучал одиночный выстрел, потом второй. Пуля царапнула по металлическому корсету, издав неприятный скрип. Я развернулся, остервенело нажимая на спусковой механизм. Маленькая фигурка быстро юркнула в проем окна, но огонь догнал ее, и жизнь прервалась вместе с болезненным криком.

– Будьте бдительны. Будьте бдительны. Внимательно прочесывайте брошенные здания. Проверяйте подвалы и чердаки. – Эти приказы размеренно звучали в моей голове вот уже в течение девяти месяцев, подсказывая и направляя. Я слышал их тысячу раз, но они не стали фоном, по-прежнему принуждая к слепому действию. – Ходите по двое для безопасности. Подчиняйтесь. Исполняйте.

Я оглянулся, убедившись, что остался один, – мой случайный напарник ушел дальше. Но не стал окликать его: справлюсь сам. Пули против меня бессильны. Перебросил миномет за спину, вытащил автомат: против партизан он подходит лучше. И осторожно шагнул в оконный проем первого этажа, лишь мельком взглянув на чье-то обуглившееся тело, слишком маленькое, чтобы принадлежать мужчине. Секундная жалость была моментально подавлена во имя Эмили, ее когда-то тоже не пощадили. Жизнь за жизнь, жестокость за жестокость.

– Помните, женщины и дети тоже могут быть врагами. Забудьте о сострадании, это война, – вторил моим мыслям голос оператора.

По обломкам я взошел на бугор из разбомбленной мебели и штукатурки. Надо мной сияло чистое небо: крыша отсутствовала. Слева слышал осторожные шаги, справа – звук бряцанья оружия. Это ловушка, меня окружали.

– Отойдите на безопасное расстояние, – внушал голос, улавливая нейросигналы моего мозга и корректируя поведение в зависимости от ситуации. «Картинка», зримая моими глазами, также передавалась в операторскую, где находились живые люди, действующие согласно приказу: элитные тыловые «войска». Мы были силой, они – интеллектом. – Действуйте издалека. Воспользуйтесь огнеметом для уничтожения всех диверсантов разом. Не рискуйте понапрасну. Помните, ваше тело принадлежит нам, врагу оно не должно достаться. Служите своей стране.

Я отступил назад, – судя по шорохам, партизан было много. Не было никакой необходимости рисковать, можно снаружи спалить все здание. Но я опоздал, к моим ногам прилетела и тут же разорвалась граната, я потерялся в поднятой взрывом пыли.

Начал стрелять наугад, ориентируясь на крики. Слышал многочисленное царапанье пуль о корсет. Кажется, бросили еще и дымовую шашку, чтобы лишить меня зрения и возможности спасения, – ни черта было не видно.

– Бей его, бей!

– Умри, мразь! За наших мужей, детей и родителей! Техасская гнида!

– Стреляйте точнее!

– Сердце слева, Лора, слева!

– На нем броня! – кто-то закричал визгливо, женщина.

– В голову цельтесь, в голову! – Эти слова совпали с ударом в лицо. Защитное стекло треснуло, я окончательно ослеп, заблудился в лабиринте развалин.

– Назад! Отступить! – надрывался бестолковый оператор, в начавшемся сражении слово «назад» не совпадало с понятием «выход». Я исступленно метался, как запертый в клетке зверь, спиной натыкаясь на стены и хаотично стреляя по сторонам, левой рукой защищая лицо от шальных и направленных пуль.

Ответные выстрелы не причиняли вреда, но раздражали изрядно. Я рычал, наступал и искал партизан, радуясь каждому предсмертному крику. Еще один мощный удар по лицу, и пластик разлетелся, проясняя картину: несколько женщин, прячась за полуразрушенными самодельными баррикадами, вели огонь. Я пошел на них, поднимая автомат, и был встречен градом пуль, бивших в грудь и мажущих мимо, все более редких по мере того, как патроны у противника заканчивались. Две пули-убийцы обожгли бровь и щеку, но не смогли проникнуть сквозь металлический барьер, – мне повезло, что попали в искусственную часть черепа. Горячая кровь залепила глаз, потекла по подбородку, но кожей шеи я ее уже не чувствовал. Заревел от ожога, нажал на курок, а затем вздрогнул, чуть не выронив оружие.

