Текст книги "Безкожая (ЛП)"

Автор книги: Стивен Козеневски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Инстинктивно я тянусь к планшету – хочу открыть карту нашей старушки. Все забываю, что планшет потерян в космосе. Ничего страшного. Я всю жизнь прожила на этой посудине – как уже успел заметить тот тупой голос в голове, который сулит мне скорое полное безумие и которого я предпочитаю просто не замечать.

Закрываю глаза, пытаясь восстановить в памяти расположение отсеков. Нет. Бесполезно. Трясу головой. Смотрю на Джинни.

– Что за чертовщину я творю? – беззвучно шевелю губами.

Я когда-то бегала здесь, играла в салки и прятки. Я знаю каждый закоулок как свои пять пальцев. Могла бы и с закрытыми глазами справиться. Но поскольку я пока еще не спятила (хотя дело к тому идет), я держу их открытыми. Несколько раз трясу головой, пытаясь сориентироваться, прокручиваю в памяти каждый раз, когда бывала в этом конкретном коридоре. Я – космический волк, а не какая-нибудь станционная крольчиха или, упаси боже, планетная тетеря.

Так, поняла. Теперь я точно знаю, где нахожусь. Если бы ботинки не прилипали к полу и не казались тяжелее миллиона килограммов, я бы, возможно, чувствовала уверенность. Но ничего страшного. Это как идти по пояс в снегу – хотите верьте, хотите нет, но я это испытывала во время одной из немногих вылазок на планету. Мама Рианнон была – была – большой любительницей лыж, и "пудра", по ее словам, на Лахинити была что надо.

Я продвигаюсь довольно быстро, учитывая обстоятельства. Джинни подпрыгивает рядом – то впереди, то позади, то сверху, всегда там, где лучше всего может осветить путь. Это входит в ее прямые обязанности. Я останавливаюсь только раз – услышав далекий звук. Это не может быть безкожая, если только они не превратились из чудовищных пиратов в крадущихся убийц. Может, это крыса – единственное существо на борту, которое могло бы заменить шар-светильник в качестве питомца, и единственное, кого никто не хочет заводить.

Ну вообще-то это неправда. И, если уж на то пошло, – несправедливо. У меня была подруга, которая держала крыс, но только пока ее мамы не узнали. Тогда было много крика и, подозреваю, много раздавленных крысиных черепов. Но я стараюсь думать только о хорошем, пока топаю по коридорам.

Медпункт уже близко. Я вижу его. И тут мне в лицо врезается – нет, не низкая балка и не торчащая ферма, поврежденная при первой атаке безкожих, – а плавающее красное пятно. Капля крови отскакивает от моего лица.

Что я точно знаю, так это то, что кровь должна падать вниз. Кровь капает, собирается в лужи, сочится, иногда течет ручьем. Если ее не остановить, оставляет пятна. Но всегда, неумолимо, она движется вниз. Впервые за эту короткую, как свечка, жизнь, это не так.

Я подношу палец к щеке – на нем нет крови. Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на свое отражение в иллюминаторе. Ни следа от кровавого шарика: ни пятна, ни кляксы, ничего.

Теперь, когда я смотрю сквозь прозрачное пластистальное окно на собственное отражение, я вижу за ним звезды – пугающе неподвижные. Всю свою жизнь я видела, как звезды безудержно срываются с мест, превращаются из крошечных точек в черной пелене ночи в световые полосы.

Те немногие разы, когда я видела их неподвижными, – когда оказывалась на планете или – что еще хуже – на орбитальной станции вроде Илофта. В обычном режиме «Синий» почти никогда не останавливается. Теперь, когда он остановился, он кажется мертвым.

Неподвижные звезды и пляшущая кровь. Мир перевернулся. По крайней мере, мой мир.

Нет. Если я упаду духом, безкожие победят. Нужно двигаться дальше.

Я отворачиваюсь от жуткого зрелища неподвижных светил и возвращаю внимание к искрящейся плазменно-алой капле. Она не одна. Сестра-капля парит в полуметре слева. У той тоже есть подружка, а за ней – другие.

