Текст книги "Обладатель Белого Золота"

Автор книги: Стивен Ридер Дональдсон

Глава 7
Больная равнина

Хотя ночь и была безлунной, отряд пустился в дорогу сразу после того, как вейнхимы совершили обряд прощания. Великаны не желали поддаваться усталости, к тому же боль, что испытывали Ковенант и Линден, побуждали их убраться подальше от того места, где встретил свой конец Хэмако. Пока Сотканный-Из-Тумана готовил еду, Линден обработала руку Ковенанта витримом и туго перевязала ее. К тому же она влила в него столько «глотка алмазов», что, когда отряд покинул последний ришишим, он с трудом заставлял себя не спать.

Пока вейнхимы показывали Великанам дорогу вверх по склону, он боролся со сном. Ибо знал, что за сны могут ему присниться. Некоторое время в этой борьбе ему помогала боль в предплечье. Однако когда Великаны прочувствованно и церемонно распрощались с вейнхимами и размеренно, хотя и настолько быстро, насколько было возможно при тусклом свете звезд, зашагали на юго-запад, он понял – даже боли недостаточно, чтобы избавить его от ночных кошмаров.

Посреди ночи он с трудом избавился от душераздирающего видения гибели Хэмако и с удвоенным пылом принялся бороться с усыпляющим действием «глотка алмазов».

– Я был не прав, – промолвил он в черную пустоту. Скорее всего, его слова заглушил скрип полозьев, но он и не стремился к тому, чтобы быть услышанным. Он хотел одного – побороть сонливость и не видеть кошмаров. – Зря я не послушал Морэма.

Эти слова пробудили воспоминания столь же живые и цепкие, как и сны. Впрочем, он сам невольно держался за них, ибо это было легче, чем вновь и вновь созерцать гибель Хэмако.

Когда Высокий Лорд Морэм попытался вызвать Ковенанта в Страну на последнюю битву с Лордом Фоулом, Ковенант воспротивился этому призыву. В то самое время в его собственном мире одну маленькую девочку укусила гремучая змея, и несчастная малышка нуждалась в его помощи. Чтобы помочь ей, он отказал Морэму и Стране.

– Я отпускаю тебя, Неверящий, – сказал тогда Морэм. – Ты отворачиваешься от нас ради спасения жительницы твоего мира, но это не освободит тебя от воспоминаний. А потому, даже если нас поглотит тьма, красота Земли все же сохранится, ибо ты будешь помнить ее всегда. А сейчас – ступай с миром.

– Мне многое следовало понять, – продолжал Ковенант, обращаясь к холодным звездам. – Я не должен был отказывать Морскому Мечтателю в кааморе. И должен был найти какой-то способ спасти Хэмако. Забыть о риске и найти. Отпуская меня, Морэм в свое время пошел на страшный риск. Но судьба всего, что заслуживает спасения, не должна зависеть от такого рода решений...

Ковенант не винил себя – он всего-навсего стремился отогнать кошмары. Но он был не более чем человеком, смертельно усталым, и, лишь кутаясь в одеяло, мог сохранить хоть какое-то тепло. В конце концов, сны вернулись.

Видение приносящего себя в жертву Хэмако преследовало Ковенанта до самого восхода солнца. А открыв глаза, он неожиданно обнаружил, что плотно завернут в одеяла и лежит вовсе не на санях, а прямо на утоптанном снегу. Все его спутники находились поблизости, хотя бодрствовали лишь Кайл, Красавчик, Вейн и Финдейл. Красавчик ворошил уголья в маленьком костре и смотрел на пляшущие язычки пламени так, словно сердце его находилось где-то в другом месте.

Прямо перед ними высилась отвесная каменная стена высотой не менее двух сотен футов. Лучи восходящего солнца окрашивали камень в тревожащий красный цвет, словно напоминая о том, что за нею властвует Солнечный Яд.

Пока Ковенант спал, отряд добрался до подножия Землепровала. Все еще осоловелый от действия «глотка алмазов», он выбрался из одеял, прижимая онемевшую от боли перебинтованную руку к шраму на груди. Красавчик бросил на него рассеянный взгляд и вновь повернулся к костру. Впервые за много дней после долгого пребывания на открытом воздухе лицо Великана не было покрыто ледяной коркой. Хотя изо рта Ковенанта по-прежнему вырывались клубы пара, мороз показался ему вполне терпимым – видимо, в сравнении с тем, что ждало его впереди. Тепла маленького костра было явно недостаточно, чтобы обрести успокоение. Ковенант, наполовину остававшийся во власти воспоминаний и сновидений, смотрел на своих спутников, но угрюмое молчание Красавчика сулило не больше спокойствия, чем суровая невозмутимость Кайла.

Харучаи могли испытывать скорбь, восхищение или презрение, однако Кайл все свои чувства держал в себе. Да и Вейн с Финдейлом – каждый по-своему – отрицали покой самим своим существованием. Создатели Вейна почта поголовно истребили вейнхимов, а желтые глаза Финдейла переполняла боль из-за знания, поделиться которым он отказывался.

А ведь он мог рассказать ришу Хэмако о кроеле. Скорее всего, это не повлияло бы на судьбу Ковенанта или Хэмако. Но многие жизни можно было бы спасти.

Однако, взглянув на элохима, Ковенант отказался от намерения потребовать объяснений, ибо понял: Финдейл делал и будет делать все, что способствует усугублению вины Ковенанта. Дабы груз этой вины вынудил его уступить кольцо.

Потому он не нуждался в объяснениях – во всяком случае, пока. Что ему требовалось, так это четкое осознание сути происходящего.

Неужто она так сильна? Вот, пожалуй, единственный вопрос, который он задал бы сейчас Обреченному.

Впрочем, Ковенант и на сей раз знал ответ. Она еще не была столь сильна, но возможности ее возрастали с каждым днем, словно сила принадлежала ей по праву рождения, сдерживало ее лишь мучительное внутреннее противоречие. Линден попала в ловушку, оказавшись между двумя кошмарами – ужасом содеянного с нею отцом и не меньшим ужасом содеянного ею с матерью. Между ненавистью к смерти и тяготением к ней. Но она имела больше прав на обладание дикой магией. Ибо умела видеть.

Тем временем зашевелились и остальные. Первая привстала, непроизвольно сжимая рукоять меча: ей грезилась битва. В глазах неловко поднявшегося на ноги Хоннинскрю появилось что-то странное, словно он, подобно Хэмако, познал нечто, не веселящее, но, тем не менее, придающее сил.

Сотканный-Из-Тумана по-прежнему все еще казался несколько подавленным и смущенным. Хотя последняя схватка с аргулехами дала ему некоторую возможность хотя бы частично восстановить самоуважение.

Линден, проснувшись, выглядела так, словно половину ночи она проливала слезы.

Душа Ковенанта рвалась к ней, но сказать об этом он не решался – попросту не знал как. В предыдущий вечер она пестовала его больную руку с рвением, какое вполне можно было принять за любовь. Но рьяность его самоотречения отдалила их друг от друга. И он не мог забыть о том, что у нее больше прав на кольцо. Равно как и о том, что его неискренность неизменно извращала все, что он делал или хотел сделать.

Но и уступить Ковенант не мог. Ночные кошмары настойчиво убеждали его в необходимости обретения огня. Того огня, которого он так страшился.

Сотканный-Из-Тумана занимался приготовлением завтрака, когда его хлопоты неожиданно прервал Красавчик. Одно то, как изуродованный Великан поднялся на ноги, привлекло внимание товарищей – в его позе было что-то особенное, да и глаза в лучах восходящего солнца поблескивали влагой. А затем он хрипло затянул песню на незатейливый великанский мотив. Его протяжный голос эхом отдавался от отвесной стены Землепровала, создавая впечатление, что поет он не только для себя, но и для всех своих спутников.