Лицо. Одно в толпе, измазанное грязью и копотью, но знакомое. В воспоминаниях пустота, но сердце вдруг болезненно заныло, словно в него по рукоятку вогнали ржавый нож. Палец дрожал на курке, но голос из груди уже вопил во всю глотку: не делать того, зачем пришел – не убивать. Он был столь громким, что на время перекрыл приказы командира. Я по-прежнему не помнил своего прошлого, но знал его из рассказов Джона, видел на бережно хранимой фотографии. И особенно отчетливо представлял после нашего последнего разговора с другом…

– На фронт? Уже завтра? – с очевидной грустью, сжимая напряженный кулак, спросил Джон накануне. Это было через десять дней после того, как я впервые встал на ноги. Некогда было отлеживаться по больницам, я нужен был в строю.

– Отомщу оркам! – прорычал я, ударяя стальной рукой по поверхности стола, за который мы присели. Пластиковая прозрачная поверхность издала тонкий стон от удара, но, к счастью, не треснула. – Отомщу гнидам! За Эмили!

– Да… да… – отвел Лев взгляд, нервно вычерчивая пальцем узоры на столешнице.

– Ты одобряешь? – потребовал я ответ, мне не понравилась его невнятная реакция. Разве Джон не патриот? Техас – его родина. И моя тоже, хотя я и забыл детство.

Он поднял глаза, в них плескалась решительность, но какая-то неестественная.

– Так держать, солдат! – поднял он вверх кулак, как делали все техасцы. – Ты нужен стране! Победа будет за нами!

Я удовлетворился его слабой поддержкой, широко улыбнулся:

– Покажем оркской мрази, как нужно воевать!

– Ты прости меня, Тони, – сказал он вдруг очень тихо, снова опуская взгляд, словно не мог выдержать моего воинственного патриотизма. – Прости за все, друг.

– Ну что ты, – успокоил я его, думая, что он переживает за мои потерянные конечности, за то, что не смог уберечь от травмы. – Ты же меня спас от смерти.

– Да, да, – снова повторил он, так словно сам в это не верил. Кусанул губу, покачал головой. Вновь напряженно сжал кулак, так что хрящи побелели. А затем нерешительно вынул из нагрудного кармана фотографию и протянул через стол: – Это было в твоей военной форме, когда мы тебя обнаружили. Я сохранил. Это против правил, но я не смог… Не думал, что отдам, но… кажется, это тебе нужно.

Я уставился на незнакомое лицо девушки, держащей маленького ребенка. Не узнал, но догадался мгновенно. Голос задрожал:

– Эмили?

Джон кивнул.

– А это кто? – я разглядывал ребенка, внутри начал подниматься гнев – они убили не только девушку, но и дитя.

Друг пожал плечами: он не знал. Я мог только предполагать, что этот новорожденный – мой сын. Или дочь. На обратной стороне не было никаких надписей.

– Вот звери! – прорычал я, разрываемый ненавистью к убийцам. – Твари, ничтожества! Женщин и детей за что?!

Джон вздрогнул от яростного всплеска моих эмоций. Его лицо застыло в болезненной гримасе.

– Это война, Айрон, – тихо ответил он, его голос почудился мне смутно виноватым. – Или они нас, или мы их. Побеждает сильнейший.

– Вот именно, – подхватил я его слова, убирая фото в нагрудный карман моей защитной формы. Это фото отныне будет моим личным талисманом, я пронесу его через всю войну. – И я отомщу за смерть Эмили и ребенка, клянусь тебе! Клянусь!

И вот теперь я столкнулся с тем, чего абсолютно не ожидал: зеленые глаза, как будто выходцы из прошлого – навсегда, я думал, утерянного, – смотрели на меня с выражением безграничного шока, красивые губы приоткрылись в беззвучном крике. В руках маленький пистолет – смехотворная защита, учитывая сложившиеся обстоятельства.

Я застыл недвижимо, боясь вдохнуть. Словно пошатнулась земная ось, и я переместился во времени, оказавшись там, где не могу быть – не в Индианаполисе, а в Ричмонде, не в две тысячи пятьсот семьдесят первом году, а на два года раньше… Одна лишь мысль кружилась в голове, помимо навязчиво повторяемой трели оператора: Эми жива!!!

– Стреляй, стреляй! – орали вокруг, но девушка медлила. В её глазах – ужас узнавания. Полные губы в шоке шептали:

– Тони?.. – и повторяли уже уверенней: – Тони!

– Эмили? – автомат вывалился из рук, повис на ремне и с грохотом ударился о броню.

– Внимание! Критическая ситуация! – верещал голос в послушном мозгу. – Немедленно уходите оттуда! Любые контакты с местным населением запрещены! Помните: даже женщины и дети могут быть врагами. Уничтожьте всех или уходите!

Я воспротивился приказу поднять автомат, делая это сознательно. Делая это впервые. Единственное, о чем мог сейчас думать: Эмили жива. Но, черт возьми, почему она на стороне врага?!

– Эмили?! – выпалил я, испытывая всевозрастающую злость. – Почему ты стреляешь в меня?!

Ее лицо побелело от ответного гнева.

– Адресую тот же вопрос тебе, Тони! Ты пришел забрать мою жизнь. Ты предлагаешь мне умереть, не защищаясь?

Сжав кулаки, ненавидя, я показал на партизан пальцем:

– Почему ты за них? Почему предала страну?

– Я?! – возмутилась она яростно, вновь прицелилась мне в лицо, хотя, очевидно, нажимать на курок не хотела и не собиралась. Слёзы наполнили ее красивые усталые глаза, голос был соткан из отчаяния: – Это ты, Тони! Ты предал меня! Ушел защищать, а сам… убиваешь…

Я, оторопев от ее слов, молчал. Партизаны притихли, проникшись горем девушки и не мешая нашему странному диалогу. Да и стрелять им больше было нечем, патроны кончились, – беззащитные мишени, реши я их перебить.

– Позывной «Айрон», ответьте! Ответьте и выполняйте приказ! – И только голос в моей голове надрывался, мешая сосредоточиться на словах Эми, понять, что произошло с моей жизнью. Осознать, в чем ошибся. Кому поверил. Что натворил по незнанию.

– Разве это я пришла разрушить твой дом? – заплакала Эмили. – Посмотри вокруг, взгляни на себя, что с тобой стало! Ты предал страну, встал на чужую сторону! Я думала, ты умер. Потом сказали, ты попал в плен. Пугали, что вернешься чужим, убийцей, забудешь меня, как и другие предатели, не счесть, сколько их уже было. Но я не верила! Думала, ты не такой, писала письма, ждала, любила. И кто передо мной сейчас? Как ты мог перебежать на сторону Техаса, Тони?! – Ее последний крик повис в прогорклом воздухе, эхом разошёлся меж стен, как похоронный звон колоколов.

Далёкие редкие автоматные очереди не нарушали гнетущую атмосферу, а напротив, подчёркивали ее жирной чертой: в городе шла полным ходом зачистка, стилфайтеры по плану уничтожали всех потенциальных врагов. Детей и женщин… и я впервые отчетливо представил ужас своего положения, задумался над тем, кто я есть. Понимание пришло в одно мгновение, – стоило взглянуть во влажные от горьких слез глаза. Все мертвые враги, я осознал, могли быть бывшими друзьями…

– Немедленно покиньте это место! – истерично вопил оператор, приказывая двигаться назад. – Ваше тело принадлежит нам! Подчиняйтесь! – Я снова и снова противился принуждению, хотя это было нелегко: будто борешься сам с собой, с собственными сильными желаниями и мышечными сокращениями. Это как держать ладонь над огнем: инстинкт требует отдёрнуть руку, но, превозмогая боль, усилием воли можно продолжать пытать себя. Трудно, но реально.

– Убей его, Эмили, – требовала одна из партизанок, женщина в нелепом головном уборе серебристого цвета и старой поношенной одежде. Она тихо плакала, держа на коленях голову умирающей от ран девочки, лет шестнадцати или даже меньше…

Меня затошнило от этой картины – от самого себя, от той добровольной слепоты, в которой я жил целый год, жил и ненавидел, и уничтожал, и не скорбел над убитыми. С момента пробуждения я испытывал лишь благодарность за своё спасение, не задумываясь над тем, почему память пуста. Теперь я будто прозревал… и непонятно было, почему этого не случилось раньше, как удалось зомбировать мое сознание настолько, что я ни разу даже не задумался, прав или неправ.

Сумбур в дырявой голове обретал ясность. События медленно выстраивались в ряд, проистекали одно из другого, давая невероятные ответы: вот я на поле боя, думая, что попал в плен; а вот в стенах родной больницы, рядом Джон, которого считаю другом. Вот Леон переживает за мою жизнь, помогает поправиться. Я верил всем его словам. И вот он уже виновато прячет глаза, просит прощения, не объясняя причин… а я и не интересуюсь, – в голову не приходит, что друг мог причинить мне какое-то зло.

Подняв руку к чудом уцелевшему шлему, я нажал обратную связь:

– Оператор, необходима корректировка данных.

– Слушаю вас, – в голосе готовность содействовать, явное облегчение, что я ответил на многократный призыв.

– Вы уверены, что Индианаполис нуждается в зачистке? Не может быть ошибки?

– Абсолютно достоверная информация. Откуда сомнения, солдат?

Я неотрывно смотрел на Эмили, читая в ее глазах отчаянную надежду. Она не хотела верить, что я враг, не хотела стрелять. Не знаю, как я оказался на противоположной стороне, – наверное, об этом стоило спросить Джона, не моргнув глазом назвавшегося моим другом. Кем он на самом деле был? лжецом? подлецом? волком в овечьей шкуре? Была ли моя память повреждена случайно? или я оказался в искусственно созданной новой реальности, благодаря которой стало возможно собрать армию таких, как я, предателей-солдат, забывших, кто они на самом деле? Не потому ли нам запрещали общаться между собой, делиться историями жизни и ранения? Чтобы мы не смогли случайно раскрыть правду? И не потому ли «элитные техасские войска» оставались в тылу, на безопасном расстоянии управляя обманутыми местными солдатами, брошенными в братоубийственные бои против близких?

– Расскажите обстоятельства моего пленения, – твёрдо потребовал я у оператора, желая умереть на месте, но не смотреть в глаза Эмили; стыд поглощал, давил, проникал под кожу, в ноющее и кричащее от боли сердце. Я не искал оправданий: омерзительное чувство гадливости к самому себе, предательства распространилось внутри, тошнотворное ощущение обманутости. Как лоха развели. Не мог поверить, что целых девять месяцев убивал своих, преданный лучшим другом. Теперь его просьба о прощении открылась истинной стороной, обрела смысл…

Долго не было ответа, будто на том конце не знали, что сказать. Затем молчание прервал голос нового оператора – не того, кто был со мной обычно:

– Не слышу вас. Повторите. Не слышу вас.

Я повторил. Но, кажется, мой вопрос был слишком неудобным, чтобы удостоить его ответом.

– Внимание: потеряна связь с бойцом номер два-два-восемь-пять-четыре, позывной «Айрон». Срочно всем солдатам: найти и обезвредить. Есть основания подозревать его в измене, вероятность дезертирства: девяносто два процента. Внимание…

Я с омерзением зашипел и отступил на шаг, споткнулся, испытывая сильнейшее потрясение. Медленно поднял руку и включил звук на максимум, чтобы Эмили и остальные слышали каждое слово. Глаза женщин округлились, а Эмили, поднявшись на нетвёрдых ногах, сделала шаг вперед, обходя баррикаду. Так близко… я боялся того, что она меня коснется. Я много месяцев прожил в убеждении, что мщу за ее смерть, а оказалось, что по трупам шёл навстречу и мог даже не заметить, как она попадет под мой «каток». Столько зла совершил, что не было никакого смысла продолжать жить дальше… только умереть. Я мог сдержать обещание – погибнуть, защищая.

– Прости, – прошептал я Эмили, глядя сверху вниз и чувствуя то, что давным-давно уже не чувствовал – обжигающие слёзы и тошнотворный ком стыда в горле. Адресовал слова и другим обречённым: – Простите…

Снял миномет с плеча, повернулся спиной к горстке несчастных женщин, лицом к проему окна, сквозь который – я в этом не сомневался, – вскоре ворвутся каратели.

– Отставить, солдат! – немедленно отозвался разозлённый оператор, «вдруг» без помех услышавший меня. – Выполняйте приказ. В противном случае вас ждет принудительное уничтожение. Выбор за вами: хотите жить – возвращайтесь назад. Здание зачистят другие солдаты.

– Да пошёл ты, – устало сплюнул я, в последний раз используя обратную связь: пусть знают, так просто я теперь не сдамся. Я отлично стрелял – положу не менее десятка стилфайтеров, прежде чем меня прикончат. А может, и больше.

– Внимание всем бойцам: отмена операции. Отмена операции. Уходите из района на безопасное расстояние.

Противно пискнул в мозгу сигнал, ритмично, словно второе сердце, отсчитывая секунды в порядке убывания…

– Отступить. Включён режим самоуничтожения.

Я зарычал, впадая в бешенство, что мне не позволят даже такой малости, как самозащита, не дадут кровью искупить свое предательство. Просто ликвидируют, как пришедшую в негодность машину.

– …будет приведён в исполнение через сто восемьдесят секунд. Две минуты пятьдесят девять, две минуты пятьдесят восемь…

Рядом заплакала Эмили, дёргая меня за рукав. Я ощущал рывки, но не чувствовал прикосновения пальцев.

– Тони… – бормотала она с болью. – Тони…

– Эми, уходи. – Я не мог смотреть ей в глаза, не хотел видеть осуждение. – Забудь меня. Попробуйте прорваться или спрятаться. Здесь небезопасно. Уходите!

– Нет… – ее голос дрожал. – Я только нашла тебя… не могу вот так расстаться.

– Слишком поздно. – Я испытывал обречённость и стыд, и хотел понести наказание за все отнятые жизни. – Я уже не тот, что был раньше.

– Не бросай меня снова… – рыдала девушка, которую я так и не вспомнил, лишь узнал благодаря фотографии, неохотно отданной другом-лицемером, да почувствовал сердцем… плачущим, кричащим, истекающим кровью сердцем, оставшимся единственной живой точкой внутри моего искусственного тела.

Наверное, Джон посчитал, что опасности давно нет, раз Эмили мертва. «Я был там», – с ненавистью вспомнил я его слова, он точно знал, что никого не оставили в живых. Он был в Ричмонде, видел уничтоженных жителей и после этого спокойно мог смотреть в мои глаза, лживо рассказывая, будто бы я родился в Техасе…

Женщины гудели, обсуждая, чем я мог бы реально помочь. В основном сходились на том, что необходимо доставить меня невредимым в штабной центр, чтобы обороняющиеся узнали, наконец, с чем имеют дело. Да только не понимали, что город в плотном кольце: никому из нас не выбраться.

– Уходите все! – заорал я, до них никак не доходило, что через две минуты они погибнут, если все еще останутся рядом со мной.

– Две минуты ноль пять, две минуты ноль четыре… – таймер безжалостно и равнодушно отсчитывал секунды моей жизни.

– Они его убивают! – закричала Эмили так яростно, что даже меня поразила. Я обернулся.

Одна минута пятьдесят четыре, одна минута пятьдесят три… все ближе конец. Страшно умирать, но еще тяжелее – жить в образе убийцы. Одна минута сорок девять…

– Ведите его в подвал! – нашлась женщина с нелепым головным убором – присмотревшись, я понял, что это многослойная фольга, облепленная вокруг котелка наподобие шлема. – Там нет радиосигнала, связь должна прерваться.

– Тони, пожалуйста! – умоляла Эмили, чувствуя мое сопротивление. – Если правда хочешь помочь, пойдем со мной, живой ты принесешь больше пользы.

Лора кивнула, и я удивился выражению глаз остальных: в них не было ненависти, которую я заслуживал. Эти несчастные женщины, коих я спокойно расстреливал всего несколько минут назад, готовы были помочь – искренне, сочувственно. Эмили дергала меня за собой, и я неохотно поддался на ее отчаянные мольбы, двинулся следом за исчезающей процессией.

Одна минута ноль одна, одна минута ровно, пятьдесят девять секунд… Спотыкаясь на обломках, мы бежали к лестничному пролету, откуда стали спускаться вниз. Видимо, это убежище давно и успешно использовалось, женщины отлично знали дорогу. Сорок пять секунд…

Пыльная неприметная дверь поддалась, и мы толпой ввалились в темное сырое помещение, пахнущее мочой и потом. Здесь был очень слабый свет, но, приглядевшись, я был шокирован: повсюду стояли, сидели, лежали десятки детей, стариков и женщин. Они все смотрели на меня с неописуемым ужасом.

Сорок одна секунда… Дверь плотно закрыли. Тридцать восемь секунд, тридцать семь…

– Не помогло! – заорала Эмили, намертво вцепившись в мой рукав, как будто намеревалась вместе погибнуть.

– В шахту! – скомандовала Лора, показывая дорогу – никто из насмерть перепуганных людей женщине не воспрепятствовал. По-видимому, ей здесь доверяли.

Тридцать пять, тридцать четыре… Мы бежали настолько быстро, насколько позволяло скопление людей. Я не сразу увидел небольшой, диаметром около метра, провал в метро, сделанный, очевидно, попавшим в здание снарядом, – туда мне и нужно было попасть вслед за Эмили и Лорой. Они полезли первыми. Внутри было не очень темно, в подземном туннеле горели лампы. Пятнадцать, четырнадцать… теперь меня подгонял не только инстинкт самосохранения – кому же хочется умирать, – но и страх за других людей, которые, если я не потороплюсь, пострадают. Девять, восемь… мимолетная задержка благодаря помехам, и опять: семь, шесть…

– Не-е-ет! – закричала Эмили так громко, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Это был отчаянный вопль женщины, прощающейся навсегда. Думала ли она, что в маленьком пространстве старого туннеля умрёт тоже? Или так сильно боялась за меня?

Пять, четыре… Лора, едва дотягивающаяся мне до плеча, неловко пыталась водрузить на мою голову свою нелепую серебристую шляпу. Три… отсчет прекратился, будто связь отрезало стеной. Я слышал только свое частое захлебывающееся дыхание. Мы, трое, смотрели друг на друга полными ужаса, круглыми глазами. Время вышло… наступила полная тишина.

– Всё?.. – едва выдохнула Лора.

– Да… – неуверенно согласился я и поднял руку к голове, но Лора сильно ударила меня по пальцам.

– Жить надоело, дурень?

– Скорей сними с него броню, в ней заложена бомба… – нервно захныкала Эми.

Обе женщины буквально напали на меня, слабыми пальцами пытаясь отодрать плотно прилегающий скафандр с особо прочными креплениями, который и взрывы-то не могли толком повредить. Идеально защищающая «кожа».

– Стойте, – просил я, опасаясь причинить боль, если начну физически сопротивляться. – Да стойте же вы! – рявкнул громко. Отодвинул рукой, даже не почувствовав веса двух человеческих тел. – Это не броня…

Обе испуганно вытаращились, а когда я взялся на шейный хомут, невольно отступили.

Вздохнул. От страха, что Эмили сейчас узнает правду – что со мною стало – сердце почти остановилось. Нажал скрытую кнопку, ослабив ткань. Снял и бросил на гнилую землю перчатки. Эмили вздрогнула, увидев стальные искусственные пальцы. Следила, как они ловко расстегивают «бронежилет». А затем я закрыл глаза и развел ткань в стороны. Немного послушал наступившую мёртвую тишину – женщины даже дышать перестали – и скинул скафандр с плеч, обнажая титановую грудь, под которой билось живое сердце, один из немногих уцелевших внутренних органов.

Я чувствовал, как при дыхании натягивается кожа в верхней части шеи, соединенная с металлическим каркасом – искусственно созданным телом, которым я мог управлять как настоящим. Чувствовал, как без шейного хомута труднее стало держать голову вертикально. Но прочие ощущения, вроде прохлады от движения воздуха по коже, напряжения мышц, были мне теперь недоступны. Я продолжал существовать, мой разум был спасён и пересажен в стальное тело, могучее и неуязвимое, но я больше не был человеком. Создание человеческого гения – идеальный солдат из нерушимого сплава, стилфайтер, не знающий пощады и страха. Киборг, управляемый извне.

Лишь быстро стучащее сердце все еще принадлежало человеку, да разум, потерявший контакт с оператором и наконец-то способный мыслить самостоятельно. Я с ненавистью к себе ждал приговора любимой некогда женщины…

Она не сказала ничего… лишь нежно прижала ладонь к моей щеке, заставив живое сердце забиться еще быстрее от вложенной в жест огромной нежности.

___________________________________

НьюЙорк. Колония для военных и политических преступников, апрель 2573

Скучающе глядя в потолок, я мысленно отсчитывал секунды до полудня – времени посещения. Мне, конечно, было непринципиально: сидеть или лежать, или даже стоять, но чем заняться, бездельничая двадцать четыре часа в сутки? Телеканалы я больше никогда не включал, был сыт по горло правительственной пропагандой. Книги редко выдавали. Спал мало, хватало пары часов для восстановления работы мозга. Вот и слонялся по камере в ожидании приятной встречи. Думал о будущем, – о прошлом вспоминать было тошно, слишком больно, слишком омерзительно, в такие минуты я начинал истово себя ненавидеть и хотел умереть, что совершенно не устраивало Эмили. А ради ее улыбки я был готов на любые испытания, тем более что худшие остались позади.

Я был рад, когда меня перевели в тюрьму для военных преступников, устал от бесконечных допросов и медицинских обследований. Я целый год был заложником врага, невольным предателем родины, но теперь сполна отдал долг, доставив в штаб – в буквальном смысле – секретное оружие противника, предотвратив массовый всемирный геноцид.

Это переломило ход войны, уравняло шансы сторон, повысило способность ньюйоркцев к защите, но я не мог не сокрушаться, что мое возвращение невольно затянуло мировой конфликт на неограниченное время. Были ли наши солдаты милосерднее техасских собак? Щадили ли они детей и женщин?

Ни одна сторона, я понял за эти годы, побывав и там, и там, не была абсолютно права. Насмотревшись патриотических роликов, сулящих солдатам и их семьям золотые горы, молодые романтики шли воевать, с идиотическим энтузиазмом совершая убийство за убийством и считая, что несут тем самым благо стране.

Беда состояла в том, что солдаты умирали за слепую веру в идеализированную, искусственно насаженную цель, тогда как на самом деле их использовали правительственные верхушки, сидящие в глубоком тылу и утопающие в роскоши вдалеке от войны. За что мы умирали? За их благополучие? Я больше не хотел быть чьей-то марионеткой. Если каждый солдат остановится и скажет «хватит», только тогда закончится масштабное кровопролитие и наступит долгожданный мир. В войне – давно пора проснуться и понять это – не бывает победителей.

Именно потому я находился в тюрьме, по статье «дезертирство». Предательство было невольным, внушенным, и мне его простили, но я отказался вернуться на фронт. По законам военного времени меня должны были расстрелять, но предпочли дать пожизненное, как представляющему ценность. Конечно, в глубине души они надеялись, что мне надоест в четырех стенах и я соглашусь пополнить ряды «новой непобедимой армии Нью-Йорка». Этого никогда не произойдет, и я в свою очередь надеялся, хотя шансов было мало, что война когда-нибудь закончится, и меня выпустят на волю, а может, даже и найдут со временем способ вернуть человеческое тело. Этой надеждой я и жил последний год. Жил ради Эмили и нашего ребенка.

Я вскочил с большой двуспальной кровати, услышав далекий скрежет металлических тюремных засовов, а затем шаги – тяжёлые мужские, легкие женские и почти незаметные детские. Примкнул к маленькому окошку, сквозь прутья решётки высматривая долгожданных гостей.