Словно по ниточке, я следую за ними – капля за каплей – вдоль по коридору. Мне страшно увидеть, куда они ведут, но я напоминаю себе: нельзя стоять на месте. К счастью, пока что темный голос Фальшивой Ли Мин, который выдает себя за мой собственный разум, не вернулся. Я победила его, если слово "победила" здесь уместно. Если я снова замру – как те звезды снаружи, – я погибну, и не одной из тех бесчисленных смертей, которые я давно приняла как свою возможную судьбу, – нет, меня просто зверски разорвут на части. А если буду двигаться дальше, может и выживу. Скорее всего, все равно погибну, но хотя бы смогу отсрочить это на день, или на месяц, или на сколько там получится.

Я громко вздыхаю. Мрачные мысли. Темные, извращенные мысли для девушки моего возраста. По крайней мере, так сказали бы мои мамы. Правда в том, что у меня часто бывают мрачные сны и я тоскую по своему детству. Звучит глупо, не правда ли – восемнадцатилетняя тоскует по своему "детству"?

Может, и глупо, но я все равно это чувствую – возможно, даже острее, чем взрослые, потому что помню детство гораздо отчетливее. Я однажды ходила босиком по траве – это было восхитительное и потрясающее ощущение. Тогда я была на планете, со всей этой тоской – вращаться вокруг одинокого солнца и смотреть, как остальные звезды замерли на месте. Но то чувство – прохладная оранжевая трава, еще влажная от утренней росы, под ногами – стоило всех неудобств. С тех пор я так больше не делала. Воспоминание об этом заставляет меня снова почувствовать себя юной. Бывали времена, когда на мне не висело столько обязанностей – главная из которых сейчас: выжить.

Нет, у взрослых нет монополии на ностальгию.

Все расширяющаяся кровавая тропа в конце концов приводит меня к приоткрытому шлюзу – судя по всему, источнику кровавого шторма. Пузырьки все еще вылетают из щели – хаотично, в трех измерениях.

Я не могу открыть шлюз, но и отойти от него, бросить и двинуться дальше – тоже не могу. Мгновение растягивается – горизонтально, вертикально, по осям X, Y и Z – в бесконечность. Реальность исчезает в одном ударе сердца, и наконец я снова способна двигаться – движимая в очередной раз животным инстинктом выживания.

Втянув живот, я проскальзываю в щель шлюза – с детским страхом, что если потревожить ее, будут куда более серьезные последствия; будто мои преследователи бродят с рулетками и микрометрами в поисках малейших следов моего присутствия. Я стою, глаза – как блюдца, рот открыт, в ужасе от того, что вижу.

Мимо проплывают куски тел – идеально ровными квадратами. Вот кисть, аккуратно отделенная от запястья по прямой линии. Вот куб бедра – разрезанный до кости, с одной стороны все еще волосатый и неровный, но остальные пять граней – идеальные прямые углы, вырезанные прямо из плоти. Я думаю о кукле, собранной из кубиков, облепленной пластилином и вылепленной в идеальную кукольную форму, даже раскрашенной, а потом все кубики вытащили – куски пластилина так и остались на них. Это лучшее сравнение, которое я могу придумать для этого кошмара.

Мимо проплывает кусок ее лица. Я знаю эту женщину. Это была корабельная медсестра – та самая, которая сделала меня частичным киборгом. Ее имя... было... черт... Когда-то это была очень важная информация. Когда-то это было для меня целым миром – имя женщины, которая собиралась меня оперировать. Ее имя было солнцем и луной, альфой и омегой моего испытания в медпункте. Но сейчас я не смогла бы его вспомнить, даже если бы мне заплатили.

Мое любопытство удовлетворяется мгновение спустя совершенно случайно – мимо проплывает ее отрубленное правое плечо. К нему все еще крепится кусок грудной клетки, а к ребрам – обрывок лиловой больничной формы. Маленький белый прямоугольный бейдж, приколотый к форме, напоминает мне имя медсестры.

Ханна. Я чуть не произношу это вслух. Оно уже вертелось на языке, но теперь снова осело в мозгу. Мне до боли хочется выдохнуть это слово губами и языком – но стук сзади заставляет меня замереть в тишине. Звук доносится из кладовки у кормовой переборки. Я – космический волк. Звук крыс знаком мне как собственное сердцебиение. И это – не крыса.

Из кладовки льется свет, отбрасывая длинную желтую трапецию на пол медпункта. Мне кажется странным, что лампочка в кладовке медицинских принадлежностей питается от отдельного источника, не как весь корабль, но, похоже, это так. Хотя, если подумать, куда вероятнее, что безкожая принесла с собой светильник. Я внезапно вспоминаю о своем собственном мобильном источнике света.

Я хватаю Джинни из воздуха, засовываю под рубашку, чтобы приглушить свет, и вожусь, пока не нахожу кнопку, которая выключает ее совсем. Джинни вздрагивает, но не возражает – потому что она машина и не способна ни на какие возражения, несмотря на всю ту жизнь, которую я для нее придумала.

Я разворачиваюсь, чтобы выскочить обратно в открытый шлюз, но оттуда доносится приглушенный, далекий гул голосов. Они идут! Конечно идут. Это же медпункт, а они – безкожие, смертельно больные пациенты, ставшие пиратами ради лекарств и пропитания. Я прижимаюсь к переборке. Из кладовки снова доносится стук – напоминание об опасности, которая уже таится здесь, в медпункте.

Я – между молотом и наковальней. Это конец. Никакого выхода. Все. Конец пути. Конец дороги. Вечный сон. Крышка.

Ты уже забыла, зачем сюда пришла, малютка?

Ты не настоящая.

Нет вообще ничего настоящего. Все вокруг, что твой сопливый мозг (если он вообще у тебя есть) считает реальностью – просто его собственные глюки.

Не. Помогает.

Нет. Возможно, нет. Но я пытаюсь помочь. Позади – сковорода, впереди – огонь. Но какой у тебя вообще был план?

Спрятаться в капсуле анабиоза. Но сейчас это хрен получится, правда?

Придерживайся плана, малютка.

Я сжимаю зубы. Наверное, лучше не вдумываться, почему мое собственное подсознание – если только это не какой-то до сих пор необнаруженный телепатический паразит – постоянно называет меня "малюткой". Если уж тебя унижают, то это могла бы делать хотя бы какая-нибудь дрянь снаружи, а не кто-то у тебя в голове?

Из кладовки доносится лязг.

– Ага!

Я понимаю, что не стоит делать выводы только потому, что я не узнаю голос – на корабле десятки людей, которых я не узнаю по голосу, – но черт возьми, это звучит точь-в-точь по-безкожевски. В голосе – жестокость и скука.

Смотрю направо. Я была в медпункте всего несколько раз. Даже профилактические осмотры стоят непозволительно дорого, так что мамы избегали их как только могли. Но я знаю достаточно, чтобы догадаться: большие предметы, похожие на гробы, из черного хрома – скорее всего, капсулы анабиоза. Для корабля размером с «Синего» полдюжины – достаточно.

С тоской я понимаю, что слышу разговор двух безкожих в коридоре. Они приближаются.

– Ванесса нашла ящик гранатов в трюме.

– И что мы с ними, черт возьми, будем делать?

Ну и чего ты замерла? Не тормози.

Фальшивая Ли Мин, возможно, права. Я поднимаю ногу – но не могу опустить. Боюсь что громко стукнет, а я сейчас буквально в пределах слышимости трех преследовательниц: двое сзади, одна впереди.

– Сок?

– Фу, ненавижу гранатовый сок. Такой, сука, кислый, бля.

Я наклоняюсь и нажимаю клавиши на ботинках. Крошечный экран – к счастью, бесшумный – загорается, и я нажимаю всего три кнопки. Пока моя дрожащая рука это делает, кажется, что прошел час. Но на самом деле – всего несколько секунд, просто чувство времени растянулось из-за обострившихся инстинктов.

– Зато полезно. Много витамина С. Ты знаешь, что Сарк всегда говорит про витамин С.

– Да и черт с ним, с витамином. Все равно терпеть не могу.

Электромагниты в моих ботинках отключаются с глухим стуком. Достаточно тихим – надеюсь, – чтобы ни один из преследователей не услышал. Теперь я, как и иссушенные останки медсестры Ханны, парю. Более того, я парю прямо среди ее кусков. Я тянусь вверх, отчаянно отбиваясь от квадратного куска того, что раньше было, судя по всему, ее левой ступней.

– Кто там? – раздается новый голос.

Этот третий голос принадлежит безкожей внутри кладовки. Мое сердце пропускает удар. Она, должно быть, услышала, как отключились мои ботинки. Но мой ужас утихает (ненадолго), когда одна из безкожих в коридоре откликается.

– Это Кали, а кто же еще? – отвечает та, кто не любит гранатовый сок.

– И Кегли, – добавляет ее спутница.

Я пытаюсь выровняться в воздухе. Безнадежно. Без опоры, от которой можно оттолкнуться, я просто кручусь и кручусь. Я тянусь к ближайшей переборке – и понимаю, что она уже вне досягаемости, хотя всего мгновение назад я кралась вдоль нее. Мне не за что ухватиться.

У меня нет времени. В щели шлюза появляются тени. Мне конец. Я тянусь вниз, чтобы снова включить магнитные ботинки. Может, я смогу проскочить мимо безкожих, когда они войдут – застану их врасплох и убегу.

В магнитных ботинках? В этих колымагах не побежишь. И вообще показываться им на глаза – ужасная идея.

Да знаю-знаю!

Моя рука касается пола, когда я тянусь вниз, и я понимаю, какая же я дура. Невесомость превращает игровую площадку из двух измерений в три. Мне не нужна переборка, чтобы оттолкнуться. У меня есть пол. Я сильно толкаю себя в сторону черных гробов-капсул. Третья слева, на удивление, открыта, и у меня нет больше времени мешкать. Мелькает мысль: может, безкожая в кладовке заметила, что одна из шести открыта, но мне остается только надеяться, что она забудет или не заметила, когда входила.

Она выходит сейчас, а ее подруги заходят. У меня екает внутри, я хватаюсь за верх капсулы – чуть не пролетаю мимо. Пальцы едва цепляются за угол открытой крышки, и я подтягиваю себя внутрь. Как можно тише закрываю крышку над собой, но мое движение вперед останавливается, только когда я со всей силы бьюсь левым локтем о внутреннюю стенку капсулы. Ослепительно-белая боль вспыхивает в мозгу – на мгновение я ничего не слышу и не чувствую.

Три пиратки уже заканчивают разговор, прежде чем я прихожу в себя и снова начинаю нормально дышать.

– ...святое разорение, – говорит Кали, – и что у них тут есть?

Ее голос звучит искаженно, будто издалека, хотя я знаю, что три пиратки ужасно близко. Оглядываюсь вокруг. Я не слышала щелчка, но похоже, что крышка капсулы анабиоза заперлась сверху.

Кажется, здесь нет никакого управления. Я проклинаю себя – надо было уже включить анабиоз. Но у меня не было времени, и я даже не знаю, можно ли активировать капсулу без второго человека. Впрочем, все это могло бы быть бессмысленно, если бы безкожие просто уволокли все капсулы с собой – что они почти наверняка и сделают. Но сейчас меня волнует не это.

Сейчас меня волнует, что пространство здесь... маленькое. Тесное. Я дергаю себя за воротник.

Та, кого еще ни разу не назвали по имени – та, что рылась в кладовке, – отвечает:

– На каждом гребаном корабле "ЭйджинКорп" одно и то же. Голые стены, пара бутылок антибиотиков и пара ящиков обезболивающего. Но глянь на вот это.

Я слышу гул энергетического оружия, включающегося в режим резака, затем жужжание и треск. Я принюхиваюсь в поисках характерного запаха озона, который неизменно сопровождает такой лазерный луч, – но не чувствую ничего. Моя труба, похоже, герметична. Это объясняет искаженные голоса и звуки. Не в анабиозе, я, по сути, заперлась в герметичном гробу с несколькими кубометрами воздуха – и сколько я продержусь, неизвестно.

Не паникуй, малютка.

Я не паникую. Я просто... я больше не хочу здесь находиться.

Ладно, вот что мы сделаем. Ты слушаешь?

Пристыженная, я не отвечаю.

Тебе просто нужно немного воздуха. Вот и все. Чуть-чуть воздуха – и все будет хорошо.

Да. Фальшивая Ли Мин права. Именно это мне и нужно. Немного воздуха, чтобы дышать – и я в полном порядке.

Итак, вот что ты сделаешь. Тихо, настолько медленно, чтобы ты даже не замечала движения, начни тянуться к защелке.

Здесь темно. Сквозь маленькое круглое окошко – оно было бы на уровне лица, если бы я лежала – просачивается крошечный лучик света. Я не вижу защелки, про которую говорил мне голос в голове. Черт. Пальцами ощупываю стенки капсулы, отчаянно ища защелку. Что-то тыкается мне в живот.

Костный мозг превращается в ледяную воду, я не могу дышать. Сердце колотится так быстро, что, кажется, выпрыгнет из груди. Но тут я опускаю взгляд и с ужасным смущением вспоминаю о Джинни. Обычно я отдаю ей команды голосом, но сейчас, очевидно, не время. Я нащупываю ее редко используемую панель управления и включаю самый слабый свет, какой только могу найти.

В крошечном пятне света Джинни выглядит обиженной – мол, поглядите только как с ней так обращаются, – и мне хочется утешить ее, но я вспоминаю о бесчисленных причинах, почему сейчас это было бы глупо и ужасно: она всего лишь машина, у нее даже нет искусственного интеллекта. С другой стороны – в уже не-темноте я замечаю маленькую пластиковую защелку.

Я могла бы просто схватить ее и...

Нет. Я не говорила «схватить». Я сказала: настолько медленно, чтобы ты даже не замечала, начни тянуться к ней.

– Это охуенно! – говорит та, что назвалась Кегли.

Я не уверена, что значит прозвище "Кегли". Я знаю, что в боулинге десять кеглей, может, это отсылка к тому. Или они имеют в виду канцелярские кнопки. Или швейные булавки. И с какой стати меня это сейчас волнует?

– Это ты так разделала медсестру? – спрашивает Кали, которая, кажется, здесь за главную или по крайней мере самая напористая из этой банды, обрывая мой разогнавшийся поезд мыслей.

Ладно. Вернемся к делу. Моя рука касается защелки. Я замираю.

Хорошо. Теперь так же медленно, как ты только что сделала, просунь пальцы под защелку и начни потихоньку тянуть вверх. Если ты напрягаешься – значит, делаешь слишком много.

Я киваю. Наверное, неправильно слушаться голос в голове. Но пульс уже не такой бешеный. Дыхание чуть более нормальное. Если Фальшивая Ли Мин – это защитный механизм, то, видимо, он работает.

– Ага, – отвечает Безымянная, – она, считай, сама на это напросилась. Я просто спустилась сюда переписать добычу, а она выбегает, размахивает этим резаком, как лучевой винтовкой. Я просто дала ей в живот и отобрала. Она никогда раньше не получала в живот – я это сразу поняла. Прикиньте, она плакала. А потом я показала ей, что такое настоящая резка.

– Латальщица будет в бешенстве, что ты ее так разделала, – говорит Кали.

Предполагаю, что Безымянная отмахивается от ее опасений. Даже если бы я могла их видеть сквозь крошечное окошко, мне слишком страшно смотреть.

– Она была бракованным товаром. Сама себя приговорила, когда попыталась порезать меня.

– А что ты делала здесь без подстраховки? – это Кегли.

Моя рука встречает сопротивление. Еле заметное. В моей голове картинка: защелка издает звук, такой громкий, что эхо разносится по всему «Синему» и слетаются все безкожие, как мотыльки на пламя.

Не ускоряйся. Не борись с ней. Тише едешь – дальше будешь.

Я киваю. Меня никто не слышит. Звуков пока не было. Я чувствую то же раздражение, когда пытаешься языком выковырять застрявшее между зубами зернышко. Мне хочется, чтобы защелка открылась – но и не хочется, потому что в этой бесконечности времени, пока она не открывается, я в безопасности. Как только она щелкнет – я окажусь на виду, голая и кровоточащая, как в день рождения.

Безымянная безкожая что-то бормочет – видимо, обижена.

– Ну, я не просто так тут прохлаждалась. Сарк велела мне прийти.

– Я вот, например, помню, – Кали, насколько я могу судить по искаженному звуку через капсулу, говорит с насмешкой, – что она велела тебе обчистить левый борт, иначе она протащит твою задницу под килем до правого.

Меня передергивает от этого разговора. По правилам "ЭйджинКорп" килевание строго запрещено. Но безкожих не связывают ни корпоративные уставы, ни курсы по этике. А после долгого рейса в глубоком космосе даже у лучших корпоративных директоров могут слегка крыши поехать от власти. Одна из великих легенд на «Синем» гласила, что Старую Тесс, корабельную повариху, однажды протащили под килем от носа до кормы – по приказу особенно жестокого и распоясавшегося директора. Единственным доказательством были красные рубцы на ее коже – верный признак вспышечного обморожения от прямого контакта с вакуумом.

Единственный раз, когда я оказывалась в вакууме, была полностью экипирована в рабочий скафандр и пристегнута к инструктору на обязательных ежегодных внекорабельных тренировках. Нас выдерживают максимум три секунды. И я каждый раз ненавижу это вспоминать. Должно быть, это ужасно – когда тебя пристегивают к тросу и тянут на половину окружности «Синего», все время в вакууме, и при каждом рывке ты бьешься о корпус.

От левого борта до правого – самый короткий путь – и то достаточно плохо. Это можно проделать за пятнадцать секунд, прежде чем женщина потеряет сознание. Но от носа до кормы – это уже подлое наказание. Хотя большую часть времени женщина будет без сознания, это почти наверняка приведет к эбулизму, удушью и пузырькам крови в сосудах. Другими словами – смертный приговор. Как Тесс пережила такое, никто не знал.

Когда мне было восемь, Ли Мин, Нэнси Грейстоун и еще несколько девчонок тянули жребий, кому спрашивать Тесс о ее килевании. Естественно, выпало мне. Я едва могла говорить, но стояла в столовой с подносом, задерживая очередь, и смотрела на нее, пока она наконец не спросила, что еще мне нужно, а я спросила, каково это – когда тебя протаскивают под килем.

Смеясь, добрая старая женщина ответила, что однажды случайно пострадала от вакуума при кухонной аварии, что это не было сделано намеренно. Она сказала, что ее спасло то, что она выдохнула весь воздух из легких, и что я должна слушать внимательно на ежегодных тренировках, потому что спасатели успели вовремя, и не всем так везет. Но еще более жутким было то, что она рассказала: она чувствовала, как кипит слюна во рту. Этот образ никогда не покидал меня.

– Она просто так подкалывает меня, – отвечает Безымянная. – Мы со Сарк – вот так.

Я не вижу, но предполагаю, что она скрещивает пальцы.

– Ничего подобного, – отвечает Кали, с явным удовольствием унижая подругу. – Она тебя ненавидит. Сарк никогда не сказала о тебе ни одного доброго слова. И если ты думаешь, что она шутила насчет килевания – поверь мне, не шутила.

Протяни вторую руку и прижми защелку.

Что? Прижми? Она вот-вот откроется!

Именно. Прижми ее другой рукой.

Как бы это ни пугало, Фальшивая Ли Мин пока не подвела. Я протягиваю руку и прижимаю защелку с другой стороны левой ладонью.

– Никто на самом деле так не делает, – говорит Безымянная – по-моему, обиженно.

– Я бы не была так уверена, – отвечает Кегли. – Не забывай, что случилось с Лилиан.

– Ну, это было не килевание, – возражает Безымянная, – ее просто выбросили в космос.

– Терминология тут не самое важное, – фыркает Кали.

Защелка расшатана. Она не щелкнула. Не издала ни звука. Но она открыта. Я вздыхаю с облегчением. Я почти чувствую вкус свежего воздуха.

Не надо.

Что?

Не распахивай ее резко.

Я всего лишь хотела открыть на десять сантиметров.

Я знаю, что ты «всего лишь хотела». Не делай этого.

Тогда какой смысл был во всем этом, если ты не даешь мне вдохнуть?

Кали снова говорит, отвлекая меня от голоса в голове.

– Тебя еще с нами не было, когда мы перехватили тот горняцкий корабль «Хестл», который шел в Тафра-Нэлл. Помнишь, Кегли?

Кегли восхищенно свистит.

Возьми шнур Джинни.

Что?

Ты слышала. Возьми шнур Джинни и обмотай вокруг защелки.

Мне грустно, что я не додумалась до этого – или, может, додумалась? – но это разумно. Шнурок, которым мой верный светильник крепится к поясу, легко обматывается вокруг механизма защелки, удерживая ее открытой. Джинни снова выглядит оскорбленной, но я напоминаю себе: она не настоящая, у нее нет личности, сколько бы лет я ни убеждала себя в обратном.

А теперь выключи свет.

Я делаю глубокий вдох, как перед погружением в воду. Мне не хочется, но я неохотно отключаю Джинни.

– Астероидный крекер, – продолжает Кали. – Знаешь такой. Большая круглая хреновина на термоядерном двигателе вместо сингулярного. Если накинуть кольцо на достаточно маленький астероид, то реактивной струей сжигает всю породу, и остаются только металлы и самоцветы. Такие пилоты должны быть отличниками.

– Или психопатами, – добавляет Кегли.

А теперь просунь мизинец в щель.

Серьезно?

Только посмей использовать другой палец – я устрою тебе аневризму.

Ты правда так можешь?

Хочешь проверить?

Не хочу. Я начинаю просовывать мизинец в щель.

– Короче, эта телка была просто зажигалка. Я имею в виду, ты бы ее видела. Ну, знаешь, как они обычно делают: бегают и прячутся, или если совсем крутые – пытаются блефовать?

– Ага... – неуверенно соглашается Безымянная.

– О, погоди, я вспомнила эту историю, – говорит Кегли. – Это та, которая предложила сама сбыть товар за нас?

С выключенной Джинни я трепещу от того, что мое отчаянное ковыряние мизинцем впускает в капсулу крошечную полоску света. Впервые я могу разглядеть женщин, от которых прячусь. Все трое парят в небольшом круге – точнее, в треугольнике, наверное. Их колени согнуты, весь вид напоминает морских коньков, но для них невесомость – не просто образ жизни, а единственный способ оставаться живыми.

Кали, как я догадываюсь, касается пальцем носа, показывая, что Кегли правильно помнит. Кали примечательна тем, что из всех троих у нее еще остались волосы. Не все, конечно, но длинная жиденькая белокурая прядь. Думаю, это, должно быть, неудобство при передвижении в невесомости, но среди большинства раковых больных, составляющих субкультуру безкожих, тем, кто имеет волосы, наверное, завидуют.

– Да, я знала, что ты вспомнишь, Кегли.

Кегли – самая тощая из троих, скелет в прямом и переносном смысле. Я слышала истории о безкожих, смотрела голофильмы о них, даже изучала на обязательных занятиях, но ничто не подготовило меня к тому, чтобы увидеть одну из них вблизи. Болезнь Кали видна явственно. Ее щеки впали, предплечья забинтованы, кусочков кожи на голове не хватает, но в остальном она могла бы быть обычным космическим волком. Кегли уходит в противоположную крайность.

Едва ли сантиметр кожи все еще держится на ее телесной основе. Даже просто паря в воздухе, она окружена тонкой дымкой крови. Я могу только представить, в какой агонии она была бы, окажись в обычной гравитации и сделай хоть шаг. Учитывая, что она – освежеванное, высушенное мясное существо из моих самых темных кошмаров, я поражаюсь, насколько беспечно двое других разговаривают с ней. Но для них это, наверное, просто обычная жизнь, правда?

Та, чьего имени я до сих пор не знаю, по чистой жути внешности находится где-то посередине между подругами. У нее полностью отсутствует нос. Я не знаю, с какой медицинской целью удаляют нос или симптомом какой болезни является отсутствие носа.

Она, как и Кегли, голая, но ее тело больше похоже на лоскутное одеяло. У нее сохранилось много собственной кожи, и даже целая грудь, но большие куски ягодиц и ног просто отсутствуют, а предплечья замотаны бинтами, как у Кали. Еще один бинт обматывает ее голову – я полагаю, там тоже чего-то не хватает.

Вот она – пестрая команда ночного кошмара.

– Да, – продолжает Кали, – мы ее взяли тепленькой. Всю ее команду вынесли при ударе. Даже не пришлось брать плазменные резаки к переборкам, если можешь в это поверить. Эта гребаная телка просто открывает шлюз, руки вверх и говорит...

Кегли вступает. Я впервые вижу, как движется ее безгубый рот. Это мрачная пародия на здоровые человеческие движения. Мне неприятным образом это напоминает кукольную анимацию, которую я смотрела в детстве.

– Леди, я хочу оказать вам услугу! – говорит Кегли, подражая пилоту, про которую они рассказывают.

– Почему я никогда не слышала эту историю раньше? – спрашивает Безымянная.

– Потому что ты никому в пизду не нужна, – выплевывает Кали. – Но можешь послушать сейчас. Можешь поверить, что эта телка заявила, будто за ее груз мы не получим нормальных денег, и что лучше бы мы отпустили ее дальше в Тафра-Нэлл, и там она продаст все сама?

– И как она себе это представляла? – спрашивает Безымянная.

Кали пожимает плечами.

– Она сказала, что знает всех торговцев, и все такое, а после вернется, и поделится с нами. Мол, пятьдесят процентов от сделки после продажи стоит больше, чем весь груз целиком на черном рынке.

Так, у тебя все хорошо получается?

Что... что ты имеешь в виду?

Ты получила немного воздуха. Немного света. Пора снова закрыть трубу.

Я энергично мотаю головой.

Нет, нельзя. Они услышат.

Все будет нормально. Я проведу тебя. Я же пока не подвела, правда?

Может, это будет тот самый случай. Вдруг в этот раз ты ошибаешься?

Я – это ты, глупышка. Я – та твоя часть, которая все делает. Та, у которой не леденеют кишки, когда нужно действовать. Так что просто продолжай мне доверять.

– И как отреагировала Сарк? – спрашивает Безымянная.

– Как думаешь, тупица?

Безымянная склоняет голову набок.

– Можешь выебать мне мозг, если хочешь, Кали, но тут пятьдесят на пятьдесят. Либо она сразу переломала телке ноги, либо ей понравилось, и она согласилась.

– Она тебя сделала, Кэл, – говорит Кегли, немного отвлекшись от разговора и листая медицинский журнал.

Кали пожимает плечами.

– Да. Ладно. Это было первое. Или второе. Бля. Я вечно их путаю. Какое куда?

– Я запоминаю так: "второе" – оно же "следующее", потому что идет следом, – говорит Кегли.

– Тогда это... это было...

Пальцы Кали танцуют в воздухе, и она, кажется, пытается в уме вычислить дифференциальное уравнение. Наконец она вскидывает руки.

– Да в жопу. Я просто расскажу, что сделала Сарк. Та пилотесса сбежала. Я бы сразу могла сказать, что она свалит. Утащила все. Вот это была наглость. Я имею в виду, мы с тобой знаем Сарк, знаем, как она слушает свое нутро, следует за эмоциями. Мы знаем, когда ее можно испытывать, а когда нет. Но можешь ли ты представить, имея всю свою кожу, смотреть в ее рябое, блядь, лицо и врать, врать и улыбаться?

Из моей капсулы раздается тихий сигнал. В шоке я ничего не делаю. Контейнер все еще открыт на ширину мизинца. Я задерживаю дыхание. Поглощенные своей историей, безкожие, кажется, не заметили звука.

– Знаешь, что меня в ней бесит? – спрашивает Безымянная. – Видела когда-нибудь, как десятилетний ребенок ловит крыс, а потом отрезает им лапы и все такое? Этот взгляд абсолютного безразличия к страданию? У Сарк всегда такой взгляд. Вы, девчонки, не настучите на меня за такие слова?

– Не, – говорит Кегли, – что происходит на вылазке, то остается на вылазке.

– Именно таким взглядом она посмотрела на ту пилотессу с астероидным крекером, – сказала Кали, – будто та была крысой в капкане.

Она замолкает. Остальные тоже молчат. Похоже, они уже видели своего лидера в подобном приступе раздражения. Капсула снова издает сигнал. Я задерживаю дыхание. Где же Фальшивая Ли Мин с гениальным советом, чтобы спасти меня?

– Так она ее протащила под килем? – подсказывает Безымянная.