 
Есть в сердце дальний уголок
Там, где очаг потух давно.
Укромный, тихий уголок,
Где пылью все заметено.
Пора бы вычистить золу
И пыль смести при свете дня.
Но что осталось в том углу,
Так много значит для меня:
Ведь помнят пепел и зола,
Что здесь любовь жила.
Пусть так должно произойти.
Как слово мне произнести,
Как силы мне в себе найти
Сказать последнее «прости»?
И хоть иного не дано.
Коль не горит любви очаг,
Язык немеет все равно,
И до сих пор не знаю, как
Мне жить в сердечной пустоте,
Сказав «прощай» своей мечте.
И в запыленном том углу,
Одной надеждою дыша,
В остывшем очаге золу
Воспоминаний вороша,
Я не могу захлопнуть дверь,
Отрезать все и все забыть,
Ведь сердце даже и теперь
Желает биться и любить
Пока осталась хоть зола
Там, где любовь жила.
 

Когда Великан умолк, Первая крепко сжала его в объятиях. Впервые за долгое время Сотканный-Из-Тумана выглядел умиротворенным. Линден бросила взгляд на Ковенанта и, силясь скрыть дрожь, закусила губу. Но глаза Хоннинскрю оставались скрытыми под бровями, а на щеках его выступили желваки – словно «прощай» было отнюдь не единственным словом, произнести которое он не мог.

Ковенант понимал его. Трос-Морской Мечтатель пожертвовал своей жизнью так же отважно, как и Хэмако, но его гибель не была оправдана победой. И он не обрел кааморы, дабы упокоиться с миром.

Неверящий не без оснований опасался, что его собственная смерть будет иметь больше общего со смертью Морского Мечтателя, нежели с гибелью Хэмако.

Пока спутники завтракали и сворачивали лагерь, Ковенант не переставал гадать, как же им удастся подняться по едва ли не отвесному обрыву. Здесь, на севере, Землепровал не был столь высок, как в центре Страны, где Верхнюю и Нижнюю Страны разделяла пропасть глубиною в тысячу футов, а между Анделейном наверху и Сарангрейвской Зыбью внизу, подпирая небеса, высилась мрачная Гора Грома. Однако и здесь стена казалась неодолимой.

Но превосходное чутье и великолепное зрение Великанов подсказало им ответ. Повернув на юг, они, протащив сани менее лиги, добрались до места, где стена обломилась, рассыпав широким веером землю и каменные обломки. По образовавшемуся склону не так уж просто подняться, но все же он оказался преодолимым. Ковенант и Линден вскарабкались самостоятельно, а Великаны сумели еще и затащить наверх сани. Еще не минуло утро, а путники уже стояли среди снегов Верхней Страны.

Осматривая местность, Ковенант испытывал невеселые чувства, ибо каждый миг боялся услышать от Линден, что она ощущает Солнечный Яд. Но и за Землепровалом царствовала та же зима, а путь на юго-запад преграждал горный кряж.

Горы казались почти столь же высокими, как и Западные, однако Великанов это ничуть не смущало – они были привычны к ущельям, пикам и склонам. Хотя оставшаяся часть дня ушла на подъем по крутым, извилистым тропам, отряду удалось проделать немалый путь, причем Ковенант и Линден все это время оставались в санях.

На следующий день путь стал труднее: все круче забиравшийся наверх склон был завален валунами и кусками льда, а поднявшийся ветер дул прямо в лица, норовя сбить Великанов с дороги. Вцепившись в заднюю спинку саней, Ковенант устало тащился следом за Хоннинскрю. Правая рука его дрожала, онемелые пальцы совсем утратили силу. От потери сознания его спасали лишь ветер, «глоток алмазов» и желание как можно меньше обременять своих спутников.

Двигался Ковенант словно во сне – казалось, что кряж нависает над его головой, а каждый глоток холодного, разреженного воздуха терзает легкие, словно ржавая пила. Он чувствовал себя слабым и уже не верил в то, что когда-нибудь доберется до Ревелстоуна. Но, тем не менее, он вытерпел все. Ковенант уже давно перестал выполнять незыблемые для всякого прокаженного правила, но их дух, дух упорной борьбы за выживание, у него сохранился. Привычка, ставшая частью его натуры, оказалась сильнее и страха перед грядущими испытаниями, и боли перенесенных утрат. Даже когда ночь вынудила отряд остановиться, Ковенант держался на ногах.

Следующий день был еще хуже предыдущего. Холодный воздух напоминал о стуже, источавшейся аргулехами. В лощинах, по которым продвигался отряд, неистовствовал злобный ветер. То и дело Кайлу приходилось помогать то Линден, то Ковенанту – а порой и кому-нибудь из Великанов, которым было непросто управляться с санями. Однако решимость отряда не могло поколебать ничто. Великаны рвались все выше и выше, словно желая доказать, что им по силе любые кручи. А вместе с ними, не уступая, а может быть, и превосходя в упорстве Ковенанта, шла Линден. Глаза ее остекленели от холода, щеки побелели, как мел. Но она выдержала все.

На ночь отряд встал лагерем в створе прохода между вздымавшимися к небесам остроконечными пиками. За этим проходом уже не было видно гор – во всяком случае, настолько высоких, чтобы их касался отблеск заката.

Приготовить ужин оказалось не так-то просто: чтобы завывший в ущелье ветер не задул и не разбросал костер, Великанам пришлось соорудить из одеял заслон от ветра. Однако, в конце концов, им удалось и разогреть пищу, и вскипятить воду, необходимую Линден для перевязки.

Когда она размотала бинт, Ковенант с удивлением увидел, что раны, его почти зажили. Обработав еще не затянувшиеся порезы, Линден бережно наложила новую повязку.

Признательный за ее заботу, терпение, просто за ласковое тепло ее рук и не находивший нужных слов, Ковенант пытался поблагодарить Линден взглядом. Однако она не поднимала на него глаз. Движения ее были резкими и нервными, голос – когда она заговорила – каким-то потерянным, заброшенным и одиноким, словно те горные пики.

– Мы приближаемся к... – Она сделала растерянный жест, по-видимому обозначавший ветер... – Этот ветер, он не настоящий. Не естественный. Это реакция на нечто – уж не знаю на что – находящееся с той стороны.

На лице ее появилась натянутая улыбка.

– И, если хочешь знать, по всем моим ощущениям выходит, что здесь уже два дня как стоит солнце пустыни.

Линден умолкла. Молчал и Ковенант, ожидая продолжения. Солнечный Яд с самого начала был для Линден мучением. Сверхчувственные способности делали ее особенно беззащитной перед этим Злом, ибо чередующиеся засуха и загноение мира, пожар пустыни и плач деревьев она воспринимала с особой, недоступной иным остротой. Гиббон предсказывал, что мироздание будет разрушено отнюдь не Ковенантом, но ею. Что ее видение станет источником всеобщего Осквернения, задуманного Презирающим. Тогда же ее коснулся Опустошитель. Квинтэссенция злобы влилась в ее уязвимую плоть, и потрясение оказалось столь сильным, что Линден два дня пребывала в беспамятстве.

Когда же она пришла в себя, после того как Ковенант вызволил ее из узилища в Ревелстоуне, пережитый ужас заставил ее возненавидеть свои способности. Она умоляла его пощадить ее, как он пытался умолить Джоан. Лишь поняв, что ее видение открыто не только злобе, но и всей красоте мира и что оно наделяет ее способностью к исцелению, Линден несколько воспряла духом.

Теперь Линден стала совсем другой женщиной: страшно было подумать о том, как она изменилась. Но ее восприимчивость к скверне Солнечного Яда осталась той же. Ковенант не мог знать, что у нее на сердце, но знал, как знала и она сама, что скоро ей придется оказаться под бременем слишком тяжелой для нее ноши.

Ноши, что никогда не выпала бы ей вторично, не позволь он себе лживо убедить ее, будто у них может быть общее будущее.

В свете костра лицо Линден казалось красным от возбуждения. В глазах плясали отблески подстегиваемых ветром языков пламени. Создавалось впечатление, будто ей не удается придать чертам своего лица обычную строгость. Она возвращалась туда, где все было пронизано Злом. Линден чувствовала себя обреченной.

– Я никогда не говорила... – вернулась к разговору Линден, – ...потому что хотела все забыть. Мы покинули Страну и забрались так далеко, что даже угрозы Гиббона стали казаться нереальными. Но теперь, – она непроизвольно проследила взглядом за ветром, – теперь это не идет у меня из головы.

Сердце Ковенанта сжалось: неужто после всего, что она уже рассказала ему, осталось нечто невысказанное, еще худшее, чем все остальное? Но он держался как мог.

– ...В ту ночь... – В голос ее прокралась боль. – ...В первую ночь на борту «Звездной Геммы»... еще до того как я поняла, что на корабль пробрался Опустошитель, до того как тебя укусила крыса...

Он вспомнил укус, приведший в действие порчу, едва не погубившую дромонд и Поиск, прежде чем Линден удалось найти способ совладать с ней.

– ...Так вот, тогда мне привиделся самый страшный кошмар. – И она описала этот сон.

Они находились на Небесной Ферме, и он, Ковенант, оказался на месте Джоан – во власти фанатичных приспешников Лорда Фоула. Она, Линден, бросилась вниз по склону, чтобы спасти его, но ничего не могла поделать. В грудь ее вонзился нож, из раны хлынула кровь – больше крови, чем ей доводилось видеть когда-либо в своей жизни. Кровь хлестала так, будто тем ударом был повержен весь мир. Словно клинок вонзился в самое сердце Страны. Линден едва не утонула, пытаясь остановить этот страшный поток.

Воспоминание повергло ее в ужас, но она не умолкла. Слишком уж долго и мучительно вынашивала Линден свои вопросы, и о чем желает спросить, знала, с ужасающей точностью.

Глядя прямо в глаза Ковенанту, она сказала:

– На Смотровой Площадке Кевина ты говорил, что существуют два разных объяснения. Внешнее и внутреннее. Разница между ними примерно такая же, как между хирургией и терапией. Внутреннее заключается в том, что мы видим общий сон. «Связаны в одном и том же бессознательном процессе», – так ты сказал. Это согласуется с тем, что я узнала позднее. Если нам снится сон – стало быть, любое совершенное здесь исцеление не более чем иллюзия. Оно не оказывает никакого влияния на оставшиеся там тела – на физическую непрерывность нашего существования в том мире. Но что может означать сон, увиденный во сне? Не является ли он своего рода пророчеством?

Ее прямота потрясла Ковенанта, да и это умозаключение оказалось для него неожиданным.

– Все не так просто... – попытался возразить он, припоминая собственные сны, но тут же осекся, ибо не мог подыскать убедительный довод. – Ведь тот сон приснился тебе под влиянием Опустошителя, – промолвил он, прервав наконец, затянувшееся молчание. – Тебе снилось то, что побуждало тебя к видению. Но пророчество Лорда Фоула тебя не касается, так что все это не имеет значения.

Линден уже не смотрела на него. Склонив голову, она закрыла лицо ладонями, но не смогла скрыть струившихся по щекам слез.

– Это случилось, когда я еще ничего не знала о Силе, – промолвила она, с обескураживающей откровенностью обнажая суть того, что не давало ей покоя. – А сейчас... Я могла бы спасти Хэмако. Могла бы спасти их всех. Ты был близок к взрыву – а я могла овладеть твоей дикой магией и вырвать сердце у того кроела. Я не представляю угрозы для Арки Времени. Никому из них не было нужды умирать.

От ужаса и стыда лицо Линден пылало. Ковенант знал – она говорила правду. Видение непрестанно усиливалось, а вместе с ним возрастали и ее возможности.

– Так почему же ты не сделала этого? – спросил он, подавляя стон.

– Из-за тебя! – отрезала Линден. – Видя, как ты терзаешь свою руку, я не могла думать ни о чем другом.

Боль в ее голосе помогла ему овладеть собой и не впасть в отчаяние. Он не мог позволить себе испугаться, ибо ей требовалось нечто большее.

– Я рад, что ты этого не сделала, – сказал Ковенант. – И не во мне дело. Я рад, что ты не сделала этого ради него. – Вспомнив о ее матери, он с расстановкой добавил: – Ты предоставила ему возможность достичь своей цели.

Линден вскинула голову и яростно впилась в Ковенанта взглядом.

– Он умер! – прошептала она с нажимом, словно в одном этом слове заключалось больше горечи и гнева, чем можно было выразить криком. – По меньшей мере, дважды он спасал твою жизнь, а свою, всю без остатка, посвятил служению Стране. Той самой Стране, которая, если верить твоим словам, так тебе дорога. Принявший его народ почти полностью уничтожен. А он – умер!

Ковенант не дрогнул – ныне он был готов ко всему, что мог услышать от Линден, ибо никакие слова не могли сравниться с собственными его кошмарами. И он отдал бы душу за возможность быть достойным Хэмако.

– Я отнюдь не радуюсь его смерти. Но радуюсь тому, что он нашел ответ.

Минуту, показавшуюся бесконечной, Линден не отводила яростного взгляда, но, в конце концов, гнев медленно отступил. Она опустила глаза и заплетающимся языком проговорила:

– Прости. Но мне этого не понять. Убивать людей – плохо. – Память о матери была жива для нее, так же как и для Ковенанта. – Боже мой! Но разве спасти их было бы не лучше, чем позволить им умереть?

– Линден...

Она явно не хотела слушать его, ибо, затронув основной вопрос своей жизни, чувствовала необходимость ответить на него самостоятельно. Но он не мог оставить свою мысль невысказанной и со всей мягкостью, на какую был способен, промолвил:

– Хэмако не хотел, чтобы его спасли. По причине, противоположной той, что заставила твоего отца отказаться от помощи. Отец не хотел, чтобы его спасали. И он победил.

– Я знаю, – пробормотала Линден. – Знаю. Я просто не понимаю этого.

И, словно для того, чтобы удержать его от дальнейших слов, она поднялась и ушла от костра за одеялами.

Ковенант взглянул на Великанов, но тем нечего было ему сказать. Он начинал думать, что, когда смерть придет и к нему, она будет для него желанной.

Очень скоро костер погас. Сотканный-Из-Тумана попытался разжечь его снова, но не сумел. Однако когда Ковенант улегся, наконец, спать, ему приснилось, будто пламя разгорелось так яростно, что готово его поглотить.

Ночью ветер утих. Рассвет занялся на удивление ясный: в хрустальном, разреженном воздухе скалы светились, и казалось, что их не может коснуться никакая скверна. К дальнему концу прохода путники двинулись в приподнятом настроении, словно это утро обещало им несбыточную надежду.

Открывавшийся за перевалом вид при других обстоятельствах непременно привел бы их в восторг, ибо потрясал своим величием. Солнце играло на причудливом нагромождении утесов, острых зубчатых гребней и вздымавшихся к небесам пиков. А внизу, от подножия горных склонов до самого юго-западного горизонта, расстилались безбрежные Северные Равнины, по которым пролегал путь к Ревелстоуну.

Но в ярком солнечном свете они выглядели побуревшими и пожухлыми, словно пустыня.

Само по себе это не могло повергнуть в молчание Великанов, заставить Линден прижать ладони ко рту, а Ковенанта затаить дыхание – в это время года засуха в долине могла быть вызвана и естественными причинами. Но по мере того как рассветные лучи касались обнаженной земли, на ней начинал появляться зеленоватый налет. С огромного расстояния бесчисленные ростки и побеги казались отвратительной, склизкой плесенью.

Выругавшись, Ковенант обернулся и взглянул на солнце, но, к своему удивлению, ни малейших признаков ауры, которой должен был сопутствовать столь неожиданный всплеск зелени, не увидел.

– Мы находимся прямо под ней, – поняв его немой вопрос, бесстрастно пояснила Линден. – Вспомни, что я рассказывала, когда мы в прошлый раз пересекали Землепровал. Эту кайму мы увидим, но позже.

Ковенант не забыл ее объяснений. Солнечный Яд представлял собой извращение Земной Силы, и источник его находился под землей, в недрах Горы Грома, где устроил свое обиталище Лорд Фоул. Однако фокусировало его, приводило в действие солнце – потому-то смены фаз Яда и сопровождались окружавшей светило противоестественной аурой.

– Вам необходим камень, – хрипло промолвил Ковенант обращаясь к спутникам. – Нельзя находиться на голой земле в тот момент, когда ее коснутся лучи, – это опасно.

Самого Ковенанта, так же как и Линден, защищала обувь, принесенная из другого мира. Харучаи и Вейн уже показали, что они к Солнечному Яду невосприимчивы, что же до Финдейла, то он не нуждался ни в каких советах. Но Ковенант не мог допустить и мысли о том, чтобы подвергнуть опасности Великанов.

– Отныне и каждый день в момент восхода у вас под ногами должен быть камень.

Первая молча кивнула. Как и другие Великаны, она не могла оторвать взгляд от густеющего на глазах зеленого покрова на отдаленных равнинах.

Это зрелище заставило Ковенанта с тоской вспомнить о Сандере и Холлиан. Гравелинг подкаменья Мифиль покинул свой дом и сородичей, дабы служить проводником Ковенанту, понятия не имевшим о том, какие угрозы таит в себе Солнечный Яд. Его знания, упорство, преданность и отвага сохранили жизнь и Ковенанту, и Линден. А способность Холлиан предсказывать смену фаз Солнечного Яда была просто бесценной. И хотя сейчас Ковенант мог рассчитывать на Великанов и Линден с ее необычной силой, он не чувствовал себя готовым столкнуться с Солнечным Ядом, не имея поддержки бывших соратников.

И его тревожила их судьба. Ковенант отослал их из Прибрежья, полагая, что они едва ли смогут сыграть заметную роль в поисках Первого Дерева, коль скоро за это взялись могучие Великаны. К тому же ему претила сама мысль о возможности на время своего отсутствия – сколько оно продлится, не мог сказать никто, – оставить Страну в безраздельной власти Верных. Поэтому он вручил им крилл – магический клинок, изготовленный Лориком Усмиряющим Зло, и повелел попытаться поднять население Страны на сопротивление требовавшим свою кровавую дань Верным. Сопровождаемые лишь Силлом и Харном, вооруженные помимо простых ножей криллом, оркрестом – Солнечным Камнем Сандера и лианаром – деревянной палочкой эг-бренда и воодушевляемые хрупкой надеждой на то, что они смогут получить помощь от других харучаев, мужчина и женщина бесстрашно выступили против злых сил, овладевших Страной.

Память пересилила страх. Вид неестественно набухавшей зеленью равнины заставлял вспомнить прошлое с особой отчетливостью. Сандер и Холлиан были его друзьями. С ними он проделал далекий и трудный путь и теперь остро желал повстречать их снова.

Или отомстить за них.

– Идемте, – отрывисто бросил он спутникам. – Надо спуститься.

Первая окинула его оценивающим взглядом, словно его возрастающая суровость к себе пробуждала в ней сомнения. Но она была не из тех, кто отступает. Молча кивнув, Первая знаком направила его и Линден к саням, а сама, повернувшись, двинулась вниз по крутому, занесенному снегом склону с такой решимостью, словно ей не терпелось встретиться с приведшим сюда Поиск Злом.

Издав клич, похожий на вызов, Хоннинскрю сорвал с места Ковенантовы сани и, проваливаясь в снег, устремился следом за меченосицей.

На то, чтобы спуститься по склону к кромке снегов и оказаться у подножия горы, отряду потребовался всего один день. С немыслимым креном, на сумасшедшей скорости, доступной лишь Великанам, сани мчались с горы, ненадолго останавливались, лишь когда Первой требовалось оглядеться, чтобы выбрать лучший маршрут. Казалось, она вознамерилась отыграться на спуске и наверстать все время, затраченное на долгий и трудный подъем. До полудня зеленый обод – цвета хризопраза и глаз Дафин – сомкнулся вокруг солнца, словно гаррота. Но Ковенант не мог смотреть на солнце – как, впрочем, и куда бы то ни было. Его хватало лишь на то, чтобы цепляться за поручни саней да усилием воли сдерживать тошноту.

Лед и снег, покрывавшие склон, резко обрывались у кромки равнины, успевшей покрыться столь густой и буйной растительностью, что она казалась непроходимой. Поскольку Ковенанта все еще мутило, да и голова его шла кругом, он не мог не порадоваться тому, что спуск завершился в сумерки и Первой не взбрело в голову продолжить эту безумную гонку, ринувшись напролом сквозь заросли. Однако меченосица прекрасно видела, в каком состоянии находятся он и Линден. Пока Сотканный-Из-Тумана и Хоннинскрю разбивали лагерь, она передала Ковенанту флягу с «глотком алмазов» и оставила их с Линден вдвоем – приходить в себя.

Снадобье быстро уняло тошноту Ковенанта, но ничего не могло поделать с яростью и страхом в глазах Линден. В течение вечера Красавчик и Первая попеременно обращались к ней с вопросами, но отвечала Линден односложно, и вид у нее был отсутствующий: Ползучая растительность говорила на языке, понятном лишь ей одной, и это поглощало все ее внимание. Не осознавая, что за ней наблюдают, Линден то и дело растерянно покусывала губу, словно утратила прежнюю собранность и понятия не имела, как ее вернуть.

Ее поза и облик живо напомнили Ковенанту то время, когда она впервые столкнулась с солнцем плодородия и едва не лишилась рассудка.

– Нет! – шептала Линден тогда. – Этого не может быть. Я не верю в такое Зло.

Теперь она верила во Зло, но легче от этого не становилось – напротив, ее возросшие сверхчувственные способности делали восприятие неотвратимого, как смерть, и неизлечимого, как проказа, Солнечного Яда еще более мучительным.

Ковенант пытался не спать, всем видом предлагая ей свою молчаливую поддержку, но Линден оставалась напряженной и отстраненной, и, в конце концов, смертельная усталость взяла верх над его сочувствием. Он провалился в сон с мыслью о том, что обладай он хоть малой толикой способностей Линден, то опасность, грозившая Стране, была бы не столь велика. А Линден была бы не столь одинока. Несмотря на видения, избавиться от которых он не мог, ночь пролетела как один миг. Когда Кайл разбудил Ковенанта, рассвет уже занимался. Почувствовав прикосновение харучая, Ковенант вздрогнул и, открыв глаза, поймал себя на том, что непроизвольно уставился на зелень. Его спутники были уже на ногах. Пока Красавчик и Сотканный-Из-Тумана готовили завтрак, а Хоннинскрю разбирал лагерь, Первая, стиснув зубы и бормоча ругательства, изучала местность. Пробел между горными пиками позволял первым лучам высветить полоску растительности прямо перед лагерем. Еще чуть-чуть, и солнце должно было коснуться отряда.

При виде того, как извивается и растет зелень, у Ковенанта по коже пробежали мурашки. Контраст между местами, куда падал солнечный свет, и теми, которых он еще не достиг, придавал этому зрелищу еще более фантастический и зловещий вид. На каменистой почве у подножия горы деревьев не было, однако корявые, немыслимо искривленные кустарники уже вымахали размером с деревья. Пространство между их стволами заполнялось чертополохом и другими гигантскими сорняками, а огромные полосы мха и лишайника цеплялись за камни, словно короста. И все, к чему прикасалось солнце, принималось расти с невероятной быстротой, словно поднимаясь на чудовищной опаре. Ковенант понял, что в действительности успел позабыть, сколь ужасен Солнечный Яд, и теперь страшился момента, когда ему придется оказаться в этом зеленом аду.

А потом первый солнечный луч упал на стоянку.

В последний момент Первая, Хоннинскрю и Красавчик успели встать на оголенные участки скалы. Сотканный-Из-Тумана вскочил на плоскую каменную плиту, предназначавшуюся для разведения костров на снегу.

Линден кивнула, одобрив предусмотрительность Великанов.

– На Кайла это не действует, – пробормотала она, – а вам необходимо беречься. – Ее и Ковенанта защищала обувь из иного мира, а Финдейлу и Вейну никакой защиты не требовалось.

Поначалу поднявшееся над скальным проемом солнце казалось нормальным: возможно, именно по этой причине у подножия холмов еще оставались места, свободные от растительности. Однако вскоре застывшие в неподвижности путники увидели, как вокруг светила сомкнулось ядовито-зеленое кольцо, изменив даже цвет солнечных лучей. Теперь и полоска голой земли у подножия склона приобрела изумрудный оттенок.