Текст книги "Месть (ЛП)"

Автор книги: Стивен Миллхаузер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

Задняя веранда

Когда мы купили дом, тут все было открыто. Вот между этими столбами я обычно натягивала веревку: помню, как с носков Роберта капало на перила. При жалованье Роберта и том немногом, что получала я, проводя в библиотеке неполный рабочий день, нам приходилось жаться – сушилка стояла последней в ряду вещей, которые мы полагали необходимыми. А застеклить все это нас, в конце концов, заставили комары. Тут вроде бы не очень холодно, как по-вашему? Можно посидеть немного. Присаживайтесь, что же вы? Я так любила посиживать здесь летними вечерами. Выходила с приемником и сидела, положив его на колени динамиком вниз. Летом сюда долетает множество звуков, и все они мне нравились: сплетавшиеся детские голоса, радио в автомобиле – шум его нарастал, а после стихал, – удары баскетбольного мяча о подъездную дорожку, чмокающий такой звук, скворцы в листве – и сверчки, вечные сверчки, и вечные газонокосилки.  Я всегда представляла себе вечерние газонокосилки как больших летних насекомых – вроде жуков. Роберт тут подолгу никогда выдержать не мог. Думаю, эти звуки насылали на него беспокойство. Хотя какое-то время просиживал, летом, чтобы составить мне компанию. Временами мы заговаривали о том, что хорошо бы переделать веранду в настоящую комнату – с окнами, отоплением, я воображала, как сижу на ней зимой, в тепле, – но как-то сердце у меня к этому не лежало. Веранда должна быть открытой. Вам не кажется? В этом весь ее смысл – ты находишься одновременно и в доме, и вне его. Для того веранда и существует.

После признания Роберта я вышла сюда. Сидела вот прямо там, где сейчас вы. Кто знает, о чем я думала? Многое трудно бывает вспомнить, даже самое важное в жизни. Знаешь только, что оно произошло. Я села. Мне казалось, что я умерла. И в то же самое время, голова у меня работала отчетливо и живо. И, вам это может показаться странным, но я испытывала – удивление. Роберт убил меня, быстрым уколом в сердце, а я вышла на веранду и слежу за собственным умиранием. Почему я еще не мертва? Вот что  меня удивляло. Но, возможно, у мертвых тоже имеются мысли, как у живых. Вы так не думаете? Голова моя, как я уже говорила, работала живо. Я слышала слова Роберта, слова, которым, я знала, предстоит переменить мою жизнь, и уже давала им оценку. Понимаете, в признании его я уловила определенную – определенную гордость, что ли. Он произнес свой монолог, – примирился с собственной совестью, – он исполнил роль достойного мужчины. Исполнил хорошо. Меня едва ли не подмывало встать и поаплодировать. Браво, Роберт! Теперь настал мой черед – сыграть достойную женщину. Все, что от меня требовалось, – простить его.

Не знаю, как долго я здесь просидела. Помню, я вдруг заметила, что уже темно: тихая летняя ночь. В какой-то миг я услышала на кухне шаги Роберта. Они замерли у двери на веранду, и я поняла: он стоит там, в темной кухне, и смотрит на меня вот сквозь это окно. А потом он ушел.

Когда я только познакомилась с Робертом, когда мне было двадцать четыре, а ему тридцать, он часто захаживал в книжный магазин, где я работала. Он носил в то время  джинсы, высокие ботинки и фланелевые рубашки. И походил на тощего дровосека. Я думала, он мой одногодок – студент, быть может. Даже тогда он был интересным мужчиной. Преподавателем, ненавидевшим преподавателей, интеллектуалом, высмеивавшим интеллектуалов, евреем, с еврейством никак не связанным, – если не считать пианино. Роберт любил повторять, что все пианисты – евреи. Ему было неуютно в его шкуре. Именно это и привлекало меня в нем сильнее всего.

Я думала о том времени как-то тускло, недоуменно, как будто прочитала о нем в книге, а в какой, уже не припомнить.

А потом припомнила случившееся на одной вечеринке. Какой-то горластый мужчина окликнул Роберта, этак, издали. «Добрый старый Роберт» – рявкнул он и по-дружески расхохотался. И я увидела, как напряглось лицо вяло улыбавшегося Роберта. Позже я спросила его, что, собственно, произошло. «Да дурак он, – ответил Роберт. – Но даже это не дает ему права называть меня добрым». В тот раз я решила, что он просто – ну, знаете, просто ведет себя, как Роберт. А тут вдруг задумалась. Возможно ли, что он вовсе и не был добрым человеком? Конечно, святым я его никогда не считала. Святого я бы не перенесла. Роберт был человеком трудным. Но я же знала его – я его знала. Знала ли?

Вот о чем спрашивала я себя, сидя там, где сидите вы.

Что вы делаете, когда вы не живы и не мертвы, а муж ваш обратился в призрака? Что? Ложитесь в постель. И я отправилась в постель. Я ощущала себя отупевшей от усталости и в то же время лихорадочно возбужденной, такой, точно я вот-вот взорвусь. О том, чтобы спать в одной кровати с Робертом, не могло быть и речи. Но, заглянув в темную комнату и увидев пустую постель, я почувствовала… захотела… ну, то есть, Господи, думать, что Роберт отправился к ней – к этому телу, – к вам, – это уж было слишком. И тогда он налетел на меня – черный ветер. Знаете, что такое черный ветер? Это то, что приходит за первым дуновением. Ветер, который налетает на вас, когда вам кажется, что худшее уже позади, налетает и выметает вас изнутри – дочиста, пока вы не начинаете казаться себе комнатой, из которой вытащили всю мебель. Я поняла, что не допущу, чтобы меня просто отодвинули в сторону. Даже на малую малость. Однако в этот миг я услышала скрип и поняла, что Роберт лег спать на кушетке в своем кабинете. И ощутила благодарность к нему, покинувшему нашу постель, – Роберт всегда был тактичным, чрезвычайно тактичным человеком – и с облегчением погрузилась в подобие дремы.

Так все и продолжалось в следующие несколько недель. Я спала, не засыпая, пробуждалась, не пробуждаясь. У меня немного поднялась температура. Я чувствовала, что… что вся в ушибах, как будто меня избили. Роберт тревожился за меня, однако близко не подходил. Старался показать, что заботится обо мне, но понимает мое желание оставаться одной. Тактичный человек, я же говорила. И вы тоже – тактичная женщина. Я же вижу. Чувствую. Два тактичных человека, источающих адское пламя. Что до Роберта и меня, мы почти не разговаривали, хоть я ему рот и не затыкала. Полагаю, он думал, будто я стремлюсь наказать его. Но я ничего Роберту не делала. Я просто, – как это сказать, – просто слушала. Роберт ушел. Вы понимаете? А место его занял этот – этот мужчина, вежливый чужак, который топотал по дому, желая увериться, что я не… не умру, наверное. Или не покалечусь.  В доме ведь можно и покалечиться. Я тогда очень ослабла. Один раз даже свалилась с лестницы. Можете себе представить? Свалиться с лестницы лишь потому, что ты несчастна. Ничего я себе не сломала, но, думаю, его напугала, этого мужчину, вечно торчавшего здесь, притворяясь моим покойным мужем.

О чем это я? Да, сон. Конечно, я не только спала. Я еще и переходила с место на место. И чувствовала себя грузной, одурманенной – и легкой, очень легкой, способной в любое мгновение всплыть к потолку. Я утратила все мои краски, кожа стала болезненно белой, вроде старой мелкой тарелки, какие видишь мерцающими в темном углу антикварного магазина. Я ощущала себя сотрясаемой ознобом и мертвой. Роберт был – как я уже сказала, очень добр со мной. Так, а что ему еще оставалось? Он хотел, чтобы я повидалась с доктором. Представляете? Доктор, доктор, мой муж ходит к другой женщине. Нет ли у вас каких-нибудь таблеток от этого, а, док? Может, укольчик в попу? Да ладно, я просто не смогла бы сохранить серьезное лицо. И кроме того, разве Роберт не думал столько же о себе, сколько и об останках своей обратившейся в зомби жены? Для него было бы куда лучше, если б она оставалась счастливой, резвой, маленькой жен-жен-женушкой. Дааа все в порядке, дорогой. Мужчины, они мужчины и есть. Господи-боже, ну, погулял маленько, кому от этого стало хуже? Все уже прощено! Правда! Мало того, ты приводи-ка ее сюда! А чего, конечно. Постель у нас большая, еще для одной женщины место найдется. Я приготовлю пунш, бутербродов наделаю. Принеси мне мой бинокль. Хорошо. И не заставляй меня идти дальше. Если я больна, если подавлена, так, по крайней мере, это моя болезнь. Я не собиралась позволить ему отобрать у меня и ее тоже.

Однако, как я уже говорила, о Роберте я в то время особо и не думала. На самом деле, я думала о… о вас. Вас это удивляет? Напрасно. Это же естественно. До той минуты нас было, по сути, двое – Роберт и я. Теперь стало трое. Знаете, так о зачатии говорят: вошли вдвоем, вышли втроем. Ну так вот, у нас были вы. Вот мамочка, вот папочка, а вот она наша маленькая, вот она наша вкусенькая – вы. Так что я, разумеется, думала о вас. Господи, как же я о вас думала. Целыми днями. Думала даже в ту ночь, что провела, лежа на полу ванной. Приступ дурноты – пролежала всю ночь, после того, как спустилась туда в два часа утра. Вам известно, на что это похоже, – лежать на линолеуме ванной и думать о милочке своего мужа? Иногда я воображала вас пышной белобрысой потаскушкой в обтягивающем красном платье. А в другое время вы обращались в стройную деловую женщину – знаете, пиджак с фестончатыми лацканами,  элегантная юбка с молнией на боку. Вжик-вжик. Ах, пропасть, молния заела. Ты не поможешь мне, Роберт? Конечно, я думала не о вас в точности. А просто так: эта женщина. Вот о ней я и думала. Я стала одержимой ею: вами. Я старалась увидеть вас глазами Роберта: желанное тело. Я… раздевала вас, мысленно. Разглядывала. Я… я вытворяла с вами такое. Вернее, с ней, с ними, со всеми женщинами – от меня, в мыслях моих, спастись не мог никто. Я всегда считала себя существом… благопристойным, однако в моих попытках найти дорогу к сути того, что требуется Роберту благопристойной я не была. Я воображала друзей наших друзей, женщин, имен которых не знала, гадая, не одна ли из них – она. Я расстегивала их лифчики, стягивала с них трусики, – как делал это, в моем воображении, Роберт. Что такое тело? У меня тоже есть тело, да только оно неправильное. А которое правильное? Может быть, молодое? – как у второкурсницы? – у девушки из этих, без лифчиков и в футболках – у одного из лишенных бедер чудес с ногами, похожими на щипцы для орехов. Может быть. Кто знает? Только не я. Была одна такая – его коллега. Некто без имени. Мисс Коллега. Я встречала ее несколько раз, этакая особа с повышенной чувствительностью, вечно клавшая пальцы на чью-нибудь руку, точно боясь, что вы ее не заметите, если она не истычет вас до смерти ногтями. Слишком большие глаза, слишком резкий подбородок, слишком острый бюстгальтер. Она? Почему же и нет? Что присутствует в них, в этих женщинах-призраках, такое, чего нет во мне? Я пыталась вообразить приемчики, к  которым сама никогда… ну, не то чтобы никогда. Но они никогда меня не увлекали, так уж особенно, те штучки, которые другие женщины выделывают в постели. Да и с чего бы? У нас по этой части и так все было нормально. Разве нет? Конечно, не так, как прежде – хочешь не хочешь, двадцать два года прошло. Попривыкли друг к другу. Я больше не сходила с ума. Просто испытывала такое очень хорошее чувство. Но я имею в виду… впрочем, я как-то утратила нить. Так вот, мысленно я раздевала женщин догола. Срывала с них одежду. Разглядывала тела. Я обратилась в мужчину. Бедра мои стали узкими. Руки мускулистыми. Красивый получился мужчина – возбужденный, опасный. Я стала худощавым подростком, подлым и хладнокровным, рыщущим по улицам пригорода до самой зари.

Женские тела! Они были повсюду, миллионы тел, и мужчины жаждали их. Просто мое оказалось негожим. Позор, если правду сказать. Я всегда считала, что тело у меня нормальное, а тут вдруг выяснилось, что мне ошибкой досталось негожее. Оплошность при доставке. Простите, леди, возмещений не полагается. Прежде мы были друзьями, мое тело и я, – в самом худшем случае, я относилась к нему с чем-то вроде скептической привязанности. Теперь я стала безжалостной. Я судила его беспощадно. В холле наверху есть старое зеркало в раме красного древа, сделанное в форме щита. Один из предметов обстановки, полученных нами в наследство от бабушки Роберта. Как-то я достала из туалетного столика  ручное зеркальце и встала в одних трусиках перед тем зеркалом. Поворачивалась кругом и разглядывала в ручном зеркальце мою фигуру. Перенесла вес на одну ногу, потом на другую. Я старалась возжаждать себя, вообразить объектом желания. И пока я стояла так, изучая себя – холодно, но и лихорадочно тоже, – мне пришло в голову, что меня расстраивает не столько суровый приговор, который я вынесла моему телу, сколько то, что я по собственной моей воле вступила в мир унижения.

В конце концов, мне стало не по силам сносить это и дальше – я о том, что я же не знала, как вы выглядите. И однажды ночью я нанесла вам короткий визит. О, Роберт не удосужился рассказать вам об этом? Какая невнимательность с его стороны.

Был, пожалуй, конец июля – вторая или третья неделя после знаменитой маленькой исповеди Роберта. Я все еще пребывала в состоянии странном, слонялась по дому, никогда толком не спя, никогда толком не просыпаясь. Думаю, привидения ведут себя примерно так же. Вам не кажется, что привидения ведут себя примерно так же? Помню, ночь была жаркая: жаркая летняя ночь, я всегда такие любила, в те времена, когда еще оставалась в живых. Роберт спал в кабинете; я сошла вниз, посидела здесь, на веранде. У меня все еще держалась немного повышенная температура. На мне были, это я помню, джинсы, что ли, и блузка, и я старалась вслушаться в звуки ночи, однако оказалась слишком неспокойной для этого. Мне нечем было дышать, и я решила пройтись немного.

Меня поражало мирное спокойствие ночи, я думала, может быть, – ну, может же быть, что и на меня снизойдет мир, и я успокоюсь немного. И еще, знаете, меня поражало, до чего все это было похоже на летнюю ночь. Я обнаружила, что улыбаюсь, вот как когда что-нибудь выглядит настолько самим собой, что начинает казаться… выдумкой. Кто-то поместил в небе большую белую луну, вон там,  и она, непонятно почему, напомнила мне тулью круглой белой шляпы южанина, ее испод, который кто-то заляпал мороженным, так что получился узор наподобие горных кряжей, – и видно было, как тени труб косо спадают по кровлям, и тени деревьев ложатся на фронтоны домов. Я остро ощущала запахи: листвы высокого клена, свежего гудрона на подъездной дорожке, влажной травы и гравия под брызгалкой. Разумеется, я знала, куда направляюсь. Роберт назвал мне ваше имя, и я однажды ночью отыскала его в телефонном справочнике. Прямо здесь, в городе. Как удобно для вас обоих!

Я знала, это на другом краю города, за кладбищем. Где именно, я точно уверена не была. Мне показалось, что шла я несколько часов; может быть, даже и заблудилась. Но когда у вас жар, когда вы бредете во сне наяву, летней ночью, составленной из изящной сценической бутафории – уличного фонаря, луны, дерева – вам все равно, попадете ли вы на место раньше, или позже, или никогда, или всегда, – муж ваш спит в кабинете, парадная дверь не заперта, мысли у вас в беспорядке, а сердце раскрывается и сжимается, как кулак, и волос покойницы свисает с дерева – или то была нить бумажного змея, размотавшийся клубок шпагата, веревка удавленника; не мне судить. И вот я там, перед ее домом – вашим домом – домом злой колдуньи. Уходиии, пели во мне голоса. О остааанься, эхом отвечали они же. Я поднялась на переднюю веранду – софа из плетеной лозы, два растения в горшках, обвисающие, как… о, как якоря,.. и ставни… с такими маленькими проточинками  на них. Обошла дом. Два бака для мусора, на колесиках, колышки для помидорных кустов, которые так и не выросли, похожий на водолазный колокол гриль. Магнолия на заднем дворе. Круглый стеклянный столик, металлические стулья. Две двери! Одна, на задней веранде, – заперта. Зато подвальная – право, людям следует быть осторожнее, вон всего только пару дней назад… Она открылась так легко, как если бы вы меня ждали. Где вы? Вверх по маленькой лесенке. Свет луны в кухне. До чего же устала! Это я о себе: насчет усталости, то есть. Все казалось таким странным. Края стоявших в сушилке тарелок перенимали лунный свет. Я поняла, что попала в заколдованную пещеру. Часы тикали, как будто палкой кто колотил. Бик-бок. Бик-бок. Из деревянного блока торчали ручки ножей, словно ножи эти покидали в мишень. Но где же метатель, где женщина, привязанная к крутящемуся колесу? Я вытащила один – так порой поступаешь в горячечном сне. В коридор выходили три двери, все открытые. Три: совсем как в сказке. Я заглянула в одну. Пусто! Ну еще бы! Мне хотелось закричать: О, я-то знаю, где ты спряталась! Меня не надуешь! И сквозь третью дверь я увидела вас лежащей в постели. Я вошла – просто вошла – постояла, глядя на вас, у кровати. И удивилась, увидев в своей руке нож. Откуда он взялся? Я ощущала себя словно на сцене, перед зрителями: безумная женщина с ножом, склонившаяся над спящей ведьмой. Ты украла моего мужа. Разбила мне сердце. Разрушила жизнь. Почему же тебе не умереть? Я почувствовала вдруг, что луна покраснела, что с нее спадают в небо большие красные капли. Восторг обуял меня. Я была ангелом: гневным. Я смотрела на вас. Роберт вам этого не говорил? Голова ваша покоилась на подушке, лицо немного отвернуто в сторону, струятся распущенные волосы. Вы оказались моложе меня, но не молодой, не такой, как я воображала. Светлые волосы, палевые, блондинкой вас не назовешь. Покрывало немного съехало, край простыни завернут поверх него, образуя подобие вроде бордюра. Ваша ладонь на краю простыни, как если бы вы ее поглаживали. Голая шея, ночная сорочка. Не шелковая, льнущая к телу, какой я ждала, – ворсистая, дымчатая. Я видела – вы женщина привлекательная, миловидная, однако не красавица, не сногсшибательная красотка, не девочка – в складке вашего рта ощущался сильный характер. Я стояла. Стояла. Что на меня нашло тогда… это было… у меня было ощущение, словно все это… лунный свет в комнате, безмолвие, волосы на подушке… как если бы я прокралась в комнату спящего ребенка или… что-то в этом роде. Можете назвать меня падкой до дешевых эффектов. Но внезапно в злую ведьму обратилась именно я, а вы были… только собой. Спящей женщиной. Я смотрела на вас. Старалась заставить вас увидеть меня во сне. Увидела кое-что у себя в руке. И ушла, ни разу не оглянувшись.

Такой была наша первая встреча.

А когда я вернулась домой, то обнаружила престраннейшую вещь – Роберт стоял, ожидая меня, в проеме двери. Это уж несколько слишком, не так ли? И выглядел он растревоженным до смерти, бедненький. Ну, я и сказала ему – где была, об этом. Насчет нож умолчала. А затем отправилась в постель.

Но, боже милостивый, вы только послушайте меня! – совсем заболталась. Можно подумать, у человека и дел других нет, как только сидеть здесь весь день и слушать всякие россказни. Вы же сможете еще немного задержаться, правда? Я так рада. Я ведь еще не показала вам комнаты наверху. Но первым делом – столовая. Сюда, сюда.

  Столовая

Я же обещала вам книжные шкафы. Ну вот, смотрите. Uno. Due[1]1
  Один. Два (итал.).


[Закрыть]. И на верхнюю полку буфета обратите внимание. Книжные наркоманы, мы оба. Я начала читать в пять лет и как-то забыла забросить книги заодно со всем другим – с пачками, балетными туфельками, – прощай, фортепиано, адью, коньки, кукла Джинни, теннисная ракетка… Помню, сидела в шестом классе с «Анной из Авонлеи»[2]2
  Детская книга «Анна из Дома зеленых фронтонов» канадской писательницы Люси Мод Монтгомери (1874-1942). «Авонлеи» – название мест, в которых происходит действие книги.


[Закрыть] на коленях, делая вид, будто запоминаю, какие продукты производятся в Центральной Америке, в Чили. Или это Америка Южная? У меня тогда челка была, до бровей, вроде шлема. Так я все и читала – в старших классах, в колледже, – угадайте-ка, по чему я там специализировалась, – потом книжный магазин, Роберт и доброе старое супружество – а я все продолжала переворачивать страницы. Как по-вашему, могут люди читать так много? Я-то сама благодарна книгам, но, знаете что? Я уже почти год как ни одной не открыла. Взяла вдруг да и перестала читать. Правда-правда. Как раз когда можно было подумать, что чтение мне нужнее всего, я его и забросила. Просто я больше книгам не нравилась. Предана литературой! Хотя, по правде сказать, после стольких предательств – одним больше, одним меньше, какая разница?

Этот стол тоже достался нам от бабушки Роберта. Весь сплошь из красного дерева, – а посмотрите, какая у него на ножках резьба. Все-таки, какой-то он неуклюжий, вы не находите? Завтрак, ленч, их мы съедали на кухне, а обедали всегда здесь. Роберт его поначалу не любил – говорил, стол нагоняет на него ощущение, будто он ест жаренного поросенка в компании королевы Виктории, – хотя, вообще-то, ничего такого уж викторианского в этом столе нет. Но Роберту он всегда немного действовал на нервы. Я держала его накрытым веселенькой такой скатеркой, это помогало.

У этого стола есть тайна – две тайны. Однако сначала я должна рассказать вам о девушках железных и девушках золотых.

Да вы присаживайтесь. Выдвиньте кресло.

В старших классах я никаких особых горестей не знала. Вас это удивляет. Нет, правда, ну не было их и все. О, плохие дни выпадали и мне, паршивые дни, однако, в общем и целом, то были исключения. По правде сказать, все эти подростковые страсти казались мне жутким занудством. В четырнадцать, в пятнадцать, в шестнадцать. Я никогда не питала склонности к меланхолии, не была молчаливой, или мрачной, или не находившей себе места от беспокойства. Все это было для меня вроде дурацкой шляпки, в которой я, хоть убей, не показалась бы на люди. У нас в школе учились, конечно, девушки… я вам много чего могла бы порассказать. Девушки, которые носили длинные черные платья со множеством побрякивающих бус, смотрели на вас большими грустными глазами и вид имели такой, точно они каждый божий день, с утра пораньше, бодро вскрывают себе вены в ванной. Кому это нужно? Нет, правда, кому? У меня имелось несколько близких подруг, в классе я со всеми ладила. Я довольно легко схожусь с людьми, но не до конца – и меня это устраивает. И все-таки, я с самого начала сознавала, что существует два особых вида девушек, и само их существование лишало меня покоя. Я видела девушек, прохаживавшихся парами по школе – юбки и свитера в обтяжку, покачивающиеся бедра, – девушек, которые громко смеялись, бесстыдным таким смехом, перебирали с губной помадой, произносили в раздевалках похабные слова и легко впадали в ярость. Это и были железные девушки, встретишься с такой глазами, и она ответит тебе железным взглядом. Что же в них присутствовало такое, заставлявшее меня сомневаться в себе? А еще были девушки золотые… Ах, эти золотые старшеклассницы! Прекрасные – наделенные подлинной красотой, – немного томные, сладко пахнущие, благожелательные, но какие-то неосязаемые. Были и они, золотые девушки, плавно проходившие по школе, вея длинными волосами, излучая подобие света, словно всякий раз, как ты их видишь, они вот только вот возвратились с морского берега, где провели целый день… о, они были так далеки от девушек железных, с их черными кожаными куртками и дешевыми записными книжками, как это только возможно. И все-таки я видела, у них есть общая тайна, мне недоступная. Тайна крылась в их походке. Да, они пребывали в ладу со своими телами, они жили в своих телах, – а я, понимаете, я находилась от моего чуть в стороне,  в него не вмещаясь. Это как в тех цветных комиксах, где краски не укладываются в очерки фигур, но оставляют пустой зазорчик с одной их стороны и выпирают с другой. Не поймите меня неправильно. Я не стыдилась моего тела. Вполне приличное было тело, не хуже прочих. Нет, я не питала склонности к нездоровому самокопанию – это пришло много позже. Ваш подарочек. Но я жила с моим телом врозь – хоть мне это не так уж и досаждало.

Что было замечательно в Роберте – он умел возвращать краски вовнутрьочертаний. В колледже у меня было двое любовников – назовем их так – неподобающее название для тех, кто любить не способен – они преподали мне кое-какие уроки наслаждения – и гнева. При этом тело мое словно бы жило своей жизнью, а я своей. А с Робертом – ну, ему нравилось говорить мне, как я «хороша в койке» и все такое, однако особенно меня утешало то, что я… я о том, что… это трудно выразить. В общем, краски вернулись на места. Каким-то образом, я забралась под собственную кожу. Понимаете, что я хочу сказать?

Впрочем, я же рассказывала про стол. Про этот грузный, серьезный, до крайности важный предмет меблировки, обосновавшийся там, где нам приходилось обедать. Роберт говорил, что его следует выкрасить в желтый цвет или, может быть, закрепить на нем сетку для настольного тенниса. А то еще, мы могли бы есть на полу, под столом. Как-то вечером после обеда мы стояли, глядя на него, на бабушкин стол, мерцающий, плотный, неподвижный – подавляющий своим присутствием. Мы обменялись взглядами. И вдруг поняли; поняли, как можно рассеять эти чары. И стали любить друг друга прямо на столе. Первым делом убрав тарелки, конечно. Роберт устроился вон там, на том краю. «Теперь у нее будет о чем поразмыслить», – сказал он потом. Так и не знаю, кого он имел в виду – столешницу, бабушку, или королеву Викторию.

То была наша шутка – наша тайна – наш протест против сил тяготения. После этого мы обедали в столовой без всяких сложностей.

Беззаботные мы были люди, Роберт и я. Вы меня понимаете?

Не знаю точно, чего я надеялась добиться ночным визитом к вам. Если я искала покоя, конца ночного безумия, я их не получила. Вместо того, чтобы воображать всех женщин сразу, я ограничилась только вами, – но при этом вы обратились в великаншу, вы стали всеми женщинами сразу и даже более того. Вы стали моим наваждением, моим… демоном. Я воображала, как Роберт любит вас, снова и снова, пока у меня не начинала раскалываться голова. Я гадала, что именно вы проделывали в постели, чем старались его приманить. Я видела вашу простенькую ночную рубашку, однако представляла вас и в других нарядах: в черных кружевных трусиках, к примеру. Роберт как-то указал на манекеншу в черных кружевных трусиках и заметил: «Тебе не кажется, что она хочет мне что-то сказать?». А говоря о жене своего коллеги, обмолвился: «Она из тех баб, что носят белые хлопковые трусы» – искривленные губы, отвергающий взмах пальцев. «Вроде меня», – сказала я. «О нет, ты совсем другая», – рассмеялся он. И это верно, я любила не только белые, но и желтые, голубые. Однако, воображая Роберта в вашей спальне, я все думала о том манекене. Черные кружевные трусики. Это и был ваш секрет? Я представляла, как он срывает их с вас зубами. Дело было – вы же понимаете – не просто в черных кружевных трусах. Мне казалось, я что-то не поняла в Роберте, и вся моя жизнь – ошибка.

Итак: черные кружевные трусики. Впрочем, они были только началом. Я воображала вас в нарядах совсем особых, купленных по дорогим каталогам, – может быть, в просвечивающем, розовом расшитом цветочками лифчике или в одной из тех возбуждающих мужское воображение вещиц, что подцепляют сзади и дополняют подвязками, кружевными поясами и туфельками на гвоздиках. А то еще, скажем, в поясе из черного спандекса с кружевной оторочкой – поверх светло-персиковых узеньких трусиков. О, я воображала, что вы таки способны поведать Виктории пару секретов! Если только весь фокус не был гораздо проще. Юбка в обтяжку, выставляющая напоказ ваши ноги, а под ней – глянь-ка, Роберт! – никаких трусов-то и нет.

Теперь вас было уже не остановить. Вы делали все, все. Я видела вас в воскресном платьице девочки – отглаженном, розовом, – сидящей, сдвинув колени, невинно помаргивающей, взмахивая длинными ресницами, – а на ногах черные сетчатые чулки. Ну и конечно, ваш классический номер – горничная: короткое черное платьице, белый передник, белая шапочка, потупленный взгляд – о да, сэр, о нет, сэр, очень хорошо, сэр, – и тянетесь милейшей метелочкой из перьев все выше, выше, выше, так что задирается юбка.

Я воображала Роберта, который, стоя за вашей спиной, впивается зубами вам в плечо.

Или вас в обличии календарной кинозвезды на шестидюймовых каблуках и в черном цилиндре – вы стоите спиной к Роберту и ко мне – рука в черной перчатке покоится на бедре – белая рубашка не полностью приокрывает ваш совершенный зад – вы оглядываетесь на нас через плечо – ну, привет  – очаровательно надувая словно бы пчелами изжаленные губки.

Но, может быть, суть была вовсе не в этом, может быть, вы, чтобы заманить его в постель, прибегали еще к какому-то трюку. Мы с Робертом однажды поехали в Париж, летом. Номер в отеле нам достался маленький, однако выходил окнами во двор, что мне представлялось экзотичным. И в первую же ночь меня перепугал громкий вопль, жуткий, мучительный стон – я решила, что кого-то убивают. Я подбежала к окну, но Роберт оттащил меня, смеясь. И я поняла, что услышала женщину, вопившую в оргазме. Мне стало не по себе, я подумала о звуках, которые издаю сама, намного более тихих. «Полагаю, он уже оглох окончательно», – сказал в этой его манере Роберт. И вот теперь я гадала: не оно ли мужчинам и нравится? Может, и вы вопите? Воображала, как вы даете себе полную волю, наполняя комнату убийственными криками, возгласами исступленного восторга, граничащего с болью.

Я наблюдала, как вы с ним «занимаетесь любовью» – вы так это называли? – в вашем залитом лунным светом гнездышке, – пока я одиноко лежала в моей большой-пребольшой кровати, а из кабинета Роберта доносился какой-то скрип. Временами я чувствовала, что обращаюсь в вас, классную шлюху в затейливом белье, совращающую моего мужа вдали от его прискучившей жены. И тогда он занимался с нами любовью фанатично – безумно – в дешевом мотельном номере моего сознания – до тех пор, пока у нас не начинало саднить между ног.

Именно это и называется ревностью? Наверное. Кто знает? Для меня это было еще и родом – не знаю, – родом географического исследования. Я словно хотела обойти все то, чем казалась себе, углубиться в края неведомой боли, в земли, граничащие с унижением. Взгляните на меня! – это я, всадница беды.

По временам я думала о пляжах: мы с Робертом на пляже, солнце сверкает на песчаных наносах – другая жизнь. Роберт лежит на спине, опираясь на локти, худые, мускулистые ноги его перекрещены  в лодыжках, вода и небо отражаются в темных очках. Мечтательные женщины разгуливают по песку, разгуливают в его очках, – он всегда был неравнодушен к длинным женским ногам. Вроде ваших. На пляже он взирал на них с обожанием. Я была не против – ну, может, совсем немножко. Да нет, не совсем. И оба мы любили оглядывать людей сверху донизу, это у нам с ним хорошо получалось. «Твой тип» – говорила я, поводя подбородком в сторону какой-нибудь ногастой девахи в ленточном  бикини. И Роберт смеялся. Порой я впадала в беспокойство из-за моих ног, из-за того, что они недостаточно длинны. «Недостаточно длинны для чего?» – спросил он как-то. Типичный Роберт.