Текст книги "Мечта цвета фламинго"
Автор книги: Светлана Демидова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Ну что, убедилась? – придвинулась к ней Валентина. – Видела, какой у него взгляд?
– Какой?
– Изнемогший.
– Ты думаешь?
– Я знаю.
– Стоит пригласить? – Нина отпила сока и решительно встала с дивана. В конце концов, сегодня такой день, когда все можно. Они с Виктором только собачатся, а, собственно, зачем…
– Валяй! – одобрила Нинину решительность Валентина. – И как можно быстрее, а то его опять перехватит Фаинка.
Нина подошла к Виктору и взяла его за руку. Он вздрогнул так, будто прикоснулся к оголенному проводу.
Они танцевали молча. Нина чувствовала, как напряжен ведущий инженер Лактионов. Неужели Валентина права, и он в нее влюблен? Она, Нина, никогда не смотрела на Виктора под таким углом зрения. Витька – влюбленный Ромео? Не может быть! Он закоренелый бесчувственный холостяк и женоненавистник! Она подняла на него глаза. У Виктора дрогнули губы, и он довольно жалко улыбнулся. Нина, не обращая внимания на явное смущение Лактионова, смотрела на лицо, будто видела впервые. Светлые, вечно спутанные волосы, невыразительного серого цвета глаза под смешными короткими ресницами, похожими на пики, строгие сухие губы. Ничего особенного в Викторе не было. Самый рядовой мужчина, каких толпы ходят по улицам. Пройдешь мимо – не заметишь. А рубашка, скорее всего, новая, пахнет фабрикой. На ней неразглаженные складки. Видимо, достал из пакета и сразу надел. Неухоженный. Одинокий. Что-то внутри Нины сжалось, и ей захотелось плакать. Она отнесла это на счет выпитого вина и положила голову на плечо Лактионову. Он опять вздрогнул. Нина обняла его крепче, хотя никак не могла сообразить, зачем это делает. У нее же есть Тарасов. Зачем ей этот уже выученный наизусть Витька, нищий ведущий инженер разваливающегося завода? Он ей абсолютно не нужен. А этот ненужный Витька вдруг коснулся губами ее виска. Даже не коснулся, а так только… мазнул, а Нине вдруг стало жарко и почему-то больно. Она опять посмотрела ему в глаза и ужаснулась. В них плескалась такая любовь, что из ее глаз все-таки выкатились слезы. Она опять подумала, что это спьяну и что не стоит придавать этому значения. Мало ли что примерещится в разгар банкета. Она хотела отвести взгляд от Виктора, но Лактионов вдруг увидел что-то за ее спиной, и глаза его тут же потемнели. Она обернулась. В дверях комнаты стояла Фаина, и на лице ее цвело буйным цветом новое для Нины выражение ненависти и презрения. Нина поняла, что это имеет самое непосредственное отношение к ней, и даже зябко передернула плечами. Она и не догадывалась, что обычно кроткая Фаина способна к проявлениям таких сильных чувств.
Музыка закончилась. Нина оторвалась от Виктора и пошла к столу. Валентина уже успела унести грязные тарелки и накрывала стол к чаю. Нина взяла блюдо с разоренным голощекинским салатом и понесла его на кухню. Она поставила салат на стол, достала из холодильника коробку с пирожными и хотела идти в комнату. Путь ей преградила Фаина. Ее обычно светлое и милое лицо было перекошено злобой.
– Не смей к нему прикасаться! – по-змеиному прошипела она.
– К кому мне нельзя прикасаться? – весело спросила Нина, намереваясь свести дело к шутке, но коллега не была расположена шутить.
– К Виктору, – сказала она и нервно сглотнула.
– Объясни мне, пожалуйста, Фаинка, как можно танцевать медленный танец, не прикасаясь друг к другу? – продолжала глупо улыбаться Нина.
– А ты не танцуй!
– Да почему, собственно, я не могу сегодня танцевать с Лактионовым, с которым вообще-то сто раз уже танцевала раньше? – рассердилась Нина и шлепнула на стол коробку с пирожными.
– Раньше не считается. А сейчас – не танцуй!
– Почему? Ты что, лишнего выпила?
– Я, конечно, выпила, как и все, но дело не в этом…
– А в чем? – Нина спрашивала машинально. Она уже все поняла. Поняла даже, что именно Фаина написала при голосовании ее фамилию, но верить в это не хотелось: слишком давно они работали вместе и, в общем-то, дружили.
– Если хочешь, я скажу… – Фаинины щеки покрылись нервным румянцем, а руки скрутили в жгут кухонное полотенце. – Я скажу… Тебе ведь все равно, а я его люблю… Давно… Страшно…
Она отбросила полотенце, опустилась на табуретку и заплакала, уронив голову на стол возле остатков «Русского лета». Нина присела рядом и не знала, что сказать.
– Да я, собственно… – начала она и замолчала, потому что Фаина подняла на нее от салата совершенно дикие глаза.
– И не смей, Нинка! Я вижу, как он на тебя смотрит, но ты все равно не смей, потому что… потому что… В общем, Танюшка – его… дочь…
– Что ты сказала? – вскочила с табуретки Нина. – Танечка – его дочка? Не может быть…
– Почему это не может? – взвилась Фаина. – Думаешь, что на меня и позариться нельзя, да?
– Я не про то…
– А про что? Ты, конечно, можешь не верить, но это все-таки было! Было! Было! И Танюшка – прямое доказательство! Она и похожа на него! Вылитая!
– А Виктор-то знает, что она его? – не нашла ничего умней спросить Нина.
– Конечно, знает.
– И что?
– Обещает жениться, а тут ты лезешь!
– Ничего не понимаю… – растерянно проговорила Нина. – Он что, недавно узнал? Танечке ведь уже шестой год идет.
– Когда надо, тогда и узнал! А ты не лезь, поняла! Не лезь! Отбивай у своей подруги Тарасова! Они, богатые, как-нибудь устроятся, а Виктора не тронь! Ты меня еще не знаешь, Нинка! – Фаина приблизила к ней злое, мокрое и красное лицо. – Я из-за него на что хочешь пойду, потому что… в общем, Танечке нужен отец!
Растерянная Нина хватала ртом воздух, когда в кухню с пустыми бутылками зашла Валентина. Фаина мгновенно преобразилась, смахнула рукой слезы и с коробкой пирожных умчалась в комнату.
– Вы чего? – проводила ее взглядом Валентина. – Поссорились, что ли?
Нина отрицательно помотала головой. Валентина оценивающе посмотрела ей в глаза и спросила:
– Чувствую я, что она тебе наконец открыла свою страшную тайну. Так?
– Ты знаешь? – опять удивилась Нина.
– Удостоилась однажды ее откровенности, только мне что-то не верится в это.
– Почему?
– Да потому что Витька не сволочь. Если бы Татьяна была его дочерью, он наверняка женился бы, ну… или хотя бы как-то себя с отцовской стороны проявил. Видела же, как он играл со своей племянницей, когда мы в прошлом году на дачу к Сергею на шашлыки ездили, а на Танюшку почти и не смотрел.
– Знаешь, Валя, мой бывший муж, о котором, как ты знаешь, я вспоминать не люблю, так он вообще к Ляльке не подходил: то она описанная, то слюнявая, то вся кашей измазанная…
– Девушки! Ну я не понимаю, почему вы скрываетесь здесь, когда веселье в самом разгаре! – В кухню ввалился Морозов в расстегнутой чуть не до пояса рубахе. – Валечка! – расшаркался он перед Валентиной. – Я приглашаю тебя на танец!
– Нет, Юрий Владимирович! – В дверном проеме показался начальник и проговорил: – С Валентиной Александровной теперь моя очередь танцевать!
– Брысь отсюда! – шуганула их Валентина. – Дайте посплетничать! Сейчас чай вскипятим и придем! Расставьте пока чашки с блюдцами. Они у Витьки в шкафу, там, где у нормальных людей белье!
Морозов с начальником нехотя убрались. Валентина захлопнула дверь кухни, поставила на газ чайник и опять уселась перед Ниной.
– Понимаешь, Фаинка утверждает, что это все у них с Витькой случилось, когда им вдвоем достались горящие путевки на Черное море. Но я, убейте меня, не могу с уверенностью сказать, что это было именно пять лет назад. Может, врет, а?
Нина пожала плечами и сказала:
– Вообще-то, Валя, это не наше с тобой дело – подсчитывать сроки.
– Конечно, не наше, но… Любит он тебя, Нинка. Мне прямо завидно! Так любви хочется – не могу! Знаю, что уже старая корова, а хочется! Знаешь, мне Сергей замуж предлагал?
– Какой Сергей?
– Ну даешь! Начальник наш! Игоревич!
– Не может быть… – опять зябко повела плечами Нина.
– Почему это не может? – спросила Валентина с Фаининой интонацией. – Я же могу с Шуриком развестись, оставить ему квартиру и к Сергею переехать. Это, между прочим, вариант! Не одобряешь?
Нина не знала, что и сказать. Месяца три назад Сергей Игоревич предлагал и ей то же самое. Она отказала ему очень тактично и вежливо, но отношения с тех пор между ними были строго официальными. Нина в очередной раз пожала плечами, а Валентина вдруг расхохоталась.
– Ой, не могу, – простонала она. – Неужели он и тебе предлагал?
Нина жалко улыбнулась. Валентина залилась еще веселее, и вместе с ней запел на плите чайник. Валентина выключила газ, осторожно, чтобы не размазать тушь, вытерла выступившие слезы и проговорила:
– Ну не может мужик жить один! Не может! Он и к Фаинке сватался, но у нее, как ты понимаешь, сердце занято!
– Да ну! И к Фаинке? – Нина не знала, что и думать.
– До чего же все люди разные! Витька столько лет живет один, и хоть бы что! А этого дура-баба бросила, так он на второй месяц одинокой жизни уже попытался к Фаинке прилепиться. Потом, значит, к тебе! Ой, не могу! – И Валентина опять залилась чуть дребезжащим заливистым смехом.
– Девочки, так нечестно! – в кухню опять протиснулся Юра. – Смеетесь тут, а нам что делать? Нам тоже хочется «петь и смеяться, как дети»!
– Все, Юрик, идем! Держи! – Валентина всунула ему в руки чайник, Нине дала в руки банку растворимого кофе, а сама взяла подносик с заварочным чайником и сахарницей. – Вперед!
За чаем с пирожными Нина не отрывала глаз от чашки. Ей почему-то было неловко. Она боялась смотреть на Фаину, на страдающего от одиночества начальника, а ведущий инженер Лактионов опять перестал для нее существовать как мужчина, поскольку не признавал дочку Танечку, чем здорово напоминал ей бывшего мужа Георгия.
После чая сотрудники еще немного потанцевали, спели хором вместе с Юрой любимого его «Ямщика», потом традиционные «Вот кто-то с горочки спустился», «Ой, мороз-мороз» и еще несколько нетленных застольных песен. В половине двенадцатого Морозов засобирался домой.
– Если я явлюсь в первом часу, мне не жить! Укокошат! – заявил он. – Кровь из носу надо успеть, пока еще работает метро! Сергей, ты со мной?
– Надо же проводить дам, – ответил начальник, призывно поглядывая на Валентину.
– Поезжайте, Сергей Игоревич, с Юрой, – махнула рукой она. – Мы уберемся в квартире, чтобы Виктор один не мучился. Да и живем мы тут, рядом. Дойдем и без вас, сейчас светло, а вы на метро не опоздайте!
Когда мужчины ушли, Фаина затащила Нину с Валентиной в кухню и, глядя в стену, сказала:
– Уходите, ясно? Я с посудой справлюсь!
– Конечно, ясно как день! – усмехнулась Валентина. – Смотри только не надорвись!
Фаина ответом ее не удостоила.
В дверях Нина почему-то обернулась, поймала печальный взгляд ведущего инженера Лактионова и вздохнула. Что-то ведь такое забрезжило между ними… И куда делось? Или ничего и не было?
– А я, Нинка, наверно, все равно соглашусь выйти за Сергея, – сказала вдруг Валентина, когда они с Ниной подошли к подъезду ее дома. – Мне с алкашом моим до того невмоготу… Живу, как в помойке. Перегар, пустые бутылки, грязные мужики на моей кухне. И, главное, Ромка от дома отбивается. Отца стыдится. А Сергей – он деловой и рукастый. Все умеет. Конечно, хотелось бы с любовью, но раз нет… что же делать…
– Валь, а может, ты сможешь еще его полюбить, а? Он ведь действительно очень неплохой человек, – осторожно сказала Нина.
– Не знаю… Он ведь тоже меня не любит. От одиночества все.
– Ну и что! – затормошила приятельницу Нина. – Ты, Валь, настоящая русская красавица! У тебя такие синие глазищи, какие только в кино увидеть можно! У артистов наверняка линзы, а у тебя – натурель! Он еще по-настоящему влюбится, вот увидишь!
– Мне бы похудеть…
– Не обязательно! Ты и так хороша! Я даже представить не могу тебя худой! Ты, Валь, уютная и теплая! Ты – настоящая!
– Да ладно, – смутилась Валентина, но видно было, что она рада Нининой похвале. – А ты все-таки подумай о Витьке. Это любовь. Я, знаешь, думаю, что он из-за тебя столько лет и не женится. Жалеть потом будешь, что мимо прошла.
Валентина юркнула в подъезд, а Нина медленно пошла к дому. Она вспоминала взгляд Виктора, и ее пробирала дрожь. Как невесомо он коснулся сухими губами ее виска. А если бы поцеловал по-настоящему? Нет… Это невозможно. Он всего лишь ее коллега. Целоваться с ним – все равно что с начальником центральной лаборатории «Петростали» Олегом Григорьевичем Мальцевым или с его замом по науке Евстигнеевым! И потом, он нужен Фаине как отец Танюшки. Надо же, с какой стороны все нынче раскрылись, а Нина-то считала, что знает всех как облупленных.
Недалеко от своего дома она, как всегда, наткнулась на урну по фамилии Тарасов и остановилась, будто ударившись о преграду. За весь вечер она всего один раз, да и то мимоходом, вспомнила про Михаила Иннокентьевича. А что, если сейчас взять да и приехать к нему? Под его ласковыми руками и горячими губами можно будет сразу забыть про все: и про Фаину, и про Лактионова с его печальным взором. Нет, не стоит без приглашения. Вдруг у него дама? Нина удивилась, что, подумав о посторонней даме в объятиях Тарасова, совершенно не огорчилась. Странно. Вроде бы у нее с ним роман… А вот Фаинка почему-то никак не идет из головы. Она, наверно, уже вымыла посуду. И что теперь? Неужели ее целует ведущий инженер Лактионов? Какой кошмар!
Поднявшись к себе на этаж, Валентина поняла, что в ее квартире идет очередная гулянка, к тому же в особо крупных размерах по причине отсутствия хозяйки. Она, конечно, и сама возвращается с гулянки, но ее гулянка и гулянка мужа Шурика – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Валентина от подступающего бешенства никак не могла найти ключ в недрах набитой всякой всячиной сумки, пока не догадалась, что дверь вовсе и не заперта. Она вошла в квартиру. В нос шибанул такой тухло-кислый дух водки, перегара и еще какой-то дряни, что у нее перехватило дыхание. Первым делом она зашла проведать сына. В комнате его не было, и она поняла, что Ромка опять скрывается у друга Никитки. Бедный парнишка! Достался же ему папаша! Из-за неплотно притворенной двери кухни неслись отвратительные вопли, матерщина и мерзкое женское хихиканье. Опять притащилась Ольга Лахудра. Ничего нет гаже опустившейся женщины-алкоголички. Когда-то, сто лет назад, они все учились в одном классе: Валентина, Шурик и Ольга, которая тогда была совсем не Лахудрой, а очень хорошенькой тоненькой девушкой с большими влажными, как у лани, глазами. Они с Валентиной наперебой строили глазки Шурику Задорожному. Он долго не мог решить, какие глаза ему выбрать: те, влажные и темные, Ольгины, или Валины, синие и бездонные. Он сделал выбор в пользу синих, чем сломал жизнь сразу всем троим. Уже на выпускном вечере, когда Шурик объявил счастливой Валентине, что выбрал ее, Ольга впервые безобразно напилась. Ее увезла с вечера машина «Скорой помощи». Поступать Ольга поехала в московский институт, чтобы быть подальше от Шурика с Валентиной, которые поженились, как только им исполнилось по восемнадцать. Какое-то время об Ольге ничего не было слышно, но потом она вернулась домой учительницей английского языка и мамой трехлетнего сына. Встретились они с Валентиной как подруги, вместе гуляли с маленькими сыновьями, и это начало их новых отношений никак не предвещало того, в какой ужас они в конце концов разовьются.
Однажды, вернувшись с работы, Валентина застала Ольгу с маленьким Димкой у них дома. Димка мирно спал на их с Шуриком супружеской постели, а хозяин дома с Ольгой сидели за кухонным столом и пили какое-то вино, красиво закусывая его фруктами. И тогда еще Валентина ничего дурного не заподозрила. Она быстренько нажарила картошечки, почистила приготовленную на собственный день рождения селедочку пряного посола и подсела к Шурику с Ольгой вспоминать былое.
Когда Ольга стала таскаться в их дом с завидным постоянством, Валентина потребовала мужа к ответу. Тот бил себя в грудь, утверждая, что у него ничего нет с Ольгой, потому что и быть ничего не может, поскольку он Валентине и Ромке бесконечно предан, а Ольга – всего лишь несчастная женщина с несложившейся судьбой. Он, Шурик, не может грубо шугануть ее из дома, поскольку чувствует себя перед ней виноватым. Это он сломал ей жизнь, когда отверг ее еще в юности и выбрал Валентину. Далее он утверждал, что и у Валентины рыльце тоже в пушку, так как именно она отбила его у Ольги, а потому ей стоит быть особенно снисходительной к ее появлениям у них на квартире с Димкой и без оного. Словосочетание «без оного» особо потрясло Валентину, и она была снисходительной сколько могла. Снисходительность растаяла, как дым, когда она увидела на своей супружеской постели уже не маленького Димку, а пьянющих Шурика с Ольгой в позе, которой могло быть только одно истолкование. Она за волосы скинула полуголую Ольгу на пол, туда же сбросила Шурика, и битый час с остервенением стирала свое оскверненное белье с голубенькими птичками. Перед тем как идти в садик за Ромкой, она вылила на Ольгу чайник воды, кое-как привела в чувство, вытолкала за дверь, а Шурика с неимоверным трудом взгромоздила обратно на постель и укрыла с головой одеялом. К тому времени, когда она уложила Ромку спать, как раз очухался и Шурик. Он явился в кухню в одних трусах и стал требовать ужин.
– Ужин тебе, да? А этого не хочешь? – И Валентина погналась по квартире за мужем со скалкой в руках, как в каком-нибудь водевиле. Удар скалки пришелся по шкафу. На косяке осталась приличная выбоина, и Валентина очнулась.
Она вернулась в кухню, села на табуретку и не произнесла больше за вечер ни слова. Шурик ходил вокруг да около и пытался просить прощение за то, что неожиданно для себя так непристойно наклюкался. Валентина чувствовала, что он на самом деле не помнит, ни что пил, ни с кем пил, ни с кем потом занимался любовью на ее постели. Она легла спать на кресло-кровать, купленное сыну на вырост и до этого ни разу еще не использовавшееся в качестве кровати. Утром, собираясь на работу, она предупредила мужа:
– Еще раз увижу здесь Ольгу – выброшу все твои шмотки на лестницу, и тебе придется перебираться к ней.
И она несколько раз выбрасывала его шмотки, и он уходил к Ольге, но всегда возвращался во время отсутствия дома Валентины, а потом униженно просил прощения. Она прощала, он с месяц держался, а затем все опять начиналось сначала. Валентина меняла замки, но Шурик в пьяном угаре выворачивал их с мясом и пил вместе со все более опускавшейся Ольгой прямо на Валентининой кухне, не стесняясь уже подросшего и все понимающего Ромки. Ольгиного Димку забрала к себе бабушка, которая уже перестала надеяться на возрождение из пепла дочери и всю свою любовь устремила на внука.
Постепенно к компании Шурика с Ольгой, которая уже окончательно превратилась в Лахудру, присоединились еще двое таких же страшных, синюшных алкаша, и Валентинин дом стал постепенно превращаться в притон. Шурика выгоняли из всех мест, куда он пытался устраиваться на работу, и в отсутствие постоянной деятельности он почти все время проводил дома. Разводиться с ним было бессмысленно, потому что выселить его с места законной прописки все равно не представлялось возможным. Валентина с Ромкой старались как можно реже бывать дома, но это удавалось только летом. В холодную погоду они вынуждены были вдвоем закрываться в комнате и включать на полную громкость телевизор, чтобы заглушать доносящиеся с кухни пьяные вопли. Как Валентина ни старалась уберечься, одежда ее пропитывалась отвратительным запахом зловонного кабака, чего она очень стеснялась. Иногда, попавшись под руку Шурику и помешав ему веселиться, она получала его тяжелой рукой удар куда придется. Несколько раз в разгар зимы она приходила на работу в темных очках, чтобы скрыть синяки под глазами.
Случались, правда, в жизни Шурика времена затишья и раскаянья. Он выпроваживал из квартиры Лахудру с компанией, мылся, чистился и устраивался на работу, но держался недолго, и все начиналось сначала.
Валентина долго стеснялась говорить в лаборатории о том, что произошло с ее мужем, а потому и с ее жизнью, но синяки не скроешь, и однажды, заливаясь слезами, она рассказала сотрудникам все. Потом она очень жалела о своей несдержанности, но дела было уже не поправить. Как всегда, под маской сочувствия сотруднице Голощекина разнесла эту пикантную новость по всей центральной лаборатории. Однажды на новогоднем вечере Валентина с подносом бокалов шампанского остановилась позади Галины Андреевны, которая о чем-то беседовала с начальницей химико-спектральной лаборатории. Она хотела по-праздничному бесцеремонно прервать их, предложив шампанского, но услышала вдруг свое имя.
– Вы видели сегодня нашу Валечку: ее синее платье так подходит к глазам, хотя, конечно, оттенок несколько не тот… – как всегда приторным голосом говорила Галина. – Да-да! Как вы верно говорите: и умница, и красавица, и хозяйка такая, что еще поискать, а муж (вы не представляете!) – алкаш! Он даже в постели променял ее на какую-то женщину с мерзостной кличкой… кажется… Лахудра… И чего этим мужикам надо? Я так ей сочувствую, так сочувствую, вы даже не можете себе представить!
Валентине очень хотелось опустить поднос на красиво причесанную голову Голощекиной. Она уже слышала стук жести, видела, как скатываются с него бокалы, как шампанское льется на дорогое золотистое платье Галины Андреевны, но взяла себя в руки, сунула поднос вовремя подвернувшемуся рядом Морозову и пошла с Ниной танцевать рок-н-ролл, на который устроители праздника только что объявили конкурс.
Валентина набрала в грудь побольше воздуха и рванула дверь кухни. Ее взору предстала все та же компания, которая последнее время все чаще и чаще гнездилась в ее доме. Компания, очевидно, только что стрескала борщ, сваренный Валентиной на три дня. Во главе стола сидел ее Шурик с кастрюлей перед носом и лениво скреб по дну половником. Перед пустыми уже тарелками с бордовыми разводами на дне сидели Костя Еж, плюгавенький грязный мужичонка без определенного возраста и занятий, весь обросший седой редкой щетиной; спившийся сантехник местного жэка дядя Вова и, разумеется, Ольга Лахудра во всей своей красе: с фиолетовым синяком под глазом, со спутанными, давно не мытыми волосенками и отсутствующим на самом видном месте зубом. Одни глаза еще напоминали прежнюю Ольгу: огромные, темные и печальные. Но Валентина давно уже не верила их жалостливому взгляду. На полу валялись две пустые водочные бутылки и одна из-под денатурата. В центре стола торжественно стояли два маленьких бутылька средства для обезжиривания поверхностей под изящным названием «Льдинка».
– О-о-о! Глядите, моя Валюха пришла! – осклабился Шурик. – А мы тут с друзьями, – он широким жестом обвел свою мерзкую компанию, – обедаем!
– По-моему, пора бы уже ко сну отходить, а они обедают! – сквозь зубы проговорила Валентина.
– А ты садись с нами! Не побрезгуй! – подвинул к столу еще одну табуретку дядя Вова. – Шурик, налей!
Пока Шурик трясущимися руками цедил в грязный стакан «Льдинку», Костя Еж решил похвалить Валентину:
– Такой у тебя, Валька, борщец! Ел бы и ел… да кончился… Вот ты, Лахудра, скажи, ты смогла бы сварить такой борщец?
– Легко… – Ольга дохнула прямо Валентине в лицо отвратительным вонючим перегаром.
– Вот и вари им! – не выдержала и сорвалась на крик Валентина. – А из моего дома все немедленно убирайтесь вон!
– Эт-тот дом не т-только т-вой! – запинаясь от закипающей в нем злобы, выкрикнул ей Шурик и перелил «Льдинку» через край стакана, за что тут же лишился бутылки, а дядя Вова с радостью отхлебнул ставшую пузырем над стаканом жидкость. – Эт-то и м-мой дом т-тоже! И п-попрошу н-не забывать!
– Ладно, Шурик, не кипятись! – примирительно сказал Костя Еж. – Мы уйдем… Баба твоя, видать с работы пришла, устала. Что мы – нелюди какие… Уйдем, только пусть сначала с нами выпьет, уважит! – И он стал совать в руки Валентине стакан со «Льдинкой».
Валентина с омерзением оттолкнула от себя стакан. Трясущиеся руки Ежа не удержали его, он упал на пол, разбился, и драгоценная влага растеклась блестящей лужей.
– А вот это уже не годится! – с угрозой в голосе проговорил дядя Вова. – За это, между прочим, деньги плачены!
– Ладно, дядя Вова… – все так же ласково сказал Еж. – С кем не бывает! Мы еще нальем, не пожалеем! Она же для нас свой борщец не пожалела, правда, Валюха! – Он отвратительно подмигнул Валентине и подвинул к бутылке собственный стакан.
Валентина в изнеможении прислонилась к стене, размышляя, что лучше сделать: продолжать настаивать, чтобы они убирались вон, или скрыться от греха подальше в комнате. Наверно, лучше уйти… Разве она сможет справиться с тремя мужиками, которые пьют литрами и особо не пьянеют? Им давно уже все равно, сколько выпить: стопку или ведро. Результат – один и тот же, но они все равно пьют, все еще надеясь на приход приятного состояния расслабленности и забытья. Оно, это состояние, приходит, а они все пьют, пьют, звереют и звереют…
К Валентине вплотную подошел дядя Вова и стал совать ей в лицо стакан. Она, отбивалась, как могла, но на помощь своему дружбану поспешили Лахудра с Ежом. Ольга вцепилась в руки Валентины, а Еж вонючими пальцами схватил ее за лоб и подбородок. Отвратительная «Льдинка» обжигала Валентине плотно сомкнутые губы, текла по выходному костюму. Она уже еле дышала и думала, что пришел ее смертный час, когда вдруг раздался голос Ромки:
– А ну все отвалили от нее, а то застрелю!
Лахудра с Ежом ослабили хватку и вместе с дядей Вовой с интересом обернулись. Валентина с ужасом посмотрела на сына. С горящими глазами он стоял в дверях кухни с наведенным на пьяную компанию оружием. Что было у него в руках: револьвер, наган, пистолет, – в этом Валентина не разбиралась совершенно. Она видела только черную страшную дыру дула.
– Нет! Сыночек, нет! – рванулась она к Ромке, но дядя Вова тяжелой рукой опять припечатал ее к стене и совершенно трезвым голосом сказал:
– Мальчик шутит! Правда, мальчик?
– И не думаю, – криво усмехнулся Ромка, поднял дуло к лампе и выстрелил. Валентина охнула и зажала руками уши. Лампа разлетелась в мелкие брызги. В кухню вползли бледно-голубые июльские сумерки Питера. – А ну валите отсюда! – Он прошел к матери, плечом отодвинул от нее застывших алкашей и гаркнул во всю силу своих легких: – Пошли отсюда, бомжары вонючие, я сказал! Повторять больше не буду! – И выстрелил в тонкостенный стеклянный стаканчик на окне, в котором Валентина держала отросток герани под названием «Купчиха», надеясь, что он даст корни. Стаканчик лопнул, вода выплеснулась на пол. Кустик герани, взмахнув листиками, как бабочка, спланировал на пол. Валентина ждала, что упадет оконное стекло, но этого, к счастью, не случилось. Случилось другое: всерьез струхнувшие алкаши, отталкивая друг друга, поспешили к выходу и очень скоро скрылись за дверью. На своей табуретке остался сидеть до потери речи перепуганный Шурик. Ромка подошел к отцу, навел на него дуло и рявкнул:
– Встать!
Шурик резво вскочил и даже поднял вверх руки, хотя его об этом не просили.
– Ты, тварь! Маму этим… – Ромка непечатно выругался, – …на растерзание отдал! Вон отсюда, гад, я сказал! И чтобы мы тебя здесь больше не видели! Никогда! Иначе – застрелю!!!
Шурик с сожалением глянул на недопитую «Льдинку», но опустить руки не посмел. Как был, в шлепанцах, мятых трениках и майке, он бочком прошел к двери и исчез из квартиры.
– Ромочка! – бросилась к сыну Валентина. – Где ты это… – она дрожащим пальцем показала на оружие, – …взял? Тебя же могут привлечь за ношение…
– Не привлекут, – Ромка небрежно бросил свой револьвер или наган на холодильник и распахнул окно. – Пусть проветрится. – Он заметил сумасшедший взгляд матери, устремленный на тот страшный предмет, который только что стрелял у нее в квартире, и улыбнулся: – Не бойся. Это всего лишь пугач! Игрушка!
– Игрушка? А как же… – И Валентина показала на разбитые лампу и стаканчик с геранью.
– Он резиновыми пульками стреляет. Я специально выбрал тонкое стекло. Конечно, шикарнее было бы раздолбать «Льдинку» на столе, но… – он развел в стороны руками, – не получилось бы.
– Но как же… а грохот-то, грохот!
– Американская штучка. Никитке папаня привез. Я как увидел, сразу решил этих сволочей шугануть. Они у нас с шести вечера заседают.
Валентину наконец отпустили напряжение и страх. Она улыбнулась и обняла сына.
– Знаешь, мам, он ведь все равно припрется, – отстранившись от нее, горько сказал Ромка. – Через неделю, через месяц – все равно заявится сюда со всей своей кодлой. Надо что-то делать! Это же не жизнь!
Валентина опустилась на табуретку и посмотрела в открытое окно. Скоро начнет темнеть. Конец белым ночам… Надо кончать и со старой жизнью…
– Есть у меня один вариант, – начала Валентина, с опаской поглядывая на Ромку. – Не знаю, одобришь ли…
– Я все одобрю, лишь бы покончить с этим, – и он обвел рукой изгаженную кухню.
– Понимаешь, сынок… один человек… хороший человек… непьющий… вернее, только по праздникам… ну, как все… Так вот, этот человек предлагает мне выйти за него замуж…
– Выходи! – мгновенно отреагировал Ромка. – Только… мне вот куда бы деться? Может, поступить в военное училище? А что? Там полный пансион! Здесь тогда можно не жить!
– Ром! Ну что ты несешь? Во-первых, тебе еще школу закончить надо, во-вторых, у тебя такой сколиоз, что в армию не возьмут. Ты же и сам это знаешь!
– Знаю, – вздохнул Ромка. – А что ты можешь мне предложить?
– У этого человека… словом, ты его видел… помнишь, в прошлом году ездили к нему на дачу в Вырицу… В общем, это начальник мой, Сергей Игоревич… У него маленькая двухкомнатная квартирка со смежными комнатами… тебе там тоже место найдется, а потом можно эту, нашу, квартиру разменять… Конечно, получишь только комнату, но это лучше, чем жить с нашим папенькой, а, Ромочка?
– Да, это лучше, – согласился Ромка. – Выходи, мам, за своего Игоревича! Я не против! Поживешь хоть как человек, как женщина… – И он стыдливо отвел глаза в стену.
Валентина поднялась с табуретки и прошла в комнату к телефону. Она забыла и думать о том, что уже глубокая ночь. Она должна была сейчас же сообщить начальнику о своем согласии, чтобы не передумать тем самым утром, которое, как говорят, мудренее вечера. Ей не надо больше мудрить. Ей нужно соглашаться на то, что идет в руки. Лучшего в ее жизни все равно уже не будет. Все принцы на белых конях юны и достанутся молоденьким девочкам в мини-юбках и с голыми по последней моде животами. Она набрала номер начальника, который, видимо, тоже не спал, потому что голос его был довольно бодрым:
– Это я, Валентина… – начала она. – Простите, что так поздно, но я должна сказать вам, что я… согласна